Завоз

Матч закончился двадцать минут назад, а у Аня всё ещё горели уши. Не от беговой дорожки, не от криков трибун, не от адреналина, который до сих пор пульсировал в висках. От злости. Потому что награду «Лучший игрок матча» отдали не ему. Он вёл эту игру. Он раздавал пасы, как профессионал, просчитывающий действия соперников на десять ходов вперёд. Он принял фол на себя, чтобы Генсуха потом закатил тот самый гол. Он выгрыз этот матч зубами, кожей, каждой гребанной мышцей. И вся аналитика, все гребаные комментаторы, все чаты — все кричали, что завозом сегодня был Стопбан. Но статуэтку вручили Эксайлу, который просто забил пару голов с навеса, пока Ань разрывал поле на части. Несправедливо. Стример сидел на скамейке в раздевалке, натянул футболку обратно — мокрую, прилипающую к телу, — и пытался перемотать бинт на левой руке. Там была ссадина, не очень глубокая, но противная — после одного падения, но он встал через секунду, только потряс кистью и побежал дальше, даже не глядя на рассечённую кожу. Болело. Но не так, как внутри. Пальцы плохо слушались — мелко дрожали после матча, после адреналина, который схлынул и оставил после себя только пустоту и тупую боль в костяшках. Бинт сползал, и Ань со злостью дёргал его, пытаясь затянуть потуже. Рядом на скамейке валялись его бутсы — одна на боку, вторая под скамейкой, — и наколенник, который он совсем недавно снял. Воздух в раздевалке был тяжёлым — пахло потом, газоном, резиной и ещё чем-то противным. Лёша сидел через два места, пил воду и смотрел на черноволосого парня с лёгкой усмешкой. — Ты чего такой хмурый? — спросил он, откручивая крышку бутылки и делая глоток. Горло двигалось размеренно, спокойно — Кореш не выдохся, он вообще редко выдыхался. — Играли же круто. Ты тащил, все тащили, один гол Генсухи чего стоит. Что не так? Его голос звучал как из ваты — далеко, приглушённо. Ань не хотел говорить. Не хотел объяснять, что у него горит под кожей, что статуэтка, которую унесли другие, жжёт сильнее ссадины на руке. Что он не для того пахал весь матч, чтобы кто-то другой вышел забирать его награду. — Забудь, — буркнул парень, затягивая бинт зубами. Ткань была солёной от пота, и он поморщился. Лёша хотел что-то добавить — уже открыл рот, даже наклонился вперёд, чтобы положить руку ему на плечо, — но в этот момент дверь раздевалки открылась, и внутрь шагнул Данил. И воздух в комнате изменился. Брюнет замер с открытым ртом, потом медленно закрыл его и откинулся обратно на скамейку, наблюдая. Ань даже не поднял головы — но кожей почувствовал, как напряжение в комнате спрессовалось в тугой комок. Данил был ещё в игровой форме — фиолетовая футболка сборной стримеров прилипла к груди и плечам, обрисовывая каждую мышцу, каждое движение. Шорты сидели низко на бёдрах, гетры сбились к щиколоткам, бутсы он держал в руке за шнурки, как трофей. Русые кудри, рыжеватые на свету, прилипли к вискам и лбу, несколько прядей упали на глаза — он не откидывал их, не поправлял. На лице — усталость пополам с чем-то ещё. Сосредоточенность. Или решимость. Глаза — карие — скользнули по комнате, задержались на Кореше на секунду, потом на Ане. И там, в глубине, зажглось что-то тёмное. — Лёш, выйди, — сказал он. Голос ровный, даже вежливый. Но в нём была сталь, которая не предполагала возражений — как будто дверь закрылась бы сама, даже если бы парень проигнорировал его просьбу. Алексей перевёл взгляд с Данона на Стопбана, приподнял бровь — вопрос, усмешка, понимание — и молча поднялся. Хлопнул Данила