Рыжая опасность

Эндрю опоздал на двадцать минут. Дэйчи уже включил настольную лампу (библиотекарь, добрая женщина лет пятидесяти, дала ключ и строго наказала «не мусорить и не кричать»), разложил распечатки, маркеры и таймер на телефоне. За окном стемнело, и в старом здании библиотеки было холодно — батареи ещё не включили, потому что сентябрь, «рановато». Эндрю ворвался, как ураган: распахнул дверь так, что она ударилась о стену, и замер на пороге, весь мокрый. Пот ли? Дождь? Оказалось — и то, и другое. Волосы прилипли ко лбу, худи промокла насквозь, на веснушках блестели капли. — Пёс соседский сожрал мои кроссовки, — рявкнул он вместо приветствия. — Представляешь? Они не новые, но это были МОИ кроссовки. Он их разгрыз. Я вышел во двор, а этот клыкастый ублюдок сидит и жуёт подошву. Дэйчи смотрел на него. Эндрю был зол — по-настоящему, с дрожью в руках и с покрасневшими ушами. Но под этой злостью Дэйчи видел усталость. И ещё что-то, похожее на слёзы — но нет, Эндрю не плакал. Он просто дышал слишком часто и сжимал кулаки. — Садись, — сказал Дэйчи и подвинул стул. — У нас всего час. Таймер уже идёт. — Слушай, прилизанный, мне не до… — Садись, Эндрю. Что-то в голосе Дэйчи — ровное, не терпящее возражений — заставило Эндрю замолчать. Он сел. Скинул мокрую худи (под ней оказалась серая футболка с вытянутым воротом, и Дэйчи на секунду отвлёкся на ключицы — острые, бледные, с разбегающимися веснушками) и уставился на распечатки. — Мы начинаем с 1840-х годов, — сказал Дэйчи. — Реформы Александра II. У тебя три минуты, чтобы написать всё, что ты помнишь. Всё, даже если кажется глупостью. — Ничего не помню, — буркнул Эндрю, но ручку взял. Старую, обгрызенную, ту самую. Дэйчи включил таймер. Эндрю написал три строчки: «Освободил крестьян. Судебная реформа. Военные поселения вроде бы отменили». Вся фраза про военные поселения была неверной — их отменили раньше, при Николае I. Но Дэйчи промолчал. — Откуда это? — спросил он. — Из какой-то игры на телефоне. Там был квест… ну, про Россию. Нужно было подписать манифест. Я запомнил. Дэйчи не сдержал улыбку. Совсем маленькую, только уголками губ. Эндрю заметил и напрягся — брови нахмурились, плечи поднялись к ушам. — Ты чего лыбишься? Думаешь, я тупой? — Нет, — сказал Дэйчи. — Я думаю, что у тебя очень хорошая память. И ты не безнадёжен. — Пошёл ты, — беззлобно ответил Эндрю, но сел чуть ближе. Дальше было… странно. Не так, как Дэйчи представлял. Он думал, что придётся объяснять всё с нуля, по десять раз повторять даты, и что Эндрю будет огрызаться каждые две минуты. Но Эндрю слушал. По-настоящему. Не перебивал, не смотрел в телефон (хотя тот лежал рядом), только иногда задавал вопросы — резкие, по делу. — А почему этот Александр вообще решил крестьян освобождать? Ему что, делать было нечего? — Потому что проиграл Крымскую войну, — терпеливо объяснял Дэйчи. — Понял, что страна отсталая. Если не освободить крестьян, промышленность не вырастет. — Промышленность… бред. Главное — людей жалко было или нет? Дэйчи помолчал. Эндрю смотрел на него в упор, и в этом взгляде было что-то детское — жажда правды, а не правильных ответов. — Наверное, жалко, — сказал Дэйчи. — Но больше боялся революции. — Понятно. Значит, как всегда: страх — лучший мотиватор. В этой фразе прозвучала такая горечь, что Дэйчи не нашёлся, что ответить. Через час, когда таймер пропищал, Эндрю знал основные даты, причины и последствия реформ. Он даже нарисовал на полях маленького крестьянина с цепями — ржаво-красным маркером. — Ты можешь рисовать, — заметил Дэйчи. — Могу, — буркнул Эндрю и захлопнул тетрадь. — Но это не пригодится. — Пригодится. Иллюстрации помогают запоминать. И кстати, ты ошибся про военные поселения. — Знаю. — Эндрю встал, надел мокрую худи (Дэйчи хотел сказать, что простудится, но промолчал). — Спасибо за занятие. Не жди меня в следующий раз, я сам подготовлюсь. — Я буду ждать, — спокойно сказал Дэйчи. — Вторник и четверг, шесть вечера. Они посмотрели друг на друга. Эндрю с вызовом, Дэйчи — ровно. В библиотеке было холодно, пахло старыми книгами и почему-то ванилью (может быть, у библиотекаря были духи). За окном шёл дождь, и капли барабанили по жестяному козырьку. — Упрямый ты, — сказал Эндрю. — Как баран. — И ты тоже, — ответил Дэйчи. Эндрю фыркнул, но это было похоже на смех. Настоящий, первый раз за всё время. Он ушёл, оставив после себя запах мокрой шерсти (или худи? Или это от волос?) и мятную жвачку. Дэйчи собрал распечатки, выключил лампу и долго сидел в темноте, глядя на дождь. Его сердце билось странно. Слишком громко. Слишком часто. Он не знал, что это значит. Но знал, что хочет увидеть Эндрю снова.