Dirty Annie

  Из воспоминаний января 2002 года   Майкл не спеша гулял от одной палаты к другой. Внутрь он заходил тихо, боясь потревожить своим присутствием. Охрана осталась ждать внизу, на первом этаже, а руководство этой небольшой окружной больницы свято соблюдало договор о полной конфиденциальности. Никаких камер, никаких репортеров. Только Майкл и дети, к которым он приехал.   В палатах старших ребят он задерживался подольше: фокусничал, раздавал огромные коробки с конструкторами и с искренним интересом расспрашивал об их делах. Но ноги упрямо вели его дальше, в самое тихое, скрытое от посторонних глаз крыло — отделение неонатологии. Туда, где лежали самые маленькие.   Джексон остановился у стеклянной перегородки одной из дальних палат. Здесь не было воздушных шаров, привязанных к спинкам кроваток, и на тумбочках не стояли открытки «С новорожденным!». Это был бокс для отказников. Взгляд Майкла зацепился за самую дальнюю, стоящую у окна пластиковую колыбельку. Мужчина бесшумно приоткрыл дверь и скользнул внутрь палаты, затаив дыхание.   Майкл подошел ближе и замер, опустив руки по швам. Внутри, укутанный в казенное больничное одеялко, лежал крошечный мальчик. В отличие от остальных младенцев, он не спал и не плакал. Он лежал совершенно смирно, и из-под белой фланели на мир смотрели огромные, невероятно глубокие, почти черные глаза. На его круглой головке уже сейчас темнел пушок удивительно густых, прямых темных волос, а крошечные пальчики судорожно сжимали край простыни. — Его мать выбросилась из окна в ночь родов, — прозвучал за спиной Майкла холодный голос врача. Артист испуганно дернулся, тут же поворачивая голову назад. — Ох, мистер Джексон, извините, не хотел пугать!   Врач аккуратно ступил ближе, натягивая с подбородка на нос маску. Взглянул на крошечного мальчишку, но в глазах, казалось, не отразилась ни одна эмоция. — Почему его кроватка так далеко от остальных? — Майкл вновь опустил взгляд на младенца. — Он простудился, и сейчас на карантине, чтобы ненароком остальных не заразил.   Майкл медленно, очень осторожно протянул свою ладонь к колыбели. Он едва заметно коснулся пальцем ручки младенца. Малыш вздрогнул, на секунду замер, а затем медленно разжал кулачок и крепко, изо всех своих крошечных сил, обхватил указательный палец Майкла. Мужчина стоял, боясь пошевелиться. — У него есть имя? — Нет, кажется, — устало покачал головой врач. — Его мать звали Биги, вот и прицепилось к ребенку. Но это так, позывной, если хотите. Отказным детям не дают имен, чтобы лишний раз не привязываться. Тяжело прощаться, когда их забирают в приют. — Ни один ребенок в мире не должен быть «отказным». Без имени, без будущего... Это неправильно.   «Майкл, ты понимаешь, что ты предлагаешь? У нас двое своих! Принсу всего пять, Пэрис — три года, они же совсем крохи! Им нужны мы, все наше время, вся наша любовь. Как мы сможем разделить ее с чужим ребенком? А если я не смогу? Если я буду выделять родных, а его обделять? Это же сломает мальчику жизнь!» — буквально сходила с ума Энни, хватаясь за голову. Она до безумия боялась этой ответственности. Боялась страшного шлейфа трагедии, в которой этот ребенок родился. Джексон не стал спорить. Он не кричал, не доказывал свою правоту и не давил на нее.   Через два дня муж и жена вдвоем, без лишнего шума, приехали в ту окружную больницу. Проходя по длинному стерильному коридору неонатального отделения, Энни до последнего держала оборону. Она сжимала кулаки в карманах кардигана и мысленно прокручивала в голове железные, логичные аргументы для отказа. Она шла туда с твердым намерением сказать твердое «нет». Но стоило ей переступить порог одиночной стеклянной палаты и подойти к дальней колыбели, как вся ее уверенность разлетелась в щепки.   В пластиковой колыбельке лежал крошечный, бледный человечек. Из-под больничной фланели на Энни с недетской серьезностью уставились черные глаза. Женщина замерла, чувствуя, как у нее перехватило дыхание. В эту секунду она физически ощутила то, о чем говорил ей Майкл. Этот малыш не был чужим. Он был их. В конце января две тысячи второго года в семье Джексонов появился третий ребенок. Февраль 2003 года — Мама! Бланкет не играет со мной!   Из мыслей Энни вывел кричащий сын. Женщина вздрогнула, заставив себя моргнуть несколько раз, и окончательно вернулась из воспоминаний. Она сидела на огромном диване, поджав под себя ноги. Перед ней на ковре разворачивалась настоящая драма. Пятилетний Принс стоял, уперев руки в бока и надув губы от искренней, детской обиды. В руках он сжимал большую пластиковую пожарную машину, которую явно пытался навязать брату в качестве главного объекта для игры.   Объект обиды — маленький Бланкет, которому пошел второй год — сидел прямо на пушистом ворсе ковра в забавном комбинезоне с ушками. Малыш полностью игнорировал грандиозные идеи старшего брата. Рядом на полу устроилась трехлетняя Пэрис. Она увлеченно пыталась завязать огромный розовый бант на шее своего плюшевого мишки, умудряясь одновременно краем глаза следить за мальчишками. — Принс, ну подойди ты к нему сам, — с улыбкой отозвалась Энни, откидываясь на подушки и качая головой. — Бланкет еще слишком маленький, чтобы катать с тобой машины. Он просто не понимает, что нужно делать. — Он все понимает! — упрямо буркнул Принс, авторитетно заглядывая брату в лицо. — Он просто вредничает. Бланкет, на! Би-би! Поехали!   Малыш Бланкет от такого громкого звука над самым ухом оторвался от жевания игрушки. Он перевел свой серьезный, внимательный взгляд на Принса, затем на протянутую машинку, а потом...просто издал восторженный булькающий звук и со всего размаху шлепнул ладошкой по капоту пожарной машины, едва не перевернув ее. — Сломалась машинка! — весело захлопала в ладоши Пэрис, бросая мишку и указывая пальчиком на братьев. — Ну, мама! Он не так играет! — на всю гостиную завыл Принс. — Надо играть так, как я хочу!   