Рецепт на помешательство

      Стрелка настенных часов тикает раздражающе-ровным звуком. Почему-то именно сегодня этот монотонный шум раздражает до скрипящей в пальцах ручки.       Эндрю Миньярд вдыхает полной грудью, откидываясь на спинку кожаного кресла. Зрение плывёт, и приходится проморгаться, стянув очки. Перед глазами — бесконечные данные, которые он должен внести в карты до конца смены, а сдохнуть хочется уже сейчас. Господи, а ведь ему всего тридцать.       Позвоночник хрустит первым снегом, когда Эндрю встаёт, потягиваясь. Он бросает ненавидящий взгляд на часы, мечтая скинуть их со стены нахрен, чтоб не тикали. Такими темпами у него глаз начнёт дёргаться в такт.       В кабинете немного душно, и Эндрю приоткрывает форточку, позволяя холодному порыву скользнуть внутрь, всколыхнув мелкие бумажки на столе. Он успевает слегка размять ноги, когда покой прерывается знакомым тоном.       — Мистер Миньярд, к вам пациент.       Рене не заходит в кабинет полностью, лишь её лицо и холодный блонд волос выглядывают из-за двери, почти тут же исчезая. Её ехидный тон вызывает закатывание глаз и тяжелый вздох. Он знает, что будь у подруги минутка, она бы обязательно потратила её на подначивание. Эндрю даже благодарен расписанию — сейчас как раз обход, и в ближайший час медсестры будут носиться по палатам. Слава всем существующим богам, потому что шуточки Рене он бы сейчас не вынес. Ему нужно готовиться к более изощрённой пытке.       Эндрю успевает поправить халат и волосы, и в момент, когда он надевает очки, раздается короткий стук, предвещающий его нервный срыв и ворох едва живых бабочек в желудке. Дверь распахивается, являя дьявола во плоти.       Эндрю давит желание слезть под стол и притвориться, что здесь никого нет, в зародыше. Лишь тяжёлый вздох, сотрясший плечи, сдержать не удаётся.       — Какие жалобы сегодня, мистер Джостен?       Он поднимает взгляд, поправляя успевшие немного съехать на кончик носа очки, и прищуривается, подперев подбородок ладонью. Главное не забывать про дыхание.       У входа, активно переминаясь с ноги на ногу при явном переизбытке энергии, топчется парень, сжимающий в пальцах ярко-оранжевый шарф. Синяя ветровка расстегнута и обнажает зелёную толстовку. Сочетание... интересное. Если такую безвкусицу вообще можно назвать интересной. Но к подобному гардеробу своего особенного, как его прозвала Рене, пациента, он успел привыкнуть.       Эндрю не сдерживает еще одного вздоха, когда Нил уверенно проходит вперёд, занимая стул для посетителей и выглядя так, словно пришел к себе домой. Учитывая частоту его посещений, кабинет Эндрю и впрямь можно назвать его вторым домом. Взгляд Нила моментально опускается куда-то на стол, за что ему тихое, чистосердечное "спасибо".       Эндрю знает, куда он смотрит, и всё равно рефлекторно скользит глазами вниз. На столе ничего, кроме пары чужих карт, мелкой канцелярии, оставшейся с заполнения бумаг, и его сцепленных рук.       — У меня это... — слегка растягивая слова, словно в полусне, бормочет Нил, всё также не поднимая глаз. — Синдром запястного канала. Я художник, помните же?       Эндрю на мгновение прикрывает глаза, мечтая раствориться и отгородиться от всей ситуации. Ещё бы ему забыть такое.       Нил Джостен — проклятие, настигшее месяц назад, и тот абсурдный день он не забудет никогда.

***

Месяц назад

      До конца смены ещё час, и мысленно Эндрю уже выстраивает свой маршрут. Сначала автомат с кофе на первом этаже, рядом со стойкой регистрации. После комната отдыха медсестёр на втором, чтобы стырить у Рене пару ирисок, которые она покупает специально для него, и попрощаться. Конечный пункт — собственный кабинет, который уже должен был проветриться после того не особо хорошо пахнущего парня с жалобами на...       — Могу я нарисовать ваши руки?       Эндрю замирает в моменте, уже готовый щелчком пальцев отправить окурок в урну. Лишь многолетняя жизнь с братом, у которого в подростковом возрасте была крайне поганая привычка выпрыгивать из всех углов и пугать, не дала ему позорно подпрыгнуть. Чужой тон, дрожащий то ли от колющего ноябрьского ветра, то ли ещё от чего, раздается совсем близко.       Он рефлекторно поднимает глаза, пока едва соображающая после рабочего дня голова пытается осознать услышанное.       Перед ним, видимо, несчастный, сбежавший из уличного цирка. Широкие джинсы, заляпанные краской так, что это нельзя назвать даже немного симпатичным, распахнутое пальто на два размера больше и криво завязанный шарф с эмблемой какой-то футбольной команды.       Это что такое?       Эндрю уже думает просто дать бедолаге мелочи и свалить по-тихому, когда парень шмыгает носом, вынуждая поднять взгляд ещё выше.       О, дерьмо.       Эндрю готов простить этот ночной кошмар всемирно известных модных домов. Всплеск васильков в чужих радужках сияет энергией и чем-то бесовским. Настоящее голубое пламя, взвивающееся вверх безумием, не иначе, перерастает в темно-рыжее, что россыпью кудрей падает на глаза.       — Так можно?       Эндрю моргает, едва чувствуя, как всё ещё дымящийся окурок обжигает замерзшие пальцы. Порыв ветра, ударивший в лицо, обдувает спину незнакомца, донося до Эндрю тяжёлый запах масляной краски. В мозгах щёлкает. Художник.       Он не знает, какого черта этот парень подошёл именно к нему, но знает одно. Это может стать проблемой, с которой Эндрю сейчас не готов столкнуться. Не после такого морально тяжёлого дня.       — Нет.       Он даже не слушает сбивчивый лепет, летящий в спину, когда отворачивается и, наконец избавившись от окурка, быстрым шагом возвращается в больницу. Главное не оборачиваться, иначе велик шанс передумать.       Бесовщина, не иначе. Так думает Эндрю, когда сидит в своём кабинете десять минут спустя, пока на языке тает приторный ирис, смягчающий горечь эспрессо. К его печали, сахар в пакетиках закончился, а сбитый с толку произошедшим, он совсем забыл попросить у Рене сахарницу. Сейчас спускаться обратно на второй этаж совершенно не хочется.       И он ещё не знает, что не ошибся, потому что в тот день маленькое, но смертоносное для его нервной системы проклятие твердо решило добиться своего.

***

      Уже на следующий день этот парень, Нил Джостен, пришёл на приём, неся какой-то бред про судороги в руках, при этом выглядя таким уверенным в своих словах, что Эндрю и правда был вынужден провести осмотр. В конце которого написал на листе с рецептом одно короткое "симулянт" и попросил не задерживать очередь. Которой, к слову, даже не было, потому что у них всё строго по записи.       Нила это, впрочем, не обидело. Наоборот, расплылся в улыбке, отбрасывая волосы с глаз, и стрельнул хитрым взглядом, обещая прийти ещё. Эндрю тогда услышал, как треснул хлипкий пластик ручки в пальцах. Ещё минуту пялился в закрытую дверь, пока в голове крутился на повторе кадр, повторяющий довольную улыбку. Трепет в животе он списал на отравление.       И обещанное Джостен выполнил. Исправно приходил раз в три дня, принося с собой стойкий запах краски, растворителя и неизменный вопрос: "Можно нарисовать ваши руки?"       Эндрю отказывал. На что Нил, не меняясь в лице, всё с такой же широкой улыбкой описывал очередные признаки недомогания, в глаза заглядывая так выразительно, что Эндрю приходилось молиться о том, чтобы всё закончилось и вместе с тем продолжалось.       Эндрю мог бы пожаловаться охране. Мог бы отказать в приёме. Мог бы... да многое он мог, черт возьми, даже написать заявление о преследовании, но...       Не хотел. Никому не признается, даже Рене, которая моментально уловила происходящее, одними глазами прося подробностей. Не расскажет, что искал информацию о Ниле, часами разглядывая картины, выходящие из-под его руки. Искусством он особо никогда не интересовался, и уровень его рисования ограничивался "палка-палка-круг". Но чужие старания не мог не оценить. И не один Эндрю, если судить по тому, что картины Нила то и дело показывались на выставках и продавались за чертовски неплохие деньги. Но в самой большой тайне он сохранит, как надолго зависал на фотографиях с этих выставок, на которых мелькал сам Нил. В неизменно смешной одежде он сразу привлекал внимание, и не важно, как шикарна была картина на фоне. И это меняло всё.       Поэтому и сейчас, месяц спустя, он сидит, потирая висок, и с умным видом кивает на жалобы, украдкой бросая короткие взгляды на гребаное, противоречивое в каждой черте, произведение искусства.       — ...и ещё мизинец периодически немеет. Правый который. Нет, левый! Или какой вы бы хотели?       Нил подаётся вперёд, самым наглым образом упираясь ладонями в стол Эндрю, и в глаза заглядывает с таким участием, что где-то в диафрагме щемит. Надо бы провериться. Взгляд сам цепляется за кляксу краски на чужом воротнике. Жёлтая. Прям ядерно-желтая.       — Мне нет дела до ваших мизинцев, — сухо, но не совсем честно говорит Эндрю. — Вы здоровы. У вас нет синдрома запястного канала, как и всего того, на что вы жаловались в предыдущие разы. Нет артрита. Нет тендинита. Даже подагры, хотя уверен, едите вы всякую дрянь.       Нил выглядит обиженным, и его забавно скривившиеся губы ярко кричат об этом.       — Иногда я ем помидоры. И огурцы. Ну, всё то, что кладут в бургеры. Или яблоки покупаю. Кстати, можете сегодня, когда в четвёртый раз будете выписывать рецепт на магний, дописать запрет на сладкое? В последнее время подсел на шоколад с чили ужасно и...       — Я не буду ничего выписывать, — держись, Эндрю, осталось ещё немного. — Ваш приём окончен.       Повисает тишина, и Эндрю рискует бросить взгляд поверх очков. Нил сидит, широко распахнув глаза, и они кажутся комично огромными на его лице, усыпанном веснушками.       — А осмотр? Вы же даже не посмотрели. А если у меня всё-таки артрит? Я художник. Я умру, если рисовать не смогу. Эндрю, я правда умру.       По позвоночнику скользит искра, долетающая, кажется, до каждого нервного окончания в момент, когда Нил своим мурлыкающим тоном произносит последний слог его имени. Впервые. Не безликое "доктор" или чуть вальяжное "Мистер Миньярд". Просто Эндрю. Ещё и так уверенно, словно они знакомы год, а не месяц.       Плечи под рабочим халатом обжигает смущением. Плохой знак. Если пошли плечи, значит скоро и до ушей дойдёт. Но он не может сдержать эту реакцию, особенно когда вспоминает предыдущие разы, в которые проводил осмотр. По необходимости нарушая личное пространство, прощупывая сухие на вид руки и старательно пряча взгляд. Каждый раз — медленная пытка. Сладкая и вместе с тем душащая приторностью.       — Не называйте меня по имени, — всё, что в итоге может выдавить из себя, и даже довольно сносно хмурится, словно не у него сердце в грудной клетке заходится так, что ещё немного, и остановится от нагрузки.       — Но мы же не... — Нил оглядывается, словно только сейчас вспоминает, что они в кабинете, где по всем правилам нет места подобным взаимоотношениям между врачом и пациентом. — Не суть. Простите, доктор. Но вы всё равно ведь меня посмотрите, да? Потому что вам меня жалко.       И в глаза заглядывает, как щенок, получивший пинка. Эндрю с силой смыкает веки, чтобы не закатить глаза. Ему, если честно, больше себя сейчас жалко, потому что никогда ещё с таким не сталкивался, и барахтается в этой маленькой симпатии, как запутавшаяся в рыболовной сети черепаха.       — Мне никого и никогда не бывает жалко.       — Врете, иначе выгнали бы меня ещё на первом приёме, — мурчит, не иначе, Нил, и руки на груди складывает с видом победителя.       Эндрю открывает рот. Закрывает. Поправляет очки, вновь съехавшие вниз, и смотрит исподлобья, откинувшись на скрипнувшую спинку кресла.       — На вас нет жалоб, — выходит сквозь зубы, потому что черт бы побрал это рыжее недоразумение. — Вы не буйный, не пьяный и не наносите вреда, — почему-то опускает ту ситуацию недельной давности, когда Нил, воспользовавшись моментом, умудрился на чужой флюорографии подрисовать сердечко в лёгких, за которое без жалоб поймал подзатыльник, нарушающий главную клятву согласно Женевской декларации. — Я надеюсь, что вы просто пациент с соматоформным расстройством. Отказ в приёме будет считаться нарушением с моей стороны.       Он заканчивает свой короткий монолог, во время которого Нил непрерывно разглядывает его пальцы, и поднимает взгляд лишь тогда, когда Эндрю глубоко вдыхает.       — Звучит... — Эндрю не знает, что прозвучит дальше, но почему-то уже сейчас хочет удариться головой о стол, — сексуально.       О стол не бьётся, но ладонь ко лбу прислоняет, неверяще качая головой. Ему бы, по-хорошему, выписать рекомендацию на посещение психиатра, а не сидеть, чужие глаза мельком рассматривая. Нила его терзания, впрочем, не особо волнуют. Такими темпами Эндрю и сам попросит Би, свою приёмную мать, дать ему контакт какого-нибудь знакомого психиатра. Уже для себя.       — Расскажу своему коту, какой у меня изящный диагноз, — продолжает Нил бубнить мечтательным тоном, — ещё и поставленный таким роскошным специалистом. Можно ваши руки нарисовать, кстати?       — Нет, — моментально обрубает Эндрю, словно этого и ждал. — А вашему коту плевать.       Нил на это снисходительно машет ладонью:       — Он просто ещё с вами не знаком. Акварель классный, особенно когда не спит на моем мольберте. Я его сгоняю, а он обратно, представляете?       Эндрю не представляет. У него вообще аллергия на кошачью шерсть, но сообщать он об этом не собирается. Немного, но всё же зная Нила, его откачивать придётся. Такое-то горе... Эндрю, и не сможет прийти к нему, посмотреть на кота с таким глупым именем.       Стоп. О чем он вообще думает?       Эндрю не слушает дальше.       — Идите, мистер Джостен, и позовите следующего пациента.       — Эй, — Нил весь встряхивается, напоминая воробья, окунувшегося в весеннюю лужу. — У меня ещё подушечки пальцев покалывает, когда я в пол смотрю. Очень специфический симптом. Я в интернете читал, что это может быть признаком рассеянного склероза.       Эндрю чувствует, как дергается его глаз.       — У вас нет признаков рассеянного склероза.       — Откуда вы знаете? Вы не проверяли.       Нил приподнимается, и Эндрю рефлекторно вжимается в спинку кресла, когда парень, перегнувшись через его стол, вытягивает руку. Ладонь распахнута, пальцы чуть растопырены. На коже — не до конца отмытое пятно синей краски, пересекающее линию жизни, а на запястье блестит тонкий серебряный браслет со звездочкой.       — Проверьте, — шепчет Нил, в глаза заглядывая так пристально, что Эндрю приходится сглотнуть. — Молоточком.       Этот парень абсолютный псих, и после такого Эндрю самому нужно будет неврологическим молотком обследоваться. Основательно так.       Но он не двигается. Сидит неподвижно, уперевшись взглядом в чужое запястье, где на внутренней стороне голубой лентой выступает нить вен, и пытается понять, как вообще до такой жизни докатился. А ещё Эндрю поражён обрушившимся на него запахом. Всё та же краска, кофе и что-то ещё, чего раньше не улавливал. Ваниль. Эндрю руку готов поставить, что у Нила шампунь с ванилью. Потому что он странный. Из тех, кто покупает дешёвый шампунь, на котором нарисована клубника, а пахнет он ванилью.       — Уберите руку, — тон едва ли меняется, но Нил, словно гончая, тут же хватается за предоставленную возможность.       — А у вас уши покраснели, — с искренним удивлением протягивает он. — Доктор, это опасно?       — Да, — сжав зубы, хрипит Эндрю. — Опасно для вашей жизни, если вы сейчас же не сядете на место.       Нил садится. Но легче не становится, потому что Эндрю видит широкую улыбку, в которой растягиваются чужие губы. Голубые глаза сверкают россыпью лазуритов так ярко, что обычные очки хочется заменить солнечными. Эндрю хмурится, ероша волосы в попытке прикрыть горящие уши.       — Так значит... — сахарно тянет Нил, сомнительно меняя тему, — вы мне верите? Что у меня что-то болит?       — Я верю, — вздохнув, подводит итог Эндрю, — что у вас воспаление мозга. Идиопатическое. В последней стадии.       — Ой, а можно листочек? Я запишу. Так и скажу Кевину, когда он снова попросит попассовать ему.       Эндрю не хочет знать, кто, черт возьми, такой Кевин. Он просто дёрганным движением вынимает лист из стола, шлепая им по столешнице. Нил тут же хватает его, почти зацепив кончики пальцев, и, разочарованный своей неудачей, поджимает губы. Но, впрочем, тут же меняется в лице, принимаясь что-то чёркать.       Эндрю сжимает челюсти, уводя взгляд к окну. Пальцы беспрерывно барабанят по столу, отбивая ритм его сходящей с ума нервной системы. Слишком выматывающая пытка. Но какая же приятная.       — Готово, — чертовски довольным тоном извещает Нил, и зачем-то листок обратно протягивает.       Эндрю рефлекторно его принимает, опуская глаза, и в моменте понимает, как прокололся. На листе не только текст. Рисунок. Быстрый, с острыми линиями и резкими углами. Но несмотря на очевидную торопливость, несёт в себе узнаваемые черты. Эндрю видит на бумаге собственные руки и может только тупо моргать, растерянно опуская взгляд чуть ниже.       Диагноз: помешательство на красивых руках доктора Миньярда.       Рекомендованное лечение: позирование пациенту три раза в неделю.       Оплата лечащему врачу: ирис, фантики от которого пациент видит, и хороший кофе.       Эндрю хочет порвать лист. На маленькие, микроскопические кусочки, чтобы даже догадки не мелькнуло, что на нем было. И выбросить в мусорную корзину вместе с проклятым фантиком. Или сжечь. Да, так будет лучше. В пепле правды не найти точно. Но вместо этого...       Он вздыхает, поднимая взгляд.       — Ваш приём окончен.       Нил, что удивительно, даже не спорит, поднимаясь и накидывая на шею шарф. В его глазах — весёлые демонята, скачущие в самой глубине зрачков.       — Я на следующей неделе приду, можно? У меня в понедельник и среду выставка, но во вторник смогу.       — На выход, — повторяет Эндрю, не глядя, хватая ручку со стола.       — Вам во сколько удобнее? — Переминаясь, продолжает мягко выпытывать Нил. — Подойдёт между тремя и пятью часами? Но я могу и утром, если вы...       — Мистер Джостен.       — ...если вы предпочитаете утро. Вы жаворонок? Нет, — тут же поправляет себя Нил, — вы сова. Я видел, как вы дремали на крыльце во время обеда. У вас очень милый вид, когда вы спите. Как у моего кота.       — Джостен.       Нил замирает, улыбаясь так невинно, и глазами хлопает, как олененок. Даже руки примирительно вскидывает. Ну что за...       — Ухожу!       — Рецепт, — отрицательно качнув головой, говорит Эндрю, протягивая лист обратно.       Нил уже более искренне хлопает ресницами, с впервые мелькнувшей неуверенностью забирая листок.       Эндрю смотрит на него в упор, не желая упустить ни одной детали. И Нил не разочаровывает, когда роняет челюсть, заметно бегая глазами по строчкам.       Эндрю знает, что он там увидел. В самом углу, чтобы не задеть рисунок, на удивление аккуратным для врача почерком выведено:       Вторник, 15.00. Кофе с тремя порциями сахара и упаковка ириса. Опоздаешь, и до конца жизни будешь рисовать на стенах психиатрической клиники, направление в которую я тебе выпишу.       Нил поднимает глаза. Эндрю вынужден сглотнуть, потому что в чужих радужках такая искренняя радость, что кончики ушей снова начинают гореть. Ребра щекочет чем-то изнутри, и он судорожно пытается вспомнить, есть ли у него таблетки от изжоги.       — Я понял, — с, черт возьми, смущенной улыбкой и тихим тоном бросает Нил, тут же выскакивая за дверь.       Эндрю ждёт секунду. И ещё одну. А после стягивает очки и падает лбом на столешницу.       Заглянувшая позже Рене хихикает и не спрашивает, почему у коллеги вид такой, словно он одновременно подписал себе пожизненный приговор и выиграл в лотерее. Она просто ставит перед ним бумажный стаканчик с кофе и ворох ирисок, а после мышью выскальзывает из кабинета.       Эндрю остаётся лишь вздохнуть, закидывая в рот горсть сладостей, и уставиться в потолок. Он думает о ванили и следующем вторнике, ещё не зная, что уже в среду, после их прогулки, Нил явится в кабинет с видом брошенного котёнка и простуженным к чертям горлом, но будет улыбаться так счастливо, что Эндрю наплюет на собственные установки и нарушит все правила к чертям, целуя своего особенного пациента.