по плечу, проходя мимо, прихватил свою бутылку и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Щёлкнул замок — или показалось. В раздевалке стало тихо. Очень тихо. Только вода капала из душевых где-то в соседней комнате — кап, кап, кап — и гулко стучало сердце. То ли после матча. То ли от того, что Данон смотрел на него так, будто хотел съесть. Изучал. Раздевал. Взгляд скользил по мокрым волосам, по футболке, которая облепила тело, по бинту на руке, по пальцам, которые всё ещё дрожали. Ань чувствовал этот взгляд каждой клеткой. — Что? — спросил он, не поднимая головы. Продолжал возиться с бинтом, хотя тот уже был затянут нормально — просто нужно было чем-то занять руки. Или спрятать лицо. — Пришёл поздравить команду? Так мы проиграли, если ты не заметил. Вон, кубок уже у них. — Мы не проиграли, — Данил шагнул вперёд. Бутсы глухо стукнули о резиновый пол. Ещё шаг. Ещё. — Для меня мы сыграли вничью. И ты был лучшим. Стример усмехнулся — горько, с вызовом. Наконец поднял взгляд, и в этом взгляде была игла. Острая, холодная, защитная. — Лучшим? Тогда почему эта хрустальная херня у них? — Потому что они тупые и не умеют считать, потому что это шоу Эксайла в конце концов, — Лазарев подошёл вплотную. Встал прямо перед ним, заслоняя свет ламп, которые горели под потолком. Теперь Ань видел только его — плечи, грудь, лицо, глаза. Чувствовал его запах — пот после матча, газон, которым пахли все после поля, дезодорант и что-то своё, особенное, от чего внутри всегда переворачивалось. — Я видел, как ты играл. Все видели. Твои фиты, твои пасы, твои подкаты. Как ты принял тот фол — когда мог увернуться, но не ушёл, чтобы Генсуха забила. Как ты раздавал игру. Ты был везде, Ань. Ты разрывал поле на части, пока они просто доигрывали. Каждое слово падало тяжело, как камень. Данон не говорил — выплёвывал. Жёстко, честно, без капли фальши. И от этого становилось трудно дышать. — Не забил, — бросил черноволосый, отводя взгляд. Потому что не мог смотреть в эти глаза. Потому что они говорили то, что он хотел услышать, а это было опасно. — И что? — парень наклонился, положил руки на спинку скамейки по обе стороны от стримера — справа и слева, заключая его в клетку из своих рук и своего тела. Азиат оказался запертым. И не хотел вырываться. — Ты сделал больше, чем любой забивший. Ты — был чуть ли не сердцем этой команды, понял? Ты — тот, кто тащил, пока другие просто бегали. И тот, кто вручал награду — мудак. Потому что он не смотрел на поле. А я смотрел. Ань поднял взгляд. Смотрел снизу вверх, чувствуя, как чужая тень накрывает его, как тепло чужого тела обжигает через ткань футболки. Вблизи Данон был ещё красивее — влажная кожа блестела при свете ламп, на скулах — лёгкий румянец после игры, губы покраснели от ветра и, может быть, от того, что он их кусал. Глаза — тёмные, глубокие, в них не было спокойствия. Только голод. Не на победу. На него. — И зачем ты пришёл? — спросил Ань, чувствуя, как голос становится тише, как уходит из него колючесть, оставляя только что-то уязвимое и открытое. — Сказать мне это? Он знал, что это не так. Но нужно было услышать. Данил медленно обвёл взглядом его лицо — губы, скулы, глаза — и ответил. Не словами. Взял его за здоровую руку, за запястье, где бился пульс, и потянул вверх, заставляя встать. — Я пришёл наградить тебя, — сказал он, и в голосе появилась хрипотца. — По-настоящему. Стример встал. Ноги были ватными после матча, но удержали. Они оказались лицом к лицу. Ань чуть ниже — всего на несколько