Энни тихо рассмеялась, чувствуя, как внутри разливается невероятное тепло. Проводя день за днем со своими детьми, женщина не могла поверить, как раньше жила без них. Без серьезного и уверенного в себе Принса, без трогательной и юморной Пэрис и, конечно, без такого родного Бланкета. Любовь не пришлось делить на части. Ее просто стало в три раза больше. — Слышу в сыне своего отца, — вздохнула Энни, смотря на Принса. Она вытянула руки вперед, раскрывая ладони. — Иди ко мне.   Принс еще секунду картинно дулся, переводя взгляд с пожарной машины на раскрытые объятия мамы. Но против такого искушения устоять не смог. Шумно, совсем по-взрослому вздохнув, он отпустил игрушку и неторопливо подошел к дивану. Энни ловко подхватила сына под мышки и увлекла к себе на колени, крепко обвивая его руками. Принс тут же попытался держать оборону: выпрямил спинку, нахмурил свои светлые бровки и упрямо скрестил руки на груди, изо всех сил стараясь выглядеть независимым и серьезным мужчиной. — Мам, ну я же уже большой, — бубнил Принс. — Конечно, большой, — замурлыкала Энни, принимаясь зацеловывать сыну пухлые, теплые щеки. — Самый большой, самый серьезный и самый важный командир в этом доме.   Мальчик отчаянно пытался сдерживать улыбку, смешно поджимая губы и делая вид, что уворачивается от маминых губ. Он ворчал, но только для приличия. Принс так и не предпринял ни одной честной попытки выбраться или соскочить на пол. Наоборот, он незаметно расслабился, перестал сопротивляться и уютно откинулся назад, полностью доверившись маминым рукам и блаженно привалившись спиной к ее груди. — И я! — вдруг вскрикнула Пэрис, отпуская из рук своего мишутку.   Малышка резво поднялась на ножки и, забавно топая, устремилась к дивану. Ее круглые щечки горели решимостью. Принс, завидев приближающуюся угрозу своему единоличному владению мамой, тут же насупился и картинно заворчал, выставив вперед ладони. — Пэрис, ну отстань от нас с мамой! — Принс попытался заблокировать сестре путь. — Места больше нет. Мы заняты!   Но Пэрис этот протест абсолютно не смутил. Она проигнорировала ворчание старшего брата с истинно маминым упрямством. Ухватившись пухлыми ручонками за край дивана, она настойчиво полезла наверх, смешно карабкаясь по кожаным подушкам и активно перебирая ножками. Пыхтя от усердия, она умудрилась втиснуться прямо между Энни и недовольно сопящим Принсом. Перевалившись через брата, Пэрис победно плюхнулась маме на грудь, едва не ткнув Принсу пальцем в глаз. — Какое счастье, что Бланкет еще не ходит, — с силой выдохнула Энни, резко почувствовав тяжесть от прихода дочери.   Мама крепко прижала к себе обоих, смыкая руки в один большой, надежный замок. Она уткнулась носом в макушку сына, одновременно гладя дочку по спине. В этот момент, когда оба ребенка притихли на ее груди, Энни казалось, что под ее руками бьются сердца всей ее вселенной.   Тихий вздох облегчения сорвался с женских губ. Энни перевела взгляд на панорамное окно, за которым лениво колыхались верхушки калифорнийских дубов. Ощущение этого беззаботного покоя, царившего сейчас в гостиной, казалось ей настоящим благословением. Наконец-то их огромный дом снова принадлежал только им.   Последние восемь месяцев выдались невероятно изматывающими. Из-за этих бесконечных, долгих съёмок документального фильма Майкл практически не принадлежал себе, буквально разрываясь между семьей и работой. Британский журналист Мартин Башир со своей съёмочной группой, казалось, по пятам ходил за Джексоном, заглядывая в каждый уголок их приватной жизни. Энни до сих пор помнила, как тяжело ей давалось постоянное присутствие посторонних людей на ранчо, как приходилось мягко, но настойчиво уводить детей в другие комнаты, подальше от объективов и как она переживала за Майкла, который выворачивал душу наизнанку перед чужим человеком.   Но теперь все это тягостное время было позади. Напряженный марафон завершился, камеры наконец выключили, аппаратуру увезли, и Неверленд снова задышал привычным, уединенным уютом. Майкл снова был рядом — расслабленный, веселый, не обремененный необходимостью постоянно держать лицо перед прессой. Проект был полностью отснят и смонтирован. Теперь им оставалось самое простое и волнительное: дождаться официальной премьеры на телевидении, которая должна была состояться со дня на день. — Мама, Бланкету грустно, — неожиданно подал голос Принс, указывая пальчиком на брата.   Бланкет, по-прежнему сидевший на мягком ковре, вдруг накуксился. Словно игрушка в руках перестала его радовать. Малыш растерянно поднял взгляд на маму, сдерживая вот-вот подступающие слезы. — Нет, у Бланкета все хорошо, — улыбнулась Энни. Женщина мягко опустила детей на диван, заставив тех лениво распластаться по подушкам. — Просто кому-то нужно поменять подгузник. Да, мой дорогой?   Энни поднялась с дивана, расправила одежду и подошла к замершему на ковре малышу. Она бережно подхватила Бланкета на руки, прижимая к себе. Тот мгновенно уткнулся мокрым носиком в ее шею и жалобно шмыгнул. — Ну-ну, не плачь, мой хороший, сейчас мы все исправим, — ласково пропела Энни, устраивая сына на бедре и легонько похлопывая его по спине.   Перед тем как уйти, Энни строго, но с улыбкой посмотрела на притихших на диване старших. — Принс, ты за старшего. Из гостиной никуда не уходите, я скоро вернусь. — Хорошо, мам, — лениво отозвался Принс, уже устраиваясь поудобнее среди подушек и притягивая к себе Пэрис, которая послушно затихла под боком у брата.   Энни повернулась к широкой дубовой лестнице и начала неторопливо подниматься на второй этаж, где располагалась детская. Бланкет убаюкивающе покачивался в такт ее шагам, постепенно успокаиваясь. Его крошечные пальчики крепко вцепились в ткань маминой кофты, а огромные черные глаза лениво моргали, завороженно провожая проплывающие мимо перила.   Время незаметно перевалило за вечер. Сумерки мягко опустились на Неверленд. Бытовые хлопоты привычно закружили Энни, не оставляя времени на лишние мысли. Нужно было накормить эту неугомонную банду ужином, перемыть гору посуды, искупать Пэрис и Принса, попутно вытирая лужи с пола после их водных войн, и наконец развести всех по спальням.   