Повторим. Но не в этой жизни.

Глубокая, чернильная ночь не просто обволокла затихший цирк — она поглотила его, превратив огромный шатер в склеп. Воздух здесь не просто стоял неподвижно, он давил, стал густым и тяжелым, словно пропитанным многолетней пылью и затаенными страхами. Едкий запах затхлости, смешанный с еле уловимым, тревожным привкусом металла, царапал горло. Все обитатели давно спали, укрытые тяжелым пологом забвения, но это не было мирное забытье. Это была полная, всепоглощающая пустота, из которой не доносилось ни единого звука, кроме жуткого, навязчивого стука, который мог быть как биением собственного сердца, так и отдаленным, механическим эхом собственной, рушащейся реальности. Помни стояла в самом центре огромного, опустевшего шатра, маленькая, хрупкая, совершенно затерянная среди гигантских, искаженных теней от сложенного реквизита. Она не двигалась. Каждый мускул ее тела был напряжен до предела, но паралич сковал ее крепче любых цепей. Руки безвольно висели вдоль тела, тяжелые, чужие. Взгляд ее был прикован к пустоте, к бездонной тьме, которую не могли прогнать даже тусклые, мертвенные блики аварийного фонаря, еле пробивающиеся сквозь полотно. Там, где должны были быть зрачки, не было ничего живого – лишь нервно бегающие, мерцающие пятна серого света, похожие на искры короткого замыкания в умирающем сознании, отражающие не внешний мир, а внутренний, разваливающийся на части хаос. Ощущение чужого присутствия было не просто колючим — оно стало физически осязаемым. Казалось, из каждого темного угла, из-под каждой сложенной брезентовой складки, из самой текстуры воздуха на нее смотрели сотни невидимых, голодных глаз. Это был не взгляд, а ощупывание, холодные, скользкие прикосновения, ползущие по коже, проникающие под одежду, добирающиеся до костей. Словно сам шатер, все его пыльные, забытые уголки ожили и наблюдали за ней с древним, ненасытным интересом. Невидимое давление становилось невыносимым, но Помни не могла отвести взгляд, не могла шевельнуться, даже моргнуть. А потом пришел звук. Сначала это был лишь едва различимый, приглушенный белый шум, словно миллионы насекомых, шепчущих в унисон где-то очень далеко, или треск ломающихся нейронных связей. Он начал медленно, неотвратимо нарастать, просачиваясь сквозь стены шатра, сквозь ее уши, прямо в мозг, заполняя черепную коробку. Чуть громче. Затем еще громче. И еще, и еще, безжалостно, неумолимо, пока не превратился в оглушительный, всепоглощающий рев, заглушающий любые мысли, любые крики. Звук этот был не просто слуховой иллюзией – он был физически осязаем, он давил на барабанные перепонки, вибрировал в висках, сотрясал каждую клеточку ее существа, грозя разорвать ее на атомы. И в этот момент, когда белый шум достиг своего апогея, став единственной реальностью, из каждого уголка, из каждой тени начали выползать они. Черные, бесформенные тени, медленно расплывающиеся, как старые пятна крови на грязном полу. Мерзкие кляксы, которые не просто корчились, а извивались и тянулись к ней, словно хищные пиявки, искажая пространство вокруг себя. Странные, пульсирующие комки и сгустки чего-то вязкого, живого, но не имеющего формы, поднимались из-под земли, сочились из швов шатра, появлялись прямо из воздуха. У них не было глаз, но Помни чувствовала, что они смотрят, что они знают, что они ждут. Они окружали ее, танцевали в периферийном зрении, приближаясь, угрожая поглотить, растворить ее в своей бесформенной мерзости. Их движения были дергаными, неестественными, словно куклы на сломанных нитях. И в центре всего этого кошмарного, чернильного хаоса, прямо перед ней, словно насмешка, возникла дверь. Массивная, грубо сколоченная, из темного, гниющего дерева, с ярко-белой, словно выведенной свежей краской, надписью: "EXIT". Это было спасение, выход из этого безумия, манящий портал прочь от давящей тьмы и искаженных сущностей, обещание тишины и небытия. Помни отчаянно, всей душой, каждой истерзанной клеточкой своего существа хотела броситься к ней, сделать шаг, схватиться за ручку, исчезнуть. Но тело ее не слушалось. Оно было парализовано, словно приковано к месту невидимыми цепями, которые впивались в плоть, не давая даже шелохнуться. Единственное, что ей оставалось, это стоять, окутанной нарастающим ужасом, и смотреть, как дверь, ее единственная, жестокая надежда, маячит в центре творящегося вокруг ада, оставаясь бесконечно недостижимой, пока черные сгустки продолжали стягиваться, а белый шум рвал ее сознание на части. Внезапно, сквозь удушающий гнет и вибрирующий в висках белый шум, Помни ощутила легкий, но отчетливый толчок. Это был Джекс. Для него это было лишь рутинное действие — он аккуратно потрогал ее за плечо, заметив, как она неподвижно застыла посреди замершего хаоса реквизита, будто сломанная кукла. Вероятно, на его лице застыла та привычная, ехидная усмешка, но в этот раз, возможно, в ней проскользнуло и некое подобие неясного беспокойства. Но Помни его не видела. Не существовало никакого Джекса, никакой его фигуры, привычной или искаженной. Ее мир сжался до единственной, чудовищной точки: черного сгустка. Он становился все больше и больше, занимая собой все пространство, заслоняя даже тускло мерцающую надпись "EXIT", которая теперь казалась не спасением, а жестокой насмешкой. Он приближался, медленно, неотвратимо, его края колыхались, как живое, вязкое марево, намереваясь поглотить, растворить ее, стереть само ее существование. Мерзкое присутствие сгустка было настолько близко, что Помни почувствовала ледяной холод, исходящий от него, проникающий в самые кости. Это ощущение вырвало ее из паралича. Инстинкт, чистый, животный страх, сработал, и она попыталась бежать, но ноги, ослабевшие от ужаса и долгого бездействия, подвели ее. Она споткнулась, рухнула на колени, затем плашмя на холодный, пыльный пол. Вместо того чтобы бежать, она стала отчаянно отползать от надвигающейся черноты, царапая руки о жесткий, грязный брезент. Из горла вместо криков, вместо мольбы вырывались лишь надрывные, жалостные хрипы, застрявшие в сдавленной груди, словно воздух не мог найти выход, а лишь терзал ее связки, пока белый шум нарастал до оглушительного, всепоглощающего рева. Сгусток был уже невероятно близко, его тень полностью накрыла ее, холод обжег кожу, проникая сквозь одежду. В голове раздавался оглушительный рев, который слился с ее собственным, разрывающим легкие дыханием. Она сжалась в беспомощный комок, закрыла глаза, отвернулась, пытаясь спрятаться от неизбежного, от того, что собиралось ее поглотить. И в этот момент, когда она уже чувствовала его ледяное дыхание на своей затылке, ее ушей достиг звук. Не рев, не хрипы, а голос. Знакомый до дрожи, ехидный, но каким-то образом... неестественно обыденный, даже в этом безумии. — Ты что боишься меня? — раздался знакомый голос, прорезая белый шум, словно острый нож. Мир вокруг дрогнул, но теперь не только отступающие тени были причиной. Это была Помни, её собственная реальность трещала по швам. Словно по невидимому сигналу, тени, еще секунду назад готовые разорвать её на куски, дрогнули. Некоторые из них, трусливо скуля, бросились вглубь темных углов шатра, в то время как другие просто развеялись серым, зловонным дымом. Свет аварийного фонаря вдруг стал пронзительно ярким, выжигая остатки ночного кошмара. Джекс стоял в метре от неё. Его длинные руки были скрещены на груди, а в прищуренных глазах читалось искреннее раздражение, смешанное с недоумением. Он не видел того, что видела она, и для него эта картина выглядела как нелепое представление. Помни резко выпрямилась, её пальцы судорожно вцепились в края своего комбинезона. Она быстро отряхнулась, пытаясь смахнуть с себя остатки липкого ужаса, и, подняв голову, встретилась с ним взглядом. Уголки её губ дернулись в слабой, вымученной усмешке. — Кто я? Тебя? — голос её слегка дрожал, но она постаралась придать ему насмешливый тон. — Пфф, не смеши. Я лишь… лишь… Она запнулась. Её взгляд метнулся в сторону, ища опору, но наткнулся на нечто, что заставило её сердце пропустить удар. Красная дверь. Она не исчезла. Она стояла там, непоколебимая, с ослепительно белой надписью, которая, казалось, пульсировала в такт её участившемуся сердцебиению. Помни замолчала. Её руки, только что сжимавшие ткань одежды, безвольно упали вниз. Зрачки, раньше метавшиеся в панике, теперь сузились до крошечных, безжизненных точек, намертво приклеенных к облупившейся краске двери. Джекс проследил за её взглядом, глядя в пустоту. Он нахмурился, его уши дернулись от досады. — Эм… Помни? Куда ты смотришь? — он тяжело вздохнул, переминаясь с ноги на ногу. — Я вышел сюда, чтобы просто подышать воздухом, а не играть в твои игры. Это начинает меня раздражать. — Ты… разве не видишь дверь? — прошептала Помни, и в её голосе зазвучал надлом, граничащий с отчаянием. — Вот же она! Прямо перед тобой! Как ты можешь… как ты можешь не видеть её?! Она здесь! — Какую к чёрту дверь, Помни?! — рявкнул Джекс, теряя остатки терпения. — Здесь пусто! Одна только пыль и твой безумный взгляд! Смотри! Он демонстративно сделал шаг вперед, прошел ровно через то место, где для Помни зиял проем, и вернулся назад, разведя руками. — Видишь? Ни-че-го. Никакой двери. Только ты, я и твой приступ паранойи. В эту секунду в голове Помни что-то лопнуло. Тихий, но отчетливый звук разбитого стекла, эхо которого отдалось во всей её расколотой реальности. Она закрыла лицо руками, и из её груди вырвался истеричный, срывающийся на визг смех. Он был сухим, безжизненным, похожим на треск старого радио, которое никак не может поймать волну. — Хех… Хе-хе-хе… — её голос становился всё выше, всё острее. — Ну конечно! Конечно, её здесь нет! Как я могла быть такой глупой? Какой выход? Отсюда нет выхода! Мы застряли! Мы здесь навечно, заперты в этой дыре, и ты… ты даже не видишь стены, об которые мы бьемся головами! Смех перешел в удушливые рыдания, которые звучали как помехи в старом телевизоре, перемежаясь со всхлипами, полными жгучего отчаяния. Она вцепилась пальцами в волосы, сжимая голову так, будто хотела раздавить её. Её глаза, всё ещё суженные до булавочных головок, были прикованы к несуществующей для Джекса двери, словно она была единственной истиной в этом обманчивом мире. Её тело начало подергиваться в неестественных спазмах, как неисправная аниматронная кукла. Картинка вокруг неё пошла рябью, будто битый видеофайл, а затем начала рассыпаться на отдельные, мерцающие пиксели, которые осыпались вниз невидимым цифровым дождем. Кончики её пальцев стремительно чернели, словно краска, которую стирали с холста, сменяясь густой, вязкой субстанцией. Она капала на пыльный пол, оставляя за собой маленькие, шипящие пятнышки, от которых исходил едва уловимый, но отвратительный запах горелого пластика и чего-то едко-химического. Она медленно теряла форму, её силуэт размывался, предвещая полное исчезновение. Джекс, до этого лишь недовольно прищурившийся, в этот момент почувствовал, как привычная маска безразличия сползает с его лица. Не было никаких шуток, никаких ехидных комментариев. Он видел, как она рассеиваеться, как её программный код буквально разъедает её изнутри. Вместо того чтобы отступить, как подсказал бы инстинкт самосохранения, он опустился на колени прямо перед ней. Его длинные уши чуть опустились, а глаза, обычно полные насмешки, впервые за долгое время выражали нечто, похожее на искреннее беспокойство. — Эй, эй, эй! Ты чего? — его голос, обычно полный сарказма, прозвучал неожиданно мягко, почти убеждающе. Он осторожно, но настойчиво коснулся её плеча, пытаясь вернуть её из пропасти. — Помни, послушай меня! Что происходит? Соберись! Цифровое пространство вокруг них начало трещать, словно старый телевизионный экран, теряющий сигнал. Помни превратилась в эпицентр хаоса: её конечности то удлинялись, то искажались, проходя сквозь текстуры реальности, а из контуров её тела постоянно вылетали пиксельные ошметки. Она дрожала так сильно, что звук её зубов, стучащих друг о друга, перекрывал гул зависающего мира. Её зрачки — раньше живые и испуганные — превратились в хаотично мечущиеся черные сгустки, бесконтрольно пульсирующие в глазницах. Джекс, обычно такой невозмутимый, сейчас выглядел как человек, у которого из рук выскальзывает последняя надежда. Он вцепился в плечи Помни, с силой тряся её, пытаясь "вколотить" обратно в эту реальность. — Ну давай же! Ну же, Помни, очнись! — его голос срывался на хрип. Вдруг реальность под Помни пошла трещинами. Прямо из пустоты, словно из прорвавшейся трубы, вырвалась густая, чернильно-черная субстанция с разноцветными глазами. Она не имела формы, лишь холодное, голодное намерение. Эта тьма с жадностью вцепилась в ноги Помни, начиная медленно, но неумолимо втягивать их внутрь себя. Текстура её ног начала распадаться на тысячи мелких квадратов, превращаясь в цифровой шум. — Нет, нет, нет… — выдохнул он, и в его голосе прозвучало нечто, чего он никогда не позволял себе показывать — подлинный, животный страх. Его собственные воспоминания, обычно запертые где-то глубоко, на мгновение промелькнули перед глазами — те, кого он не смог спасти. — Я не потеряю и тебя, черт возьми! Очнись же, Помни, прошу! Не думая, не взвешивая, что для него совершенно нехарактерно, Джекс рывком подался вперед. Он обхватил её одной рукой за пояс, другой за затылок, притягивая к себе так сильно, что Помни буквально врезалась в его грудь. Его руки крепко сжали её, словно он пытался защитить её не только от внешней угрозы, но и от самой себя, от её собственного разрушающегося сознания. Тепло его тела, странно материальное в этом цифровом мире, окутало Помни. Его уши защекотали её висок, а запаха его тела — слегка пыльного, с привкусом старых чипсов и чего-то электрического — окутал её. Это было грубо, неуклюже, но в этом объятии чувствовалась отчаянная решимость. И в этот момент, словно по волшебству, поток глитчей, обволакивающих Помни, замедлился. Черная субстанция рассеивания, уже дотянувшаяся до её плеч, словно наткнулась на невидимую преграду. Её мерцающие глаза, казалось, замешкались, не зная, как реагировать на столь неожиданный, эмоциональный барьер. Тело Помни, только что сотрясаемое конвульсиями, начало успокаиваться, как лодка, выброшенная на берег после шторма. Её судорожное дыхание, или его эквивалент, выравнивалось. Её руки, до этого сжимавшие голову или безвольно висящие, медленно, почти неосознанно, поднялись. Сперва они коснулись боков Джекса, затем, всё ещё дрожа, легли ему на спину, вцепившись в ткань его комбинезона. Голова Помни уткнулась ему в плечо, и она, наконец, выпустила весь затаенный ужас. Сперва это был тихий, надрывный всхлип, сотрясающий её хрупкое тело. Затем он перерос в громкие, отчаянные рыдания, сотрясавшие её до глубины её цифровой сущности. Слезы текли по её лицу, растворяясь в его одежде. Это были не просто слезы, а скорее выход всех тех невыносимых эмоций, что она так долго держала в себе: страха, одиночества, безысходности и обжигающей правды о том, что выхода нет. Рыдания становились всё громче, пока не превратились в пронзительный, безудержный крик, вырывающийся из самой глубины её существа — крик боли, отчаяния и сломленной надежды. Джекс, все еще крепко сжимавший её, почувствовал, как этот крик буквально пронзает его. Его инстинкт велел отстраниться, избежать этого эмоционального хаоса, но что-то удерживало его. Может быть, страх перед возвращением рассеивания, а может, и нечто большее. Он осторожно погладил её по голове, его длинный палец слегка запутался в её прядях. Его голос, теперь совершенно лишенный всякой иронии, был низким и успокаивающим. — Тише, тише. Чщщщ... Спустя время медленно, почти неохотно, Джекс отстранился. Его объятия ослабли, а взгляд, на долю секунды потерявший свою обычную ехидность, снова стал непроницаемым. Он выпрямился, поправил свой комбинезон, словно только что отряхнул с себя пыль, а не спасал кого-то от цифрового распада. На его лице вновь заиграла привычная, слегка нахальная ухмылка, хоть и не такая широкая, как обычно. Маска безразличия вернулась на место, плотная и безупречная. — Что ж, думаю, твое представление окончено, — сказал он, его голос снова звучал привычно легкомысленно, но в нем все еще оставался какой-то еле уловимый отзвук пережитого напряжения. Он протянул ей руку. — Пошли. Помни, еще дрожащая, не смогла сопротивляться. Её пальцы, все еще немного онемевшие от пережитого ужаса, легли в его ладонь. Ткань перчаток Джекса была прохладной и слегка резинистой, необычно твердой, но, на удивление, теплой, словно в его цифровой сущности все еще теплился какой-то сбой, какой-то остаток человеческого. Он не сильно сжимал её руку, но его хватка была достаточно крепкой, чтобы Помни почувствовала, что её ведут. Её дыхание все еще было частым и прерывистым, а глаза, опухшие от слез, смотрели куда-то вдаль, не фокусируясь ни на чем конкретном. Она просто позволяла ему вести себя, словно кукла на ниточках. Они пошли по тускло освещенному коридору, который вел к их комнатам. Каждый шаг отдавался глухим стуком в тишине, нарушаемой лишь неровным дыханием Помни. Джекс шел впереди, его длинные уши слегка подрагивали, но он не оглядывался, сохраняя видимость полного спокойствия. Его спина была прямой, а походка — уверенной, как будто только что он не обнимал истерично рыдающую девушку, рискуя сам оказаться на грани рассеивания. Между двумя дверями, которые вели в их личные пространства, Джекс остановился. Он отпустил её руку, но не отвернулся. — В свою не приглашу, — произнес он, слегка приподняв одну бровь, и в его голосе прозвучали нотки привычного сарказма, которые, однако, не дошли до полной ехидности. — Идем в твою. Помни, не сказав ни слова, просто кивнула. Её глаза были пустыми, а движения — механическими. Она едва ли слышала его слова, лишь воспринимала их как очередную инструкцию, неспособная на собственный выбор или сопротивление. Джекс толкнул дверь её комнаты, и они вошли внутрь. Комната Помни была похожа на миниатюрную версию циркового шатра, с полосатыми обоями и небольшой кроватью, застеленной цветастым покрывалом. Цвета казались слишком яркими после пережитого ужаса. Джекс прошел к кровати и сел вглубь, облокотившись о подушки. Он постучал рукой по свободному месту рядом с собой. — Давай. Помни, словно запрограммированная, подошла к кровати и медленно легла рядом. Она повернулась к нему спиной, уткнувшись затылком в его живот и прижимаясь к его груди. Её тело было холодным, словно она долго находилась на морозе, и едва ощутимо дрожало. Джекс неловко, но осторожно поднял руки. Его длинные пальцы, немного неуклюжие, начали перебирать её волосы, словно он пытался распутать невидимые узлы, спутавшиеся в её мыслях. Он гладил её по голове, затем по затылку, его движения были медленными и ритмичными, создавая странное, но успокаивающее ощущение. Они сидели так в молчании. Единственным звуком было мерное, но все еще немного прерывистое дыхание Помни и едва слышимый скрип кровати. Если дыхание Помни вдруг учащалось, а по её телу пробегала новая волна дрожи, Джекс сразу же реагировал. Его руки сильнее обнимали её, прижимая плотнее к себе. Это было не жестко, но достаточно крепко, чтобы она почувствовала его присутствие, его защиту, его неожиданную, почти невидимую заботу. Он не говорил ничего, не пытался утешать словами, словно понимал, что слова сейчас бессильны. Только молчаливое, физическое присутствие и уверенная хватка его объятий были способны удержать её на грани, не давая снова провалиться в бездну безумия. Помни лежала, прижавшись к его боку, её дыхание постепенно выравнивалось. Дрожь в теле стихла, и теперь она просто ощущала тепло его присутствия, странно утешительное и неожиданное. Её глаза были закрыты, но слезы уже не текли, лишь изредка подергивались веки. Она чувствовала, как напряжение медленно покидает её, уступая место изнеможению. Как только последнее подрагивание исчезло, Джекс осторожно пошевелился. Он немного отстранился, его руки перестали перебирать её волосы, и Помни почувствовала, как привычное, хотя и короткое, ощущение защиты испаряется. Он поднялся с кровати, одним плавным движением расправляя складки на своей одежде, словно и не сидел здесь вовсе. Без лишних слов он направился к двери, его походка была легкой и небрежной. Помни открыла глаза и увидела его спину, уходящую прочь. Она почувствовала легкий укол разочарования, но это было всего лишь мимолетное чувство на фоне того, что он ей только что дал. Он положил руку на дверную ручку, не оборачиваясь. — Всё, Пом-пом, не сойди здесь с ума, — произнес он, и в его голосе снова зазвучала та самая привычная, слегка насмешливая интонация, которая всегда была частью его маски. Это было не приказ и не просьба, а скорее констатация факта, оброненная мимоходом. Он слегка надавил на ручку, как будто уже собирался уходить. — И не думай, что если я тебя успокоил, то это что-то значит. Мне всё равно на тебя. Эти слова, сказанные так легко, так буднично, ударили Помни сильнее, чем любой глитч или искажение. Она резко села на кровати, её глаза, только что очищенные слезами, теперь расширились от неверия и какой-то обжигающей боли. Сердце, казалось, на мгновение остановилось, а потом заколотилось с новой, болезненной силой. — Стой, что? — её голос был хриплым, еле слышным, словно она разучилась говорить. Она смотрела на его спину, не в силах поверить услышанному. — В смысле... то есть как? Джекс, уже почти открывший дверь, медленно обернулся. Его ухмылка растянулась шире, и он, насмешливо приподняв бровь, подошел ближе к кровати, не садясь. В его глазах читалось легкое раздражение, смешанное с откровенным весельем от её реакции. — Погоди, ты серьёзно думаешь, что ты мне не безразлична? — он фыркнул, как будто она сказала что-то неимоверно глупое. — Пфф. Пом-пом, не смеши. Между нами ничего быть не может. Никаких чувств, никаких привязанностей, ничегошеньки. Помни опустила взгляд на свои руки, сжимающие край покрывала. Ее щеки, если бы они могли краснеть, наверняка бы вспыхнули. Она чувствовала себя дурой, обманутой, глупой. Наверное, она и правда что-то себе надумала. — Ты правда так думаешь? — прошептала она, почти не поднимая головы, надеясь, что он сейчас засмеется и скажет, что это шутка, очередная из его бесконечных, язвительных шуток. Джекс, казалось, устал стоять. Он присел на кровать рядом с ней, но не приближаясь, оставляя между ними небольшое, но ощутимое расстояние. Его тон стал чуть суше, с легким оттенком превосходства. — А ты думала иначе? — Его вопрос был риторическим, пропитанным легким изумлением от её наивности. — Серьезно, Пом-пом? Ты здесь недавно, но должна была уже понять, что в этом месте ничего не значит. Мы все просто... здесь. Никто никому ничего не должен. И я уж точно не собираюсь заводить здесь... эмоциональные связи. Слишком много мороки. Помни молчала, её плечи поникли. Слова Джекса, хоть и были сказаны в его обычной манере, прозвучали особенно жестоко после того, как он только что держал её в своих объятиях, предлагая единственную опору в моменты её полного распада. Это было как удар под дых, выбивающий последний воздух. — Ты... совсем ничего ко мне не чувствуешь? — Голос её едва дрогнул, но она заставила себя посмотреть на него. В её широко открытых глазах читалась последняя, хрупкая надежда, что он хотя бы немного смягчит свой ответ, что он позволит хоть крошечному лучику чего-то иного промелькнуть между ними. Джекс посмотрел на нее прямо, без тени колебания. Его взгляд был пуст от какой-либо эмоции, кроме, возможно, легкого безразличия. Он ответил сразу, его голос был абсолютно ровным и невыразительным. — Абсолютно. Помни пристально посмотрела на Джекса. В её голове, ещё недавно туманной от пережитого ужаса, прояснилась одна простая и очевидная мысль. Она вспомнила, как крепко он держал её всего несколько минут назад, как его длинные пальцы бережно и методично распутывали её волосы, как он рисковал собственной стабильностью, чтобы вытащить её из лап рассеивания. Джекс мог просто уйти. Мог оставить её одну, как делал это сотни раз с другими. Но он остался. На её губах медленно проступила ехидная, несвойственная ей ухмылка. Помни почувствовала, что маска безразличия, которой Джекс так гордился, трещит по швам. Она резко подалась вперед, сокращая расстояние между ними до минимума, и уверенно перехватила его ладонь. Её пальцы крепко сжались вокруг его руки. Джекс от неожиданности вздрогнул. Его длинные уши мгновенно дернулись и встали торчком. Он попытался отстраниться, но Помни держала крепко. — Ты... что делаешь? — выдавленный из себя тон Джекса потерял былую уверенность, в нем проскользнула непривычная растерянность. — Так ты тоже ничего не чувствуешь? — Помни прищурилась, заглядывая ему прямо в глаза. Джекс замер. Его щеки вдруг начали заливаться едва заметным, но отчетливым розовым румянцем. Это было так глупо и так контрастировало с его недавними жестокими словами. Помни поняла: все его колкости были лишь очередной защитной маской. Ему не плевать. Иначе цифровой мир Цирка уже праздновал бы появление нового безумного монстра в подвале, а Джекс преспокойно спал бы в своей комнате. — Нет, — буркнул он, упрямо отворачивая голову в сторону. Помни не отпускала его. Она подалась ещё ближе, буквально гипнотизируя его своим взглядом. Джекс, всегда такой развязный и дерзкий, теперь отчаянно разглядывал полосатые обои, потолок, собственные колени — лишь бы не встречаться с ней глазами. Его напускное величие таяло на глазах. Она придвинулась вплотную. Почувствовав тепло, исходящее от его тела, Помни приподнялась на коленях и мягко, но ощутимо поцеловала его в щеку. — А так? — Улыбка на её лице стала ещё шире и торжествующе. Джекс вспыхнул. Румянец залил уже не только щеки, но и кончики его длинных ушей, которые теперь смешно прижались к голове. Он резко повернулся к ней, в его глазах вспыхнуло смесь возмущения и паники. — Помни! Что за дурацкие шутки?! — воскликнул он, пытаясь вернуть голосу прежнюю язвительность, но тот предательски сорвался. — Ничего я к тебе не... Договорить он не успел. Помни действовала на удивление решительно. Пользуясь его замешательством, она толкнула его в грудь. Джекс, не ожидавший от хрупкой девушки такого напора, потерял равновесие и повалился на спину, увлекая её за собой на цветастое покрывало. В ту же секунду Помни накрыла его губы своими. Это был быстрый, сумбурный, но отчаянный поцелуй. Джекс на мгновение оцепенел, его глаза округлились от шока. Но уже через секунду, к собственному глубочайшему удивлению, он перестал сопротивляться. Его напряженное тело обмякло, веки тяжело опустились, и он ответил на поцелуй, приоткрывая губы и впуская её тепло. Маска окончательно разбилась вдребезги. Когда Помни неохотно отстранилась, чтобы сделать вдох, она осталась сидеть на нем сверху, упираясь ладонями в его грудь. — Хватит врать. Ты уже весь красный. Да и уши тебя выдают, — она продолжала смотреть на него сверху вниз, тихонько смеясь и сияя от собственной маленькой победы. — Ну так что? Совсем-совсем ничего?) Джекс лежал под ней, тяжело дыша. Его комбинезон помялся, уши лихорадочно подрагивали, а на лице читалась буря эмоций — от злости на самого себя до глухого, сдерживаемого желания. — Да к чёрту, — прорычал Джекс. В его голосе больше не было издевки — только чистая, первобытная досада человека, которого поймали с поличным. Одним резким, сильным движением его длинных рук он перехватил Помни за талию и легко перевернул её под себя. Теперь уже она оказалась прижатой к матрасу, а Джекс навис над ней, блокируя любые пути к отступлению. Его взгляд, темный и непривычно серьезный, на секунду задержался на её лице, а затем он резко прильнул к её губам. Этот поцелуй был совсем другим. Немного грубым, властным и невероятно настойчивым, словно Джекс пытался отыграться за секундную слабость и доказать, что контроль все еще в его руках. Его пальцы больно, но приятно впились в ее плечи, а губы сминали её собственные с жадным, накопившимся напряжением, которое он так долго прятал за своими дурацкими шутками. Помни тихо ахнула ему в губы, полностью отдаваясь этому напору. Джекс не отстранялся. Его поцелуи становились все более требовательными, глубокими, стирая грань между их цифровыми телами. Длинные, ловкие пальцы Джекса, не прекращая касаться её лица и шеи, скользнули вниз, осторожно поддевая край её костюма. Затем, не разрывая контакта губ, он принялся расстегивать пуговицы, а потом и вовсе стаскивать её верхнюю одежду. Помни даже не думала, что её смелая игра может зайти так далеко, но такой неожиданный расклад событий ей нравился — очень даже. Каждое прикосновение Джекса вызывало в ней странное, щемящее чувство, похожее на искры, проходящие по нервным окончаниям. Когда верхняя одежда Помни была полностью снята, её обдал легкий, почти неощутимый холодок. Костюм оказался брошенными на пол, оставив её в легком нижнем белье, которое едва прикрывало её цифровое тело. В этот момент Джекс внезапно отстранился. Его дыхание было неровным, а глаза, только что горевшие желанием, теперь выражали странную смесь досады и горечи. Он опустил взгляд на её обнаженное плечо, а затем медленно поднял глаза к её лицу. — Как я и думал, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала такая искренняя, непривычная грусть, что Помни вздрогнула. — Что? — она непонимающе посмотрела на него, а затем перевела взгляд на своё тело. Ничего необычного, всё выглядело так, как и должно было в этом цифровом мире. Джекс медленно, почти смущенно отвёл взгляд. Его уши снова прижались к голове, а румянец на щеках стал ещё ярче. Он не хотел говорить это вслух, словно боялся разрушить только что созданную хрупкую близость. — У нас нету нужных... частей для... этого... — пробормотал он, указывая неопределённым жестом на себя и на неё. Его слова повисли в воздухе, полные невысказанного разочарования. Помни потребовалась всего секунда, чтобы понять. В этом мире, где тела были лишь моделями, а физические ощущения — скорее иллюзией, чем реальностью, их природа не предусматривала таких... деталей. Это было одновременно нелепо и невероятно грустно. Но, видя его лицо, полное столь нехарактерного для него смущения и почти детской беспомощности, Помни почувствовала, что для неё это не имеет значения. Она протянула руки, мягко обхватила его лицо, заставляя его снова посмотреть ей в глаза. В её взгляде не было ни разочарования, ни сожаления — только теплая, искренняя привязанность. И она снова поцеловала его, на этот раз нежно и успокаивающе. — Плевать, — прошептала она прямо ему в губы. — Мне главное — твоё присутствие и твои чувства. Эти слова, произнесённые с такой уверенностью, казалось, сняли с Джекса огромный груз. Он сжал её в ответ, его тело слегка дрогнуло. Затем он подался вперёд и более требовательно, более страстно стал целовать её, словно пытаясь наверстать упущенное, словно эти поцелуи могли заменить всё остальное. Он целовал её лицо, шею, плечи, его прикосновения были теперь нежными, но полными скрытой силы. Когда их дыхание немного успокоилось, Джекс аккуратно опустился рядом с ней на кровать. Помни, чувствуя его тепло и близость, повернулась на бок, чтобы смотреть ему прямо в глаза. Цифровые звезды на потолке комнаты медленно плыли, отбрасывая мягкие блики на их лица. — Обещай, что когда мы выберемся, — начал Джекс, его голос был непривычно тихим и искренним, в нём звучала надежда, которую он никогда прежде не позволял себе показывать, — мы повторим. И продолжим. Помни улыбнулась. Её сердце, пусть и виртуальное, переполняло тепло. — Да, конечно. Я обеща...

***

Джекс сидел, прислонившись спиной к двери, на которой ещё вчера висел её портрет. Теперь на нём был огромный, жирный красный крест. Всё его тело дрожало так сильно, что казалось, он вот-вот рассыплется на пиксели. Из глаз изредка текли тонкие струйки слёз, оставляя мокрые дорожки на щеках. В руках он сжимал её шутовской колпак — тот самый, который она носила каждый день, и который он когда-то так безжалостно дразнил. Теперь он был примят в его пальцах, словно единственный якорь в бушующем океане отчаяния. Он смотрел в пустоту, его взгляд был потухшим, остекленевшим. Джекс даже не беспокоился о том, что кто-то может найти его в таком состоянии, что кто-то увидит его слабость. Ему было плевать. Помни проиграла. Она сдалась. Она рассеялась. И он остался один.