сантиметров, но этого хватало, чтобы смотреть снизу вверх. Грудь почти касалась груди. Он чувствовал, как быстро бьётся чужое сердце — или это его собственное отдавало в рёбра? Провести пальцами по его груди, чтобы проверить? Он не решился. — И как ты хочешь меня наградить? — спросил он с усмешкой — той самой, развязной, за которую донатили и кричали. Но внутри всё дрожало. Пальцы, голос, колени. Данил не ответил. Он просто поцеловал его. Резко, жадно, как будто не мог больше ни секунды. Как будто ждал этого весь матч — все эти чуть больше девяносто минут, пока они бегали по полю, а он смотрел и не мог отвести глаз.  Губы рыжеволосого были горячими, чуть солёными от пота, пахли мятной жвачкой и травой. Он вцепился пальцами в чужой затылок, притягивая ближе, не оставляя пространства для дыхания, для сомнений. Ань охнул в его губы — от неожиданности, от того, как сильно, как требовательно. Вцепился здоровой рукой в его футболку, скомкал ткань на груди, притягивая к себе ещё ближе. Чужие губы двигались медленно, но напористо — он пробовал его на вкус, изучал, заставлял отвечать. Язык скользнул внутрь, и вьетнамец застонал — тихо, сдавленно, чувствуя, как по телу разливается жар. От губ к шее, от шеи ниже, к животу, к бёдрам. Он забыл о ссадине, о матче, о награде — только эти губы, этот язык, эти пальцы, сжимающие его затылок. — Идём, — выдохнул Данон, отрываясь от его губ. На секунду — только чтобы перевести дыхание. В глазах темно, губы красные, влажные. — Куда? — Ань не узнал свой голос — низкий, хриплый, чужой. — В душ. Там никто не ходит. Данил потянул его за руку через раздевалку. Мимо скамеек, на которых валялись бутсы, гетры, наколенники. Мимо чьей-то забытой бутылки с водой — она стояла на полу, и Ань чуть не споткнулся, но его парень придержал его за талию. Мимо открытых шкафчиков с формой, с полотенцами. В комнату с душевыми кабинками — серый кафель на стенах и полу, белый свет ламп, запах хлорки и мыла. Холодно. Но внутри горело. Данон завёл его в самую дальнюю кабинку, захлопнул дверь — хлипкую, пластиковую, почти невесомую, — и снова прижал его к стенке. На этот раз спиной к кафелю. Холод обжёг лопатки через мокрую футболку, и Бао Ань вздрогнул. Данил накрыл его своим телом — горячим, большим, закрывая от всего. — Ты даже не представляешь, как я хотел это сделать, — сказал он, целуя его шею — жадно, с напором, проводя языком по влажной коже, наверное, оставляя следы. Потом по ключице, открытой вырезом футболки. Потом плечо, через ткань. — Весь матч. Когда ты бежал, когда падал, когда вставал и не смотрел на рассечённую руку. Когда подошёл к угловому и задрал руку, и футболка задралась, и я увидел твою талию — тонкую, бледную, такую, что пальцы сводило. Я чуть не забыл, что мы играем. Я смотрел только на тебя. Голос срывался, становился ниже. Парень чувствовал его дыхание на своей коже — горячее, прерывистое. И не мог вымолвить ни слова. — Дань, — только и выдохнул он, запрокидывая голову. Плитка была холодной, тело горело, и от этого контраста кружилась голова. — Знаешь, чего ты заслужил? — Данон отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Те были тёмными, почти чёрными — зрачки расширились так, что карих радужек почти не было видно. — Ты заслужил намного больше, чем хрустальный кусок стекла, который будет пылится у него на полке. Ты заслужил, чтобы тебя трахали до тех пор, пока ты не забудешь их фамилии. Чтобы ты не вспомнил об этой дурацкой награде завтра утром. Чтобы ты помнил только меня. Слова падали тяжело, горячо. Ань смотрел в эти глаза — без защиты, без колючек. Кивнул. — Тогда приступай, — сказал он, и в голосе не было вызова — только желание. Чистое, как этот кафель. Громкое, как капли воды. Данон опустился на колени. Стример замер. Он не верил. Данил — с его ростом, с его плечами, с его властным голосом — стоял перед ним на коленях. На холодном кафеле раздевалки. В игровых шортах и гетрах. Смотрел снизу вверх как на что-то своё. Принадлежащее. Долгожданное. — Что ты делаешь? — прошептал черноволосый. Пальцы дрожали. — Награждаю тебя, — ответил тот, стягивая с него шорты вместе с бельём. Ткань скользнула по бёдрам, упала на пол. Член Аня был уже твёрдым, пульсировал в такт сердцу, и когда прохладный воздух коснулся его, он вздрогнул. Данил обхватил его рукой — горячей, сильной, с мозолями на ладонях от турников и штанг, — и провёл большим пальцем по головке, собирая каплю смазки. Медленно. Наслаждаясь. — Смотри на меня, — сказал он. Не попросил — приказал. Ань смотрел. Смотрел, как рыжеволосый наклоняется, как его губы — покрасневшие после поцелуя, чуть припухшие — касаются головки. Как он открывает рот, проводит языком по кругу, дразнит. Как берёт его в себя — медленно, глубоко, до самого основания. — Блять, — выдохнул стример, ударяясь затылком о кафель. Плитка была холодной, но он ничего не чувствовал. Только чужой рот — горячий, влажный, тесный. — Данил… Тот не ответил — его рот был занят. Он двигался ритмично, то ускоряясь, то замедляясь, играя языком по головке, касаясь зубами — едва-едва, так, чтобы мурашки бежали по коже. То погружался глубоко, почти до горла, заставляя Аня выгибаться.  Азиат вцепился здоровой рукой в его волосы — мокрые кудри обвивали пальцы, мягкие, упругие, — и застонал, не сдерживаясь. Звук отражался от кафеля, множился, казался громче, чем был на самом деле. Поэтому Ань приподнял другую руку, закрывая рот, приглушая стоны, которые не мог сдерживать. Вода где-то капала. Кап, кап, кап. А Данил продолжал — то медленно, то быстрее, то снова медленно, сжимая, сводя с ума. Ань чувствовал, как оргазм поднимается откуда-то из-под живота, как напрягаются мышцы, как всё тело тянет в одну точку. — Я сейчас, — прохрипел он, пытаясь отстраниться парня назад, но Данон держал его за бёдра, не отпускал. И… ускорился. Глубже. Ритмичнее. Ань закусил руку, чтобы не заорать. Зубы впился в кожу, и он чувствовал солёный вкус пота и ещё что-то, может быть, легкую боль, которая сейчас была ничем, по сравнению с поступающим оргазмом. И кончил. В чужой рот — сильно, содрогаясь всем телом, зажмурившись так, что под веками вспыхнули искры. Данил не отстранился. Принял всё. Проглотил. Вытер губы тыльной стороной ладони — и только потом поднялся на ноги. — Это только начало, — сказал он, и в голосе появилась хрипотца. Хрипотца, от которой у черноволосого подкосились колени. Ань убрал руку и, сквозь полуприкрытых ресниц, посмотрел на его губы, — покрасневшие, влажные, чуть припухшие, — и чувствовал, как внутри всё сжимается от желания. Только что кончил — а уже хотел снова. Хотел больше. — Ты садист, — выдохнул он. — Только для тебя, — Данил поцеловал его — глубоко, медленно, со вкусом, от которого парень почувствовал себя насквозь. Свой вкус. На его языке. — Повернись. Но Ань не повернулся. И Данон не настаивал. Вместо этого он скользнул рукой под чужое колено, приподнял его ногу, сгибая в колене, и прижал его спиной к кафелю — плотнее, крепче, так, что между ними не осталось воздуха. Нога Аня оказалась на уровне бедра Данила, колено почти касалось его талии, слегка обвивая её. Парень вцепился здоровой рукой в его плечо, раненую положил на другое, прижимая Данона ближе. Плитка холодила спину, а грудь горела от прикосновения к горячей футболке. — Держись за меня, — сказал Данил. Ань обхватил его за шею — крепко, как за спасательный круг. Нога дрожала, подвешенная в воздухе, но тот держал её под коленом, не давая упасть. — Тебе не больно? — спросил рыжеволосый, кивнув на его раненую руку. — Мне сейчас может быть больно только от того, что ты медлишь, — ответил Ань, и в голосе не было колкости — только нетерпение. Данон усмехнулся — коротко, согласно — и опустил свободную руку между ними. Шорты упали на пол. Пальцы — скользкие от смазки, которую он достал из кармана, — видимо, планировал этот разговор, видимо, знал, чем всё кончится, — коснулись входа. Ань вздрогнул. Не от холода — от предвкушения. — Расслабься, — сказал Данил, вводя один палец. — Я расслаблен, — выдохнули ему в ответ, хотя плечи были напряжены, а пальцы впивались в чужое плечо до боли. Но тело слушалось — мышцы раскрывались, поддавались. — Похоже на то, — хмыкнул рыжеволосый в ответ и добавил второй палец. Азиат замер. Чувствовал каждое движение — как пальцы двигаются внутри, растягивают, находят нужное место, нажимают. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Кафель холодил спину, вода капала где-то рядом, а в ушах стучала кровь. Данон растягивал его недолго — Ань был слишком возбуждён, чтобы терпеть долго, — и когда два пальца вошли свободно, он убрал их, надел презерватив (надо же, подготовился, чёртов стратег), смазал себя и пристроился у входа. Прижимая парня к стенке плотнее, чтобы тот не сполз. — Посмотри на меня, — сказал он, и голос стал низким, почти угрожающим. Ань посмотрел. Данил вошёл — резко, глубоко, до самого основания. Парень откинул голосу и вскрикнул — не от боли, от неожиданности, от того, как хорошо, как правильно, как будто его тело ждало этого момента весь этот долбанный вечер. Нога, подвешенная на чужой руке, дёрнулась, колено сжалось, но парень удержал её. — Блять, Дань, — выдохнул он, прикусывая футболку, которую натянул ему рыжеволосый. Зубы впились в ткань, чтобы не закричать — потому что вокруг могли быть люди. И потому что звук, который рвался из груди, был слишком громким, слишком откровенным. — Тихо, — Данон обхватил его за открытую талию свободной рукой, прижимая к себе, придерживая, входя ещё глубже. — Терпи. Я тебя награждаю, значит, будешь терпеть, пока я не разрешу. Он начал двигаться — жёстко, ритмично, каждый толчок отдавался в позвоночнике, в кафеле за спиной, в том месте, где их тела соприкасались. Ань закусил футболку сильнее, чувствуя, как ткань намокает от слюны. Стоны всё равно вырывались — тихие, сдавленные, почти звериные, как у раненого зверя, который получает не боль, а удовольствие, слишком сильное, чтобы молчать. — Ты так хорошо меня принимаешь, — прошептал Данил ему в шею, целуя влажную кожу, проводя языком по солёной от пота линии, потом поднимаясь к мочке ухо, слегка прикусывая её. — Как будто создан для этого. Специально для меня. Ань не мог ответить. Только мычал в футболку, чувствуя, как оргазм нарастает снова — быстро, неумолимо. Пальцы впились в чужое плечо — наверное, останутся синяки. Хорошо. Пусть остаются. Парень ускорился. Одна рука держала его ногу, сгибая сильнее, открывая ещё больше, другая — сжимала талию, поглаживая её, ягодицы, не давая отстраниться. Он входил глубоко, резко, почти грубо, и от каждого толчка у черноволосого темнело в глазах. Пот заливал лицо, смешивался со слезами — от напряжения, от переизбытка чувств. — Давай, — выдохнул Данил. — Кончи для меня. Хочу почувствовать, как ты сжимаешься. Хочу знать, что ты мой. И парень кончил — от его голоса, от его рук, от его ритма. Всё тело содрогнулось, колено подогнулось, и Данон придержал его за талию, не давая упасть. Спазмы накрывали волнами, и Ань чувствовал, как Данил внутри него — как он напрягается, как входит ещё глубже, замирает на секунду, содрогаясь от собственной разрядки. Они стояли так несколько секунд — тяжело дыша, прижавшись друг к другу, под шум воды, которую кто-то забыл выключить в соседней кабинке. Азиат всё ещё кусал футболку. Данил уткнулся лицом в его влажные волосы. — Выдохни, — сказал он. Ань разжал зубы. Футболка упала обратно на грудь — мокрая, измятая, с отпечатками зубов. — Ты меня чуть не задушил, — прошептал он. — Ты справился. Данил вышел из него — медленно, осторожно, — опустил ногу Аня на пол, проверил, стоит ли тот. Тот пошатнулся, но удержался. Данил снял презерватив, завернул в салфетку и убрал — всё чисто, ничего не оставил. Потом повернулся к нему, взял его лицо в ладони — бережно, почти нежно. Посмотрел на него — влажного, раскрасневшегося, с закусанной губой, на которой выступила капля крови, и мокрыми глазами. — Ты — завоз, — сказал он, касаясь большим пальцем щеки Аня. — Моего сердца. — Слишком пафосно для раздевалки, — усмехнулся парень, но в голосе не было колкости. Только усталое, тёплое счастье. — А я и не в раздевалке. Я серьёзно. Ань посмотрел на него — на его русые кудри, разметавшиеся по лбу, на его глаза, в которых не было спокойствия, только нежность и что-то ещё, глубокое, что он боялся назвать. И назвал бы, если бы умел. — Душ? — спросил он. — Душ, — кивнул Данил. Он включил воду — тёплую, почти горячую, — и они встали под струю. Черноволосый развернулся и прислонился спиной к чужой груди — там было тепло, надёжно, как дома. Вода стекала по его телу, смывала пот и грязь. Данон аккуратно отмотал бинт, промыл ссадину гелем для душа — Ань шипел, но терпел. Когда они вышли — чистые, мокрые, уставшие, — Данил протянул стримеру полотенце. Сухое, чистое, пахнущее кондиционером. — Это моё, — сказал он. — Ты всё продумал, — усмехнулся тот, вытирая волосы. — Я всегда всё продумываю, когда дело касается тебя. Они оделись — наскоро, не глядя, — собрали разбросанные вещи, закинули бутсы в сумки. Вышли из спорткомплекса через боковой выход, чтобы никого не встретить. В коридорах было пусто — только их шаги отражались от стен. В машине было тепло. Сиденья — кожаные, мягкие, пахли кофе и чем-то древесным. Данил завёл двигатель, включил обогрев — вечер был холодным. Азиат откинулся на сиденье, положил раненую руку на чужое колено — просто чтобы касаться. Большим пальцем водил по ткани джинсов, чувствуя тепло мышц под ними. — Дань, — сказал он. — Мм? — Спасибо. За награду. Рыжеволосый усмехнулся, взял его руку, поднёс к губам и поцеловал — туда, где ссадина пряталась под свежим бинтом. — Ты её заслужил, — сказал он. Машина выехала с парковки и растворилась в ночном городе. За окном мелькали фонари, вывески, силуэты прохожих. Ань закрыл глаза и почувствовал, как парень сжал его пальцы — крепко, уверенно, не отпуская. Футбольный матч остался позади. С его несправедливостью, с его усталостью, с его победой, которую никто не заметил. Кроме одного человека. И этого было достаточно.