Уложить младших оказалось на удивление легко — день выдался насыщенным. Пэрис уснула, едва ее голова коснулась подушки, по привычке крепко натянув одеяло до самого носа и обняв своего плюшевого мишку. Малыш Бланкет, сытый, чистый и окончательно успокоившийся, сладко посапывал в своей колыбели, раскинув ручки в стороны.   В огромном доме наконец воцарилась блаженная тишина. Лишь на кухне мягко горел свет над обеденным столом. Энни устало нарезала свежие овощи, слушая какой-то треп из телевизора в гостиной. Рядом с мамой на высоком стуле устроился Принс. Ему, как самому старшему, в виде исключения разрешили посидеть с мамой подольше. Мальчик увлеченно грыз печенье, болтая в воздухе ногами и тихонько делясь какими-то своими важными пятилетними секретами. — Вот, а потом мы с Пэрис гонялись за этой лягушкой до самых ворот! — восхищенно лепетал Принс. — Я ведь запретила вам выходить к воротам. Ты знаешь это. — Но мама, мы быстро поймали ее и вернулись обратно! — Зачем вы мучили бедное создание? Думаешь, папе это понравится? — Мы не мучили, — буркнул Принс. — Мы посадили ее на паровоз, и она каталась по рельсам. — Вот она наверно счастлива-то была.   Раздался едва слышный щелчок входной двери, а затем знакомые, чуть шаркающие шаги в коридоре. — Папа приехал! — радостно встрепенулся Принс, мгновенно позабыв про печенье с лягушкой.   В дверях кухни показался Майкл. Он выглядел невероятно уставшим после очередного бесконечного и душного собрания с менеджерами и пиарщиками. Пиджак был небрежно перекинут через плечо, рукава белой рубашки закатаны до локтей, а темные прямые волосы, слегка растрепались. Заметив своих, Джексон мгновенно преобразился. Лицо озарила мягкая, теплая улыбка. Он прошел вглубь кухни, бережно поцеловал Энни в макушку и ласково взъерошил волосы подскочившему к нему сыну, прижимая его к своему боку. — Привет, пап! — Принс по-хозяйски уткнулся носом в его бедро, и Майкл устало и вместе с этим необычно нежно погладил сына по спине. — Привет, мой хороший, — тихо, чуть хрипло отозвался Майкл.   Джексон посмотрел на Энни долгим, пронзительным взглядом. В его темных глазах читалась и смертельная усталость от бесконечных споров с менеджерами, и абсолютное, глубинное счастье от созерцания перед собой жены. — Как вы тут? Младшие уже спят? — спросил Майкл, неторопливо присаживаясь на край соседнего стула и притягивая Принса ближе к своему колену. — Уснули около часа назад, — Энни поднялась с места, мягко забирая из рук мужа перекинутый пиджак. Она ласково коснулась его плеча, и Майкл тут же перехватил ладонь Энни, запечатлев на тыльной стороне деликатный, теплый поцелуй. Он не выпускал ее руку, аккуратно поглаживая большим пальцем ее кожу. — Ты голоден, Майки? Принести что-нибудь?   Майкл слабо покачал головой. Он чуть потянул Энни на себя, заставляя ее наклониться, и на несколько секунд просто прижался щекой к ее боку, шумно выдыхая весь скопившийся за день стресс. От Майкла пахло типографской краской от бесконечных документов, дымом курева Фрэнка и крайне тяжелым, дорогим парфюмом. От тела же Энни исходил куда более приятный аромат. Это был сладкий шлейф детского крема, еле слышимая нота кондиционера для белья и дурманящий, дразнящий аромат масла для тела. — Нет, родная, спасибо. Мне сейчас не до еды, — Майкл отстранился, заглядывая ей в глаза с мягкой улыбкой. — Мне только что звонили из студии, когда я уже подъезжал к воротам. Башир запускает трансляцию нашего фильма. — Башир, — отчеканила Энни, вздернув брови. На ее языке вертелось много слов, но вовремя кинутый взгляд на сына рядом заставил женщину промолчать. — Дядя Башир? — уточнил Принс, крутя головой то к папе, то к маме.   Джексон опустил голову на сына. Майкл ласково приобнял мальчишку за плечи, усаживая к себе на колени. — Принс, мы сейчас с мамой пойдем в гостиную, нам нужно посмотреть по телевизору одну важную передачу, которую мы очень долго снимали, — спокойно и очень уважительно, как с равным, заговорил Майкл, заглядывая в лицо сыну. — Ты можешь посидеть с нами на диване, но с одним условием: нужно вести себя тихо-тихо, как мышка. Договорились? — Как Микки? — улыбнулся Принс. Как же радовался мальчишка, когда ему удавалось стать частью вечеров родителей. — Микки далеко не тихая мышка, — строго произнесла Энни, смотря на сына. — Но я буду! — серьезно ответил Принс, гордясь оказанным доверием. — Буду как мышка.   Майкл тепло улыбнулся, поцеловал сына в макушку и поднялся со стула, по-прежнему крепко удерживая Энни за руку. Обнимая сына и ведя жену за собой, Джексон направился в гостиную.   В гостиной горел только один приглушенный торшер, отбрасывая длинные мягкие тени на стены. Семья устроилась на большом диване: Принс забрался на самую середину, между родителями, чинно сложив ручки на коленях. Майкл взял пульт и переключил на нужный канал.   Трансляция уже шла, но фильм еще не начался — экран вовсю пестрил громкой, навязчивой рекламой. Яркие ролики сменяли друг друга, заполняя комнату искусственным шумом. Майкл сидел откинувшись на спинку, его пальцы мягко переплелись с пальцами Энни за спиной сына. Он выглядел спокойным, почти умиротворенным, готовым наконец разделить с миром свою правду.   Наконец рекламный блок прервался. На экране появилась строгая заставка, и раздался глубокий, уверенный голос Мартина Башира. Первые минуты фильма казались идеальными. Камера красиво парила над бескрайними зелеными просторами Неверленда, показывая аттракционы, поезд и счастливые лица детей. Вот на экране появился сам Майкл — улыбающийся, открытый, увлеченно рассказывающий журналисту о своей философии и любви к миру. Джексон, глядя на эти кадры, чуть заметно улыбнулся и крепче сжал ладонь жены, безмолвно делясь с ней своим триумфом.   Но чем дальше продвигался фильм, тем сильнее менялось настроение в гостиной. Энни первой почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок. Склейки кадров начали становиться какими-то рваными, странными. Музыка на заднем плане, изначально нейтральная, вдруг сменилась на тяжелые, тревожные, почти зловещие аккорды. А закадровый голос Башира, который во время съемок на ранчо буквально рассыпался в комплиментах и заглядывал Майклу в рот, теперь звучал ледяным, осуждающим тоном, полным грязных, двусмысленных намеков. Каждая фраза Майкла, вырванная из контекста, подавалась как нечто пугающее и ненормальное.   Майкл замер. Вся та усталость и расслабленность, с которыми он пришел с кухни, испарилась в одно мгновение. Он сидел абсолютно неподвижно, словно каменное изваяние, выпрямив спину струной. Его рука в ладони Энни за секунду сделалась совершенно ледяной и сухой. Он не моргая смотрел на экран, и в его широко раскрытых, потемневших глазах медленно разгорался неподдельный, застывший ужас. А на экране тем временем пошли кадры из Лас-Вегаса и Берлина, сопровождаемые откровенно издевательскими комментариями журналиста.   Принс, который честно сидел тихо, чутко уловил, как родители мгновенно одеревенели. Мальчик нахмурился, переводя взгляд с экрана на бледное лицо отца. Пятилетний ребенок еще не понимал смысла сложных слов Башира, но интонации — злые, жалящие — он распознал безошибочно. — Пап... — неожиданно подал голос Принс, робко дергая Майкла за рукав рубашки. — А почему этот дядя так странно говорит? Он...он ругает тебя? Пап? Папочка?   Майкл даже не шелохнулся. Сердце Энни пропустило удар. Кошмар разворачивался прямо здесь, на глазах у их сына. Женщина резко засуетилась. Она быстро высвободила свою руку из ледяных пальцев мужа и мягко перехватила Принса под мышки, заставляя его отвернуться от телевизора. — Так, маленький Микки, на сегодня сеанс окончен, — поспешно, полушепотом заговорила Энни. Она изо всех сил старалась, чтобы ее голос звучал буднично и строго, хотя внутри все дрожало от подступающей паники и ярости. — Время позднее. — Ну мам! — тут же жалобно запротестовал Принс, пытаясь уцепиться за диванную подушку. — Я же сидел тихо! Я не шумел! Можно мне еще чуть-чуть посмотреть на папу? — Принс, без «ну». Я сказала спать, — Энни без лишних разговоров подхватила сына на руки, прижимая к себе, чтобы он больше не мог смотреть на экран, и быстро поднялась с дивана.   Энни практически бегом преодолела ступени широкой лестницы, стараясь не слушать приглушенное ворчание сына. В детской она опустила его на кровать и быстрым, непривычно резким движением натянула одеяло до самого подбородка. Принс, удивленный такой внезапной строгостью, замер, широко распахнув глаза. Обычно ласковая и неторопливая мама сейчас действовала так, словно куда-то отчаянно опаздывала. И даже папа не пришел пожелать добрых снов. — Мам, ты сердишься? — тихо спросил Принс, вжимаясь головой в подушку.   Энни на секунду замерла, мысленно отругав себя за то, что напугала ребенка своей паникой. Она сделала глубокий вдох, заставила себя мягко улыбнуться и быстро поцеловала сына в лоб. — Нет, сладкий, конечно, нет, — Энни ласково провела ладонью по грустному личику сына. — Просто папе и мне нужно срочно поговорить по работе. Спи, мой хороший. Я люблю тебя.   Не дожидаясь расспросов, Энни стремительно вышла из комнаты и плотно, до глухого щелчка, закрыла за собой дубовую дверь. Обратный путь по лестнице Энни практически пробежала, едва не путаясь в полах собственного кардигана. Ноги сделались ватными, сердце колотилось с запредельной скоростью, а внутри все выжигало от дикой, праведной ярости на Башира и удушающего страха за мужа.   Вбежав в гостиную, Энни резко остановилась, с трудом переводя дыхание. С экрана телевизора все так же лился холодный синеватый свет, а в тишине комнаты зловещим эхом разносился вкрадчивый, ядовитый голос журналиста. Майкл сидел в той же позе на диване, но его плечи судорожно подрагивали, а лицо, спрятанное в ладонях, казалось абсолютно белым в полумраке. — У меня нет слов! — вскрикнула Энни, все еще пытаясь выровнять дыхание. — Какое же это унижение! Пиздец!   Женщина на ходу сбросила с себя кардиган, чувствуя, как разгорается жаром все тело. Она принялась ходить из стороны в сторону, украдкой поглядывая на телевизор.   Она резко рванула вперед, схватила пульт, лежащий на диване рядом с Майклом и с размаху ткнула в красную кнопку. Телевизор мгновенно погас, и на гостиную обрушилась тишина. Мерзкий, вкрадчивый голос Башира оборвался на полуслове, но его ядовитое эхо, казалось, все еще вибрировало под потолком.   Энни швырнула пульт на журнальный столик. Тот с треском ударился о стеклянную поверхность, батарейки вылетели в разные стороны. Женщина сделала глубокий вдох, чувствуя, как ярость превращается в тошноту в горле. — Он же тварью последней оказался! — Энни резко остановилась, тяжело дыша и сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Майк, он же сидел здесь, на этом самом диване! Он ел нашу еду, он улыбался Принсу, он клялся тебе в вечной дружбе! Как можно быть настолько...настолько двуличным ублюдком?!   Она обернулась к мужу, готовая продолжать свою яростную тираду, но слова мертвым комом застряли у нее в горле. Майкл так и не поднял головы. Телевизор больше не светил ему в лицо, но в полумраке гостиной было отчетливо видно, как крупно дрожат его плечи. Из-под прижатых к лицу ладоней вырвался тихий, рваный, похожий на детский всхлип звук. — За что?.. — голос Майкла прозвучал так тихо и хрипло, что Энни едва расслышала. Майкл наконец медленно опустил руки, открывая бледное, осунувшееся лицо. В его огромных черных глазах, блестящих от слез, застыли глубинная боль и непонимание. — Энни...зачем он так? Он же обещал. Он говорил, что снимет фильм о моей душе, о Неверленде... Он вырезал все. Все, что я говорил про любовь, про помощь больницам... Зачем он сделал из меня монстра?   Энни в два шага преодолела разделявшее их расстояние и опустилась перед ним на колени прямо на ковер. Она бережно, но крепко обхватила его ледяные, дрожащие ладони своими. — Потому что он ничтожество, Майки, — горячо, со слезами на глазах зашептала Энни, заглядывая в его лицо. — Грязное, продажное ничтожество, которое решило сделать себе имя на твоей доброте и искренности. Ты ни в чем не виноват, слышишь меня? Ни в одном слове! — Они же...они же уничтожат меня, — Майкл судорожно выдохнул, его пальцы судорожно вцепились в ее руки. Он наклонился вперед, пряча лицо в плече жены, и его тело вновь сотрясло от рыданий. — Пресса...они опять начнут травлю. Ладно я, я привык... Но дети, Энни! Башир выставил меня безумцем! Что, если они попытаются отнять у нас Бланкета? Что, если они придут за Принсом и Пэрис? Я не переживу этого...я просто не выдержу еще раз.   Энни крепко обняла мужа за шею, прижимая его к себе изо всех сил, пытаясь защитить, закрыть своим телом от всего мира. — Никто не придет. И никто никого не отберет, — со звериной решимостью отчеканила Энни прямо ему в ухо. Она гладила его по растрепанным темным волосам, баюкая, как совсем недавно баюкала их маленького сына. — Я зубами загрызу любого, кто посмеет подойти к нашим детям или к тебе. Мы пройдем через это вместе, Майкл. Мы найдем выход. Твои юристы, твоя команда, обратимся к ДиЛео или Джонсу — мы перевернем все, но мы докажем, что этот ублюдок все переврал. Слышишь меня? Майк? Майкл, взгляни на меня.   Майкл чуть отстранился, шмыгая носом и по-детски вытирая слезы тыльной стороной ладони. Мужчина выжигал взглядом любимую, так старательно пытаясь поверить в ее слова. Он медленно, словно преодолевая физическую боль, поднял свои большие ладони и бережно обхватил лицо Энни. Его пальцы, все еще ледяные от пережитого шока, мягко легли на теплые щеки жены. Майкл подался вперед, прижимаясь своим лбом к ее лбу. Мужчина закрыл глаза, судорожно и глубоко выдыхая. Их дыхание смешалось. Ее — такое горячее, прерывистое от кипящей внутри ярости. И Его — рваное, постепенно затихающее после слез. — Обещай мне... — едва слышно, одним лишь движением губ прошептал Майкл. Его длинные ресницы дрогнули, мазнув по ее коже. — Обещай, что мы их защитим.   Энни накрыла его ладони своими руками, крепко прижимая их к своему лицу, делясь каждым градусом своего тепла. — Я клянусь тебе, Джексон, — так же тихо ответила Энни.   Муж и жена так и не сомкнули глаз. Всю ночь они провели на кухне, молча просидев за обеденным столом. Лишь иногда Энни поднималась на второй этаж, чтобы проверить сон детей. Каждая минута этой нескончаемой ночи тянулась как вечность. Майклу становилось все хуже. Сидя на кухне в свободных домашних брюках и мягкой кофте, он едва мог пошевелиться. Дикий, сокрушительный стресс ударил по многократно травмированной спине с такой силой, что мужчина почти ныл от боли.   Энни смотрела на его страдания, и ее собственное сердце разрывалось от беспомощности. Она прекрасно знала, какого титанического труда им обоим стоило то, что за последнее время Джексон практически полностью отказался от сильных обезболивающих. Он так отчаянно цеплялся за эту чистую, новую жизнь ради нее, ради детей... Но сейчас, глядя на то, как крупные капли пота проступают на его бледном лбу, Энни поняла: он не справится сам.   Сглотнув подступивший к горлу комок, Энни подошла к аптечке. Руки дрожали, когда она доставала флакон с тяжелым, мощным анальгетиком. Чуть ли не плача, она налила стакан воды и положила крупную таблетку перед мужем. — Майки, пожалуйста, прими... — прошептала Энни, и в ее голосе послышался надрыв. — Тебе нужно, чтобы отпустило. Пожалуйста, Джексон.   Майкл посмотрел на таблетку в ее ладони тусклым, бесконечно уставшим взглядом. В этих глазах не было протеста. Там уже вообще почти ничего не осталось. Он послушно принял препарат, запив его парой глотков воды, и бессильно прислонился лбом к кухонному столу, прикрыв глаза.   Лекарство подействовало далеко не сразу. Лишь ближе к пяти часам утра, когда они перебрались обратно в гостиную, напряжение в теле Майкла начало немного спадать. Там, среди разбросанных диванных подушек, в окружении игрушек, которые они так и не убрали с вечера, Майкл наконец сомкнул глаза. Но то было не сном. Джексона просто тупо вырубило без сил. Тяжелая химия анальгетика наложилась на полное эмоциональное выгорание, и организм, защищаясь от сумасшедшего шока, просто насильно отключил сознание.   Энни осторожно натянула до его груди теплый плед, убирая с лица спутавшиеся темные пряди. Убедившись, что мужу тепло, она тихо вышла из гостиной и вернулась на кухню. Серое, холодное предрассветное марево начало медленно проникать сквозь панорамные окна. На часах было начало шестого. Энни опустилась на свой стул, уставившись на допитую чашку с чаем. К своей Майкл даже не притронулся. Голова была пустой. Женщина сидела в абсолютном одиночестве, слушая тиканье настенных часов. Через пару часов взойдет солнце, проснутся дети, а вместе с ними проснется и весь остальной мир, который прямо сейчас, в утренних газетах и утренних новостях, уже вовсю уничтожает их жизнь.   Тишину предрассветной кухни нарушил едва слышный звук. Энни вскинула голову, отрывая тяжелый взгляд от чашки. В дверном проеме показался один из дежурных сотрудников охраны ранчо. Мужчина выглядел бледным и непривычно хмурым. В его руках был узкий белый конверт. — Миссис Джексон, извините, что беспокою в такое время, — негромко произнес он, делая шаг вперед и стараясь говорить как можно тише. — Этот пакет только что доставил курьер к главным воротам. Сказал, что это должно быть передано лично в руки мистеру Джексону или вам. Незамедлительно.   Энни молча протянула руку, принимая бумагу. Охранник коротко кивнул и так же бесшумно удалился. Она осмотрела конверт. На плотной дорогой бумаге не было ярких марок или штампов, лишь четкий, отпечатанный на машинке адрес Неверленда и имя адресата. Но взгляд Энни намертво зацепился за графу отправителя. Там значилась всего одна фамилия. «Снеддон»   Мысли в усталой голове закружились в безумном вихре. Снеддон... Откуда она знает эту фамилию? Память неохотно, сквозь тяжелую пелену бессонной ночи, начала подбрасывать страшные обрывки из прошлого. Десять лет назад. Окружной прокурор Санта-Барбары. Томас Снеддон...   Каждая клетка тела Энни сжалась от нехорошего предчувствия. Башир со своим фильмом был лишь первой ласточкой. Дрожащими пальцами женщина надорвала плотный край конверта и вытащила сложенный вдвое бланк с официальным гербом департамента юстиции. Взгляд побежал по холодным, бездушным строчкам. «Офис округа Санта-Барбара Департамент окружного прокурора Настоящим уведомляем, что в связи с материалами, представленными в публичном телевизионном эфире от февраля 2003 года, офис окружного прокурора начинает официальную проверку сведений, касающихся безопасности несовершеннолетних на территории ранчо Неверленд...»   Энни в ярости отбросила гербовый бланк на стол. Лист отлетел в сторону, повиснув с края столешницы.   Женщина бессильно упала обратно на стул, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она вжала локти в гладкую деревянную поверхность стола, крепко накрыла лицо ладонями и громко, навзрыд заплакала. Слезы обжигали щеки, плечи судорожно вздрагивали, а из груди вырывались рыдания.   Сил больше не было.

***

18 ноября 2003 года   Несколько месяцев подряд пролетели как в тумане, наполненном бесконечной тревогой и бумажной волокитой. Фильм Башира запустил лавину, которую уже невозможно было остановить. Пресса буквально дежурила у ворот ранчо, заголовки газет становились все грязнее, а адвокаты и менеджеры сменяли друг друга в кабинете Майкла едва ли не ежедневно. Томас Снеддон медленно, но верно разворачивал свою безжалостную кампанию, выискивая любую зацепку. Майкл держался из последних сил, пряча страх за вымученными улыбками ради детей, Энни практически забыла, что такое спокойный сон, а малыши забыли, что такое спокойные родители.   В середине ноября Майклу пришлось покинуть Калифорнию. Съемки нового клипа в Лас-Вегасе требовали его личного присутствия, и, несмотря на тяжелое предчувствие и нежелание оставлять семью, он улетел. Неверленд опустел без его голоса и шагов. Энни осталась дома одна с детьми.   Но сегодняшний день выдался на редкость тихим и солнечным — идеальная калифорнийская осень. Солнечные лучи ласково заливали просторную кухню через окна, окрашивая все вокруг в теплые, золотистые тона. В воздухе плыл уютный аромат домашней еды. Энни стояла у кухонного острова, неторопливо нарезая свежие овощи для обеда. Беспроводная телефонная трубка была привычно зажата между ее ухом и плечом. На связи была Джанет, и этот разговор тянулся уже добрых полчаса. — Да, Джанет, он долетел нормально, — с улыбкой говорила Энни, аккуратно орудуя ножом. — Звонил пару часов назад прямо со съемочной площадки. Сказал, что декорации потрясающие, команда работает отлично, но он уже безумно скучает по дому. Ты же его знаешь, для него каждый выезд из Неверленда — это целое испытание.   На том конце провода раздался мягкий, бархатистый смех Джанет, который всегда действовал на Энни успокаивающе. Взаимная поддержка сестры Майкла в последние месяцы стала для них настоящей опорой. — Нет-нет, Пэрис, не порть стол! — шикнула Энни, отодвигая от уха телефон.   Рядом, прямо за этим же большим столом, устроилась повзрослевшая Пэрис. Малышка с самым серьезным видом сосредоточенно рисовала в большом альбоме, смешно высунув кончик языка от усердия. Ее пальчики уверенно сжимали ярко-розовый фломастер, которым она старательно раскрашивала платье нарисованной принцессы. Окруженная десятками разноцветных карандашей, девочка была полностью погружена в свой сказочный мир. — Мама, посмотри, это ты! — неожиданно пролепетала Пэрис, с гордостью разворачивая к ней альбом. — Только у тебя тут еще корона есть. И волшебная палочка. — Какая красота, родная, — Энни тепло улыбнулась дочке и ласково погладила ее по темным волосам. — Настоящий шедевр. Приедет папа, и мы ему обязательно покажем.   Не прерывая телефонный разговор, Энни опустила взгляд вниз, услышав забавное кряхтение у своих ног. Маленький Бланкет, которому совсем скоро исполнится два года, вовсю осваивал пространство. Своими ручками он крепко держался за металлические вставки нижних кухонных ящиков, осторожно переставляя босые ножки и упрямо двигаясь вдоль мебельного гарнитура. Дойдя до мамы, карапуз победоносно отпустил опору и уцепился за край ее домашних брюк, снизу вверх преданно заглядывая огромными темными глазами.   Энни аккуратно перехватила трубку рукой, наклонилась и подхватила малыша на один бок. Бланкет тут же довольно затих, уткнувшись носом в ее шею и перебирая пальчиками цепочку на ее груди. — В общем, у нас тут полная идиллия, — вернулась к разговору с Джанет Энни. — Погода просто волшебная, дети сыты и заняты делом. Принс убежал во двор, донимать несчастных павлинов. Ничего-ничего, клюнут один раз в задницу, сразу мамины предостережения вспомнит.   Женщины рассмеялись в унисон. Джанет еще что-то весело ответила, пожелав им хорошего дня, и после пары теплых прощальных слов Энни положила трубку на кухонный остров. Миссис Джексон аккуратно опустила Бланкета обратно на пол, позволяя ему продолжить свое важное путешествие вдоль шкафов, и вернулась к нарезке овощей. Она бросила мимолетный взгляд в окно, проверяя бегающего по лужайке Принса, и сделала глубокий вдох, искренне наслаждаясь этими мгновениями. — Мам! Мама! Мама!!   Послышался крик старшего сына с крыльца. Принс со всех ног мчался домой, спотыкаясь о собственные ноги. Энни и Пэрис многозначительно переглянулись, улыбаясь друг дружке. — А я что тебе говорила? — прикрикнула Энни, слыша, как сын забежал в холл. — Не надо лезть к животным.   Улыбка мгновенно сползла с лица Энни, стоило Принсу ворваться на кухню. Мальчик не просто испугался — он был в настоящей, дикой истерике. Из глаз градом лились слезы, а дыхание с хрипом вырывалось из груди. Он со всего размаха врезался в маму, намертво вцепившись в ее домашние брюки и буквально зарывшись лицом в ткань. Эта крупная, паническая дрожь сына тут же передалась Энни.   Женщина выронила нож, который с тихим стуком упал на деревянную доску. Весь шутливый настрой испарился без следа. Она мгновенно опустилась на колени перед сыном, пытаясь отстранить его от себя и заглянуть в заплаканное лицо. — Принс! Принс, маленький мой, посмотри на меня! — в панике заговорила Энни, крепко обхватывая его трясущиеся плечи. — Что случилось? Кто тебя испугал?   Пэрис за столом замерла. Розовый фломастер выпал из ее пальцев, покатившись по рисунку. Девочка встревоженно смотрела на маму, моментально считав ее испуг. Даже маленький Бланкет притих у нижних ящиков, испуганно переводя взгляд с плачущего старшего брата на побледневшую Энни. — Там... там... — задыхаясь от рыданий и с трудом хватая ртом воздух, выдавил из себя Принс, указывая маленькой дрожащей рукой в сторону холла. — Мама, там много черных машин! Они сломали ворота! И дяди...злые дяди с оружием! Они бегут сюда!   Энни не успела даже осмыслить слова сына… Стекла панорамных окон жалобно и громко задребезжали от нарастающего, оглушительного визга. Прямо над крышей особняка, перекрывая собой солнечный свет, с тяжелым рокотом завис полицейский вертолет. В ту же секунду со стороны парадного двора раздался страшный визг тормозов множества автомобилей. Оставленная на кухонном острове рация охраны вдруг взорвалась паническим, захлебывающимся от помех криком дежурного охранника. — Миссис Джексон! Они прорвали главный въезд! У них ордер на обыск! Это полиция и люди прокуратуры, их здесь десятки, они идут к дому!..   Договорить начальник охраны не успел. Звук рации потонул в оглушительном грохоте. Парадные дубовые двери Неверленда внизу были с силой выбиты. В мирную, защищенную тишину дома мертвым грузом ввалился чужой, безжалостный хаос. Это был оглушительный топот десятков тяжелых ботинок, звон разбитого декоративного стекла и резкие, лающие мужские команды, эхом разнесшиеся по коридорам.   Энни действовала на инстинктах. Она одним рывком сорвала Пэрис со стула, прижимая к себе, и тут же утянула Принса за спину, так, чтобы дети оказались за ее корпусом. Одной рукой она подхватила Бланкета, чье тельце мелко дрожало от испуга, и прижала его к груди.   В следующий миг кухня заполнилась чужаками. Они ввалились, как стая голодных псов — в тяжелых бронежилетах, с нашивками, от которых у Энни рябило в глазах. Главный, высокий мужчина с холодными, бесцветными глазами остановился посреди кухни, властно оглядывая их как добычу. — Где мистер Джексон? — рявкнул он, даже не пытаясь скрыть своего презрения. — Его нет дома, — отрезала Энни, голос которой дрожал от ярости. — Вы кто такие? Какое право вы имеете врываться в частный дом? Вы пугаете моих детей!   Мужчина даже не удостоил ее взглядом, выхватив из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. — Окружная прокуратура. У нас ордер на обыск, миссис Джексон. Дело по факту подозрения в совершении действий сексуального характера. Нам нужно все: компьютеры, личные архивы, записи. Не мешайте следственным действиям.   Пока он говорил, остальные оперативники, не дожидаясь приглашения, уже растекались по дому. Раздался топот сапог на лестнице. Они рвались на второй этаж, туда, где находились их спальни и святая святых Майкла. В этот момент снаружи донесся жуткий вой их собак, смешанный с истеричным криком попугаев, перепуганных шумом вертолета. Энни ошарашенно раззявила рот, трясущимися руками прижимая к себе рыдающего от страха Бланкета. — Принс, держи! — Энни буквально всучила тяжелого Бланкета старшему сыну. — Сидите здесь! Не двигайтесь с этого места!   Ее глаза горели огнем. Не дожидаясь разрешения, не слушая окрика старшего, Энни сорвалась с места. Она бежала впереди мужчин, взлетая по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, чтобы успеть заблокировать вход в их с Майклом спальню. Ее сердце колотилось в горле, а в голове пульсировала одна мысль. — Вы не имеете права входить туда! — кричала Энни, врываясь на площадку второго этажа и вставая в проходе, раскинув руки. — Слышите?! Вы не смеете этого делать! — Раз вы так отчаянно препятствуете обыску, миссис Джексон, значит, вам есть что скрывать, — холодно процедил подошедший вплотную главный, окинув ее ледяным взглядом. — Да! — рявкнула Энни, грудью защищая закрытую дверь. — Мое белье и белье моего мужа! Это частная жизнь, в которую вы суете свои грязные носы!   Главный следователь ничего не ответил. Вместо этого он медленно повернул голову к репортеру, который следовал за оперативниками по пятам, фиксируя каждый шаг на видеокамеру. Мужчина многозначительно посмотрел на него и едва заметно кивнул. Поняв этот знак без слов, репортер послушно опустил камеру вниз, уткнув объектив в ковер, чтобы происходящее дальше не попало на официальную пленку.   Как только объектив скрылся, главный резко шагнул вперед. Его ладонь стальными тисками обрушилась на тонкое запястье Энни, намертво сжав его. Пальцы мужчины впились в нежную кожу, заставив женщину закусить губу от острой вспышки боли. — С дороги, — прорычал он и начал жестко, с силой трясти несчастную мать из стороны в сторону, пытаясь сдвинуть с места и заставить отойти от дверного проема.   Вместо того чтобы отступить или испугаться, миссис Джексон резко подалась вперед и со всей злобой, на которую была способна, плюнула мужчине прямо в лицо.   Глаза следователя вспыхнули звериной яростью. Медленно, не разжимая стальной хватки на ее запястье, он свободной рукой вытер лицо. В следующую секунду ублюдок с остервенением отпихнул Энни в сторону.   Удар о жесткую стену коридора выбил из ее легких воздух. Спину прошила резкая боль, в глазах на мгновение потемнело, а пальцы сами собой соскользнули с дверного косяка. Воспользовавшись ее минутной слабостью, оперативники бесцеремонно оттолкнули женщину плечами и ворвались в спальню. Из комнаты тут же донесся треск вырываемых с корнем ящиков, грохот перевернутой мебели и шуршание личных бумаг.   Энни прижалась к стене, пытаясь восстановить дыхание, как вдруг сквозь грохот разгрома на втором этаже до ее слуха донеслись звуки снизу. С первого этажа, перекрывая чужие лающие голоса и гул вертолета, долетел пронзительный, полный панического ужаса детский плач. Сердце Энни оборвалось. Сорвавшись с места, она почти скатилась по широкой лестнице, едва замечая снующих туда-сюда копов.   Влетев на кухню, она увидела картину, которая окончательно разорвала ее душу на части. Пэрис забилась в угол кухни, закрывая уши ладошками и рыдая навзрыд. Рядом с ней, не понимая, что происходит, громко надрывался испуганный Бланкет. А старший Принс, сам бледный как полотно, со слезами, застывшими в расширенных глазах, отчаянно пытался обнять их двоих одновременно. Он накрывал брата и сестру своими маленькими ручками, пытаясь защитить от ходящих вокруг чужих мужчин в форме. — Мама! — захлебываясь слезами, закричал Принс, стоило женщине показаться в дверях.   Энни буквально рухнула перед ними на колени, падая прямо на пол. В ту же секунду она сгребла всех троих в охапку, прижимая к своей груди и укрывая их своим телом. Она уткнулась лицом в их мягкие волосы, судорожно вдыхая родной запах, пока хаос вокруг них только набирал обороты. Сухие, злые слезы наконец обожгли ее собственные глаза, но Энни лишь крепче сжала объятия. — Миссис Джексон, — раздался сверху холодный, равнодушный голос.   Энни резко подняла голову. Прямо над ней, нависая темной глыбой, стоял один из оперативников с блокнотом в руках. — Нам нужно побеседовать с детьми, — протокольным тоном продолжил он, даже не пытаясь смягчить голос при виде плачущих малышей. — Процедура требует задать им несколько вопросов. Пожалуйста, отпустите их.   Слова прозвучали как выстрел в упор. Пэрис заскулила и еще сильнее вжалась в мать, а Принс инстинктивно вцепился в рукав ее кофты. Глаза Энни, еще мгновение назад блестевшие от слез, мгновенно высохли. Она не поднялась с колен, но ее голос, тихий и вибрирующий от сдерживаемой ярости, заполнил пространство лучше любого крика. — Только тронь их, — прошипела Энни, не мигая глядя мужчине прямо в глаза. — Только попробуй подойти к моим детям ближе, чем на шаг. Я клянусь Богом, я убью тебя. Я выцарапаю тебе глаза и перегрызу глотку прямо здесь. Я клянусь Господом, я сделаю это.   Офицер смерил ее презрительным, тяжелым взглядом, и его губы скривились в издевательской усмешке. — Вы ведете себя неадекватно, мэм, — процедил он сквозь зубы. — Угрозы офицеру при исполнении — это уголовное преступление. Вы ведете себя как дикий зверь. — Я не зверь, — процедила Энни, сильнее прижимая к себе всхлипывающего Бланкета. — Я — мать. И пока я дышу, ни один из вас к ним не прикоснется. Попробуй это проверить.   Мужчина напрягся, его рука инстинктивно потянулась к рации на поясе. Но в этот момент из коридора вынырнул другой офицер в гражданском и властно тронул его за плечо. — Оставь, Ричард, — негромко бросил он, кивая в сторону разрушенного холла. — Забей на них сегодня. Не будем раздувать скандал перед прессой, они и так уже под микроскопом. У нас другая цель — пакуйте системные блоки и тащите сюда коробки из кабинета.   Оперативник с блокнотом последний раз окинул сжавшуюся на полу семью злым, разочарованным взглядом, развернулся и молча зашагал прочь, растворяясь в хаосе продолжающегося обыска. Энни судорожно выдохнула, чувствуя, как у нее дрожат поджилки, и крепче обняла детей, утыкаясь носом в макушку Пэрис.   Этот кошмар растянулся на долгие, невыносимые часы. Лишь ближе к полуночи во дворе наконец стих рокот моторов, а тяжелые шаги и чужие, безжалостные голоса покинули оскверненные стены дома. Когда за последней машиной оперативников захлопнулись ворота, Неверленд погрузился в мертвую тишину. Повсюду валялись сорванные с петель двери шкафов, раскиданные документы, разбитые фоторамки. От былого уютного рая не осталось и следа. Энни не собиралась оставаться здесь ни единой минуты. — Принс, Пэрис, мы уезжаем. Прямо сейчас, — голос Энни сорвался на хрип, когда она вскочила на ноги.   В детской комнате, чудом пострадавшей меньше остальных, Энни в дикой спешке начала натягивать на детей теплые кофты и куртки. Руки женщины так сильно дрожали, что она никак не могла попасть молнией в пазы на курточке Пэрис. Малышка, измученная многочасовым плачем, безвольно шмыгала носом, уткнувшись маме в плечо и послушно протягивая руки в рукава.   Принс проявил неожиданную, совсем не детскую стойкость. Сдерживая подступающие слезы, он молча бросился помогать маме. Мальчик хватал с полок теплые вещи, штанишки Бланкета, подгузники и запихивал их в большую дорожную сумку. Он действовал быстро, то и дело испуганно оглядываясь на разбитое окно, словно боялся, что чужаки вот-вот вернутся.   В дверях комнаты появился один из личных охранников семьи, чудом избежавший ареста и оставшийся верным до конца. Мужчина выглядел измотанным, на его лице застыло мрачное, суровое выражение. На руках он бережно держал уже одетого, сонного Бланкета, который крепко спал, сморенный пережитым за день стрессом. — Миссис Джексон, машины поданы к заднему выходу, — негромко, но поторопил ее охранник. — Парни проверили дорогу через служебные ворота, там пока чисто. Основная толпа репортеров караулит у главного въезда. Нам нужно уходить прямо сейчас, пока пресса не пронюхала про эвакуацию. Я помогу с вещами. Что прикажете делать с животными? — Как только мы уедем, пустите нашей же дорогой грузовики. Вывозите зверей и направьте в Хейвенхерст, Энсино. Довезите всех, до единого. Там о них позаботятся. — Я вас понял, миссис Джексон.   Энни судорожно кивнула, застегивая последнюю пуговицу на куртке сына. Она перехватила тяжелую дорожную сумку, которую собрал Принс, и крепко сжала маленькую ладошку Пэрис в своей руке.   Они уходили из дома почти бегом, стараясь не смотреть на разгромленные коридоры, которые еще утром были наполнены детским смехом и тихим голосом Майкла.   Дорога до Лос-Анджелеса в ночной темноте казалась бесконечной. Энни вздрагивала от каждого отблеска фар попутных машин, то и дело проверяя, крепко ли заперты двери автомобиля. Но ехали они не в отель, где их мгновенно окружили бы репортеры, а в единственное место, которое сейчас могло стать для них настоящей крепостью.   Особняк Квинси Джонса встретил их глухими высокими воротами и мягким, успокаивающим светом панорамных окон. Этот дом разительно отличался от оскверненного Неверленда. Здесь все дышало многолетней историей, живым теплом и абсолютной безопасностью. Стены, сплошь увешанные легендарными золотыми дисками, фотографии в тяжелых рамах, аромат дорогого табака, дерева и старого джаза. Сам Кью открыл им двери, без лишних слов и суеты принимая измотанную, испуганную семью под свое крыло. — Квинси, прошу, мне нужно уложить спать Бланкета, — тараторила Энни, в спешке сбрасывая с себя верхнюю одежду. — Успокойся, успