Поминки по Аккерману

Джексон

опытный капитан

заблудился

кругом – Титан

смотрит в видеоуловитель:

вдали

в мёрзлом песке

умирает десантник

один

среди метановых луж

видно – уже ничей

жизнь его истекает

как после дождя

стекает

вода в ручей

видимо, после бомбардировки

скорее всего, контуж

енный

кто такой

неизвестно

вокруг

только ангелы

так много

что мешают друг другу

на первый взгляд

им даже тесно

и роятся

роятся

наверх

восходя

      — Ну, могу я забрать его вещи? — Микаса стоит возле марлийца в военной форме.       — Можете им подтереться, — он небрежно протягивает ей завещание.       День сегодня солнечный. Микасе неистово жарит открытый затылок, она то и дело поправляет воротник платья и смотрит на поросячье-розовую грудь марлийца с жидкими кудрявыми волосами, выглядывающую из-под выреза рубашки. Её собственная шея скоро приобретёт такой же оттенок. Она складывает руки на груди и смотрит на свои ботинки.       Сегодня у неё не получилось выторговаться на рынке, голос опять предательски дрогнул, стало вдруг так стыдно, что она просит продать подешевле эти почти сгнившие овощи, и вот снова очередное унижение, только уже на пороге дома, у опечатанной двери — держи тебе подарочек, только ленточку не забудь перерезать. Из окна квартиры сверху кто-то с интересом вывешивает голову, ещё немного, и Микаса не против будет сыграть в Тётушку Салли.       Она снова переводит взгляд на марлийца, на его делано вежливую улыбку. Да, она вообще здесь никто, и адвокат, который должен был представлять её интересы, не забыл указать, что разрез глаз у Аккермана был нормальный.       Жан осторожно кладёт ей руку на плечо, он пристально смотрит на мужчину напротив, и так они и стоят, три изваяния, одно с бумагой в протянутой руке — марлийцы даруют островным демонам письменность.       Микаса так зла, что вибрирует воздух. Сквозь марлийское лицо проступает что-то знакомое, вероятно, одноглазое, да, да, промеж глаз, вот сюда, рисует он красную точку на переносице, и Микаса сжимает кулак прицеливаясь, но не может ударить капитана, пусть даже и воображаемого. Они с Жаном почти синхронно разворачиваются и уходят.       Микаса задумывается настолько, что когда рядом выхлопной трубой выстреливает грузовик с песком, она подскакивает. Она не заметила, как они прошли несколько кварталов. В руке мнётся завещание, она подставляет его ко лбу козырьком, чтобы глаза не слепило. Где-то вдалеке слышится банджо.

Какой одинокий день, и он — мой.

Оооо, это самый одинокий день в моей жизни.

      Ну и так далее.       Несколько суток на корабле даются ей уже не так легко, как раньше. Хорошо проблевавшись в первый день, она легла в койку, стараясь синхронизировать своё дыхание с качкой. Сойдя на берег она первым делом пошла есть и теперь съеденный с хлебом суп неприятно бултыхается в желудке. Она с отвращением смотрит на грязную мыльную воду, текущую между тротуарной плиткой, хватает Жана за рукав, и они быстро доходят до гостиницы.       В комнате она пересчитывает марки. Микаса жалеет, что не обменяла деньги в порту и пришлось весь день шляться по городу в поисках нормального обменника, пока их не услышал барыга с рынка и не предложил более приемлемый курс. Она сбивается со счёта и кидает пачку в сумку. Часть из этих денег всё равно принадлежит Леви — он благополучно забил на полагающуюся ему на острове пенсию, и в свой единственный приезд дал Микасе благословение тратить её, как вздумается. Треть денег ушла на кремацию, остальные две трети она потратит на незабываемый аттракцион завтра.       За окном виднеются длинные шеи портальных кранов. Подпираемые серыми локтями тучи перешли с горизонта наверх и теперь грозятся выблевать всю субтропическую грязь здесь. Тонкая игла между жановых пальцев касается дорожек — молчание помех перед песней заполняет комнату.

Это песня для кварталов пропылённых,

Это песня для бездомных и влюблённых,

Это песенка о том, что не вернётся,

Это песня о счастливых временах.

      Микаса и лицо-то его теперь толком не может вспомнить. Виделись пять лет назад, и вроде всё то же самое, но в гробу лежал уже другой человек, весь поседевший, если бы не шрам, Микаса и не узнала бы его. Леви сказал, ему без разницы в каком виде встречаться с чернотой. Поэтому она заворожённо смотрела, как огонь печи сжигал то, что когда-то она называла капитаном, а на выходе из крематория столкнулась с осуждающим лицом Оньянкопона.       Может, всё-таки не без разницы ему было, душа его не вознеслась, и бюрократическая машина требует с неё плату за его пропуск в ад.       Вечером Микаса с Оньянкопоном ещё раз наведываются к дому. Почти все вещи уже вынесли, возле калитки сидят несколько охранников, они узнают Оньянкопона и позволяют им пройти. Микаса проходит мимо рядов мебели, рассматривая вещи, на удивление, их довольно много. Они ещё не оценены, стоят вразнобой. Микаса поднимает глаза к дому, на втором этаже горит свет, там, где была квартира капитана, темно и пусто, вывороченные внутренности разбросаны по периметру двора. Оньянкопон хочет зайти внутрь, но его осаживает один из охранников.       — Нельзя, опечатано.       Оньянкопон кивает и возвращается к Микасе. Он тоскливо окидывает взглядом пустой книжный шкаф, книги сложены рядом на траве.

За два сольди — это песенка простая.

      Мебель, которая ровно и на своём месте стояла у капитана в квартире, теперь кажется ей незнакомой. Микаса просит Оньянкопона отвлечь охранников и подходит к письменному столу. Быстро роется в пустых ящиках, но ничего не находит, кроме пустой баночки из-под чернил.       Они приходят утром за полчаса до начала аукциона. У калитки уже стоит несколько человек, они курят и что-то обсуждают, Микасе не слышно даже обрывков разговора. Оньянкопон узнаёт в одном из пришедших хозяина квартиры. Он коротко его приветствует и отдаёт ключи.       Микаса замечает в стороне священника местного прихода. Он часто бывал у Леви в попытках обратить его в свою веру, но Микасе казалось — по большей части, чтобы поесть и языком почесать. Он стоит далеко, и когда из дома что-то выносят, приподнимается на носочках. Микаса широким шагом подходит к нему.       — Вы-то тут что забыли?       Святой отец вздрагивает.       — Я тут, чтобы не допустить совершения греха, Микаса. — Он видит, как скептически изгибаются её брови, и вздыхает. — У Леви было редкое издание нужной мне книги, думаю, я смогу его купить… — он чешет затылок.       Микаса начинает мысленно составлять список того, что она выкупит в первую очередь.       Их приветствует высокий мужчина в сером костюме. Он говорит Микасе, что вообще ему жаль, что так вышло, но что тут поделать, такие правила. Он, кстати, ведущий аукциона, рад познакомиться. Микаса не запоминает его имени.       Мужчина спрашивает, были ли они раньше на подобном мероприятии. Оньянкопон отвечает, что да, но в тот раз это были вещи его знакомой, которые продавал её супруг, потому что об этом она его попросила. Высокий мужчина в сером костюме пропускает его последнее предложение мимо ушей. Он объясняет простые правила: он озвучивает стартовую цену, если вы хотите эту вещь, то должны крикнуть своё предложение. Если он стукнет вашу цену молотком три раза — она ваша.       Микаса рассеянно слушает его. Она смотрит на начинающих подходить к калитке людей. Пожилые и не очень, женщины и мужчины, барыги и прохиндеи, любопытствующие и коллекционеры, оборванцы из лагеря и толстосумы, сколотившие состояние на перевозке строительных материалов из Парадиза и Хидзуру. Местные банкиры и маршалы, все они знали Леви — демона с острова, героя, остановившего Гул Земли, инвалида войны, странного друга Оньянкопона, соседа с плохим чувством юмора, рабочего, сажающего деревья, одноглазого грубияна. Микасе без разницы, кем для этих людей был Леви. Все они пришли раздербанить его квартиру и заодно посмотреть на экзотическую родственницу капитана. Возможно, она тоже продаётся сегодня.       Микаса смотрит на цены, написанные от руки на обрывках бумаги, и думает, что капитана ей придётся выкупать по частям. Она злится на свою сентиментальность и на то, что не может просто взять и оставить его с голой жопой в преисподней. Микаса могла бы плюнуть на это всё, подумаешь, из ума выжил, но нет, Леви сохранял ясный ум до конца своих дней, и если у капитана и были с чем-то проблемы, то точно не с циферблатами, полдюжины которых он каждый год рисовал своему лечащему врачу.       Высокий мужчина в сером костюме объявляет начало аукциона. Микаса с Конни и Оньянкопоном садятся в первом ряду, Жан устраивается в кресле позади неё. Хозяин квартиры выносит несколько стульев для тех, кто не поместился. Ведущий откашливается и ещё раз объясняет правила для всех, секретарь рядом с ним кивает на каждое его предложение.       Первый лот — оранжевая настольная лампа. Микаса даже не пытается перебить выкрикиваемые ставки, наблюдает за азартом двух мужчин и одной женщины. Лампа в итоге отходит какому-то молодому парню с туго обтянутой корсетом талией. Старомодная лампа для опоздавшего денди. Микаса ещё раз окидывает взглядом аккуратно расставленные возле дома вещи. Кроме мебели здесь полно личных вещей капитана, вплоть до инвалидного кресла. А что, одежда тоже продаётся, шёпотом спрашивает она у Оньянкопона. Нет, отвечает он, её я успел забрать, на белье сильнейшего Марли не заработает ни марки.       Микаса то ли фыркает, то ли смеётся. Следующие лоты — письменный стол и мягкое кресло — она пропускает.       Микасе вдруг очень хочется не быть здесь. Она впивается руками в колено, комкая платье, накладной карман с кошельком становится таким тяжёлым, ей кажется ткань сейчас порвётся. Она чувствует горячую руку Жана на плече, хочет смахнуть её и не может пошевелиться.       Жан купается в море недалеко от них. Когда он выходит из воды, с трусов падают крупные капли. Конни подаёт ему полотенце, но тот отмахивается, идёт широкими шагами к костру, проваливаясь ногами в песок. Они что-то жарят на огне, рыбу возможно, у Микасы платье пропахло дымом. Остановились почти под самыми железнодорожными путями, каждый час громыхает поезд, стол ходуном ходит, Конни начинает орать, чтобы остальные слышали его. Недалеко от них расположились морские котики, спины блестят маленькими торпедами под заходящим солнцем. Их жирное мясо пользуется популярностью на побережье, но поймать их не так уж и просто, даже сейчас. Они поднимают головы, каждый раз, когда проезжает поезд, а потом становится очень тихо, ветер уносит голоса в противоположную от берега сторону.       Микаса идёт вдоль моря, прямоугольные ямки от каблуков сразу заполняются водой. Вода без солнца кажется чёрной, у берега лежит длинная полоса водорослей, Микаса заходит чуть глубже, и они обхватывают её ноги. Это огромная масса может затянуть её целиком, так быстро, что никто и не заметит. Вдалеке мигает предупредительный огонь товарного судна.       Двадцатая что ли годовщина. Вновь согласилась покинуть остров и посмотреть на материк. Около побережья они поставили стол перед грузовиком, чтобы сильно не задувало. Позади виднеются зелёные строительные контейнеры. Как Леви вообще здесь живёт, ей непонятно.       Микаса садится рядом с ним на складной стул. К ним с опаской подходит собака, волнисто двигая выпирающим позвоночником. Леви чешет ей за ухом и отдает остатки своей еды.       — Подкармливаете её?       — Да, — откидывается он на спинку стула. — Можно будет съесть потом.       Микаса, уже было опустившись к собаке, медленно поднимает на него взгляд.       — Я пошутил.       — Да, я поняла. Просто… несмешно, как обычно.       Она слышит, как он фыркает, и поворачивается. Он неловко улыбается. Кажется, она впервые видит его зубы. Ровные ряды с желтоватым налётом от плохого чая и красными дёснами. Микаса задерживает на них взгляд, и они сразу уходят обратно под тонкие и сухие губы. В свете костра ей кажется, что лицо его ссохлось до черепа, туго обтянутого кожей. На дороге у пляжа столпились коровы, Микаса слышит истошный звук автомобильного клаксона.       Перед отъездом он отдал мне завещание, и больше я его не видела.       Генеральский автомобиль разгоняет зевак у калитки.       — Опоздал, блядь, — кряхтит военный, слезая с подножки. Он хромая проходит между стульями и плюхается на подставленное секретарем кресло. Ведущий вежливо его приветствует и говорит, что его лот ещё не продан. Генерал довольно хмыкает и схаркивает на землю вязкую слюну.       — Продолжим, — говорит высокий мужчина в сером костюме, — лот номер пять. Трость с костяным наконечником, стартовая цена четыреста марок.       — Пятьсот! Можно поближе посмотреть, там что-то написано? — мужчина со второго ряда приподнимается.       — Пятьсот раз. Нет, было время до этого.       — Пятьсот пятьдесят.       Микаса оборачивается на хриплый голос. Оньянкопон вздыхает, смотрит куда-то за забор. Микаса смотрит на рыжего бородатого мужчину. Он зло смотрит на неё в ответ.       — Пятьсот пятьдесят раз.       — Ничего в ней особенного нет, — рыжий переводит взгляд с Микасы на предыдущего ставочника, — но она крепкая. Не сломалась о мою спину, когда Аккерман с катушек сходил.       Раздаётся хохот.       — Прекрати, Фрэнк, — Оньянкопон складывает руки на груди, — не было такого.       — Пятьсот пятьдесят два.       — Это ты не видел просто. Знаешь как лупасил? Могу синяк на спине показать. От этого орудия убийства надо избавиться.       Снова хохот, ведущий уже хочет стукнуть молотком третий раз, но Микаса поднимается.       — Шестьсот, — произносит она, не сводя с него глаз.       — Шестьсот раз.       — Микаса, ты что? — Конни дёргает её за подол платья.       — Я куплю эту трость и изобью его ещё раз.       — Шестьсот пятьдесят, — ухмыляется бородатый.       — Шестьсот пятьдесят раз.       — Сдалась она тебе, — Жан усаживает Микасу обратно, — не трать деньги зря, он же только этого и ждёт. А это ж его сосед, нет? — он толкает Оньянкопона.       — Да.       — Шестьсот пятьдесят два.       Микасе очень хочется поднасрать ему, снять рыжий скальп, въехать рукояткой по кривому носу. Она закрывает глаза и выдыхает.       — Шестьсот пятьдесят три.       Мужчина забирает трость и уходит. Микаса сидит с закрытыми глазами, пока не перестаёт слышать его шаги.       — Следующий лот, — продолжает ведущий после небольшой паузы, — журнал… “Аэродинамика и среднемарлийские равнины”. Том 6 за 46-ой год, — тонкая книжечка повисла корешком между большим и указательным.       Оньянкопон подскакивает со стула.       — А это вообще мой журнал, какого чёрта? Я искал его два года.       — Тихо! Был в квартире при описи имущества, так что пофиг мне, чей он, хочешь — покупай.       Оньянкопон опускается обратно, Жан со смехом дёргает его за плечи.       У Оньянкопона нет конкурентов, Конни хочет перебить его цену, но под взглядом Микасы стушёвывается. Ведущий выкрикивает следующий лот — набор странных фигурок, купленный в одной из стран бывшего СВА. Микаса не запоминает, кто их покупает и за сколько.       — Капитан стал обожать собирать всякое барахло на старости лет, — тихо констатирует Конни на следующих лотах.       Инвалидное кресло отходит какому-то пожилому мужчине на трясущихся ногах, он коротко кланяется Микасе перед уходом. Микаса не понимает, почему до сих пор сидит здесь.       Последний раз она была в этой квартире пять лет назад. Она не помнит, чтобы там было слишком уж много вещей, но возможно, много для Аккермана. Когда он ушёл на рынок, она зашла в его комнату: идеально заправленная кровать, в которой он, вероятно, вообще не спал, в мусорной корзине рядом со столом окровавленные платки и пустые упаковки снотворного. Он стал много читать, Микаса привезла ему несколько романов из Хидзуру, они аккуратно лежали на полке рядом с кроватью. Присутствие человека в этом доме выдавал только пиджак, слегка небрежно повешенный на спинку стула — единственный элемент беспорядка, который он мог себе позволить. Микаса сначала пыталась аккуратно складывать свои вещи в соседней комнате, но через пару дней поняла: ему всё равно. Он молча отмыл её грязные ботинки рано утром, и то, скорее, от нечего делать. Микасе это не понравилось, она сказала ему, что имеет право хотеть ходить в грязных, Леви только пожал плечами и извинился, хотя ей хотелось, чтобы он начал с ней спорить, но он извинился, и Микаса поняла, что он постарел, напомнил ей, что время имеет власть и над ней тоже.       Она спросила, почему он никак не реагирует на беспорядок в её комнате. Он ответил, это напоминает ему, что там кто-то живёт.       Он возвращается не больше чем через час, поправляет у зеркала воротник рубашки.

Люди слушают, вздыхая и мечтая,

За два сольди — это песенка простая,

Но для тех, кто здесь надеется и любит,

В песне вечная история любви.

      Сама же и поставила эту пластинку.       — Вещи, Микаса, ничего не значат, — говорит он, когда она спрашивает, что бы он хотел забрать сюда с острова.       Старый лжец, именно поэтому тут сейчас полгорода собралось.       Святой отец забирает справочник по психиатрическим заболеваниям, делает странный жест руками и уходит. Габи выпрыгивает на него у калитки из-за куста, он высоко подпрыгивает, она громко и зло смеётся ему вслед.       Следующим лотом становится старая колода карт. За неё отчаянно сражается какой-то старик в соломенной шляпе, ему противостоит женщина в лёгком летнем пальто — она утверждает, что карты эти сделаны ещё до Гула и очень ей нужны. Старик ударяется в воспоминания между ударами молотка.       — А помнишь в госпитале я выиграл у него ихнюю нашивку, а? — он бъёт по плечу своего соседа с предсмертным кашлем. — Вот в эти самые карты. Щасливая колода. Отт это были времена, а щас так… момэнты. Тыща восемьсот двадцать!       — Тысяча восемьсот двадцать раз.       Женщина кусает ноготь на большом пальце и в итоге машет рукой и садится на стул. Довольный дед кланяется всем участникам аукциона, шаркает к секретарю и объявляет, что на этом он отчаливает, оставляя неудачников продолжать жариться под солнцем.       — Следующий лот. Устройство пространственного маневрирования, — читает с бумажки высокий мужчина в сером костюме.       Микаса переводит взгляд на Оньянкопона. Он жестом показывает, что не в курсе, откуда оно взялось.       — Эй, Микаса, — Жан чуть толкает её в спину.       — Нет. Это я точно выкупать не буду.       У неё, собственно, и не хватит денег. УПМ капитана разведки отходит какому-то банкиру за колоссальную сумму. Микаса смотрит, как он аккуратно упаковывает его в чемодан вместе с ремнями и рукоятками. Она понимает, что видела капитана в снаряжении больше двадцати пяти лет назад. После войны капитан никогда не надевал УПМ, и, честно говоря, Микаса думала, он давно проиграл его в карты.       Капитан продолжает поправлять рубашку у зеркала.       Капитан скалит зубы на побережье.       Капитан роняет стакан в своей комнате…       В какой-то момент он просыпается в своей кровати. Поднимает немного голову, чтобы увидеть низкие напольные часы на противоположной стене и тут же возвращается обратно. Комната слишком реальная, выпучивается немногочисленной мебелью и неподвижно гудит в его голове. Он резко подрывается и опускает ноги на холодный пол, вдруг чувствует, что там, внизу. Под ним — земля, километры гнили и огня, придавленные титановыми ступнями, пластина в голове резонирует с медленными движениями плит. Он пытается соединить обратно молекулы и свою же нижнее подчёркивание голову, но гул в ней становится только сильнее, пока не остаётся один единственный звук — его кровь пульсирующе пробирается по каналам его же собственного тела, пытаясь выбраться наружу.       Он постоянно падает и просыпается, падает и просыпается, от сильного ветра земля качается, линии электропередач срываются в стонущие коридоры улиц. Он открывает глаза и видит себя на кровати, сам же на себя и пялится, а слева в окне… ах, да, это же его сосед, Фрэнк, звонит по отрубленному телефону, привет ему передать что ли хочет. Ебать. Он вспоминает, что оставил зачем-то ключи под ковриком, ну Оньянкопон разберётся.       Горы на фоне выпирают как железные опилки под магнитом. Трамвай едет между ущельями, под навесом низкого серого неба, на несколько минут въезжая в тёмный тоннель. Это пыльный восточный рынок, а на прилавке — его голова с закатанными глазами, жирафы медленно качают ему головами, бери уже.       Он переводит взгляд на часы, цифры кажутся ему незнакомыми. Что, не можешь определить время, капитан? Нет больше времени и даже стремления к нулю нет, ты теперь вне него, поставил точку над буквой и размерность у тебя теперь иная.       Неправда, кое-что ещё осталось. Бесконечно малое.       То, что схлопнулось до частиц пепла. Для пиролиза не хватало только его, чтобы непредсказуемый пожар снова вспыхнул где-нибудь за городом. Вместе с ним сгорела и война, которую они когда-то вели. В конце концов, это было его Время, а здесь ему делать совершенно нечего. Он снова открывает зубы, где-то рядом на соседнем сидении, Микаса поворачивает голову. Там сидит Конни, и сквозь его лицо ничего не проступает.       С молотка уходит очередная вещь. Микаса уже перестаёт понимать, зачем пришла сюда, Конни каждый раз показывает ей на разыгрывающийся лот, но она молча качает головой. Это всё не то. Не будет она тратить все деньги на кружку, из которой пил капитан.       Микаса не может точно объяснить, что почувствовала, когда вскрыла его письмо. Почему распоряжаться своим имуществом он попросил её, а не Оньянкопона или Габи с Фалько, которые были с ним все эти годы? Может, вспомнил, что они всё-таки непонятно какая, но семья? Хотел хоть раз сделать что-то по-человечески? Ей не понравился этот прощальный подарок. Красная королевская печать на плотной бумаге переливалась на солнце, внизу не факсимиле, а поставленная лично Хисторией подпись — всё это казалось Микасе каким-то сговором, попыткой ткнуть её носом в то, что она мало общалась с одиноким Аккерманом, добровольно выбравшим заточение в руинах материка. Леви никогда не приглашал навестить его, но присылал открытки или фотографии, хотя Микаса просила его писать что-нибудь. На её собственные письма он отвечал сухо, в основном комментируя её новости, практически ничего не говоря о себе. Пару раз она отправляла ему лекарства. В благодарность он выслал ей красивую шерстяную накидку.       Леви, наверное, убедил себя, что пропах смертью, и каждая фотография просто запечатлевала этапы его умирания. Он был на острове один раз, посетил кладбище, переночевал у неё в Сигансине и на следующий день уже стоял на палубе единственного марлийского парохода, курсирующего между островом и материком.       О чём ты только думал, дурацкий капитан?       Они с Оньянкопоном едут по узкой дороге вдоль песчаного цвета ущелья. Он постоянно проводит рукой по седым кучерявым волосам, Микаса понимает, что он нервничает.       — Останови здесь, — легонько касается она его плеча.       — Ты думаешь, это хорошее место? — он заглушает мотор и с сомнением смотрит на неё.       — Да, уверена, — она стоит на краю и не оборачивается.       В урне остаются только крупные кости, две металлические скобы с его колена и небольшая пластина с черепа. День уже заканчивается, сумерки уносят пепел вместе со светом.       Леви сидит с ней рядом, свесив над обрывом ноги. Он смотрит куда-то вниз, ветер колышет воротник рубашки.       — Ты наступила на меня.       Микаса смотрит под ноги.       — Да это же просто верёвка какая-то.       — Это мой хвост.       Да, действительно, пиковый кончик шевелится, шлёпает её по руке, когда она хочет его поднять. Леви встаёт.       Они идут куда-то в темноте. Она знает, что слева обрыв, но что с других сторон уже непонятно. Она ориентируется только на блестящий кончик его хвоста. Он то погружается в черноту, то выныривает из него, мерцая непонятно под каким светом.       — Заблудился. Прекрати, это из-за тебя.       — Что?       — Ну, я, кажется, умер, — он останавливается и оборачивается. Микаса не понимает, почему видит его в кромешной тьме.       — Д-да, — кивает она.       — Ну и какого чёрта ты ходишь за мной?       Она опускает голову. Спина от жёсткого кресла начинает болеть.       — Так а что взять-то? — произносит она наконец.       Он не отвечает.       — И что это за место вообще? — она ковыряет носком туфли то, на чём стоит.       — Красный.       — Что?       — Бардо, блин.       От шума у Микасы начинает болеть голова. Осталось ещё несколько лотов. Самый ценный — зелёный Паккард, подаренный Леви каким-то генералом — ведущий, видимо, оставляет напоследок. Микаса пропускает мимо ушей несколько лотов, она не успевает даже среагировать на них, они быстро отходят пожилой паре в старомодных костюмах. На Парадизе такие уже не носят.       — Следующий лот. Толковый словарь элдийского языка, последняя редакция.       — А он на Парадизе не запрещён? — слышит Микаса с задних рядов.       — С чего вдруг?       — А там элдийцы склоняются.       Микаса закатывает глаза под общий гогот. Она устала, спина неприятно прилипла к спинке стула, Микаса резко выпрямляется и вздыхает.       Ведущий произносит цену следующего лота. Микаса вдруг понимает, что вокруг становится тихо.       — Не помню, чтобы капитан Леви ездил на велосипеде, — слышит она бормотание Жана за спиной.       — А он на нём и не ездил, — басит Оньянкопон.       Микаса подскакивает со стула.       — Три пятьсот!       — Три пятьсот раз.       Она оборачивается. Сидящие позади люди только пожимают плечами. У Микасы с собой пять тысяч и она готова отдать их все, но в отличие от неё, никто не хочет давать больше озвученной ей суммы за велосипед. В городе нет ни одной нормальной дороги, возможно, если бы здесь был почтальон, он бы ещё подумал, но здесь его нет, так что после третьего удара молотка немодный в здешних краях транспорт достаётся Микасе. Она подписывает нужный документ на заднем дворе, без вопросов отдаёт ещё пятьсот марок в качестве аукционного сбора и жестом показывает остальным, что собирается уходить.       Она катит велосипед по холму, красная рама поблёскивает на солнце.       — Почему ты решила выкупить именно его? — Конни смотрит на неё с подозрением. Жан тоже считает, что даже при всех обстоятельствах она отдала за него слишком много.       — Не знаю… мне показалось забавным, что капитан купил себе велосипед.       Она смотрит вниз на продолжающую сидеть толпу. Микаса думает, что судя по жестикуляции, они дошли до автомобиля. Они спускаются к пыльной дороге. Фрэнк стоит на другой стороне, широко ей улыбается и машет тростью. Ни следа того мерзавца, что несколько часов назад пытался прожечь в ней дыру взглядом.       — Спасибо, Микаса!       Он скрывается за калиткой. Микаса недоумённо смотрит, как он открывает дверь и спокойно заходит к себе в дом. Она обещает себе, что больше никогда не вернётся в этот город.       — Кстати, — Оньянкопон копается в сумке, — я ведь ещё кое-что смог забрать, — он протягивает ей пачку перевязанных писем.       — Вещи стало быть, ничего не значат, — тянет Микаса, перебирая конверты. Она находит свои письма, расположенные в хронологическом порядке. Все конверты аккуратно надрезаны сверху, даже марки не повредились.       Она складывает письма в корзину перед рулём и опускается на сидушку. Микасе кажется, что заднее колесо подсдуто. Она слезает с велосипеда, садится на корточки, чтобы проверить шину, и видит небольшую бумажку, прикреплённую к задней части сидушки. Она подковыривает уголок и аккуратно её отлепляет. На обратной стороне она узнаёт почерк капитана.       Надеюсь, ты хорошо повеселилась. Красный тебе к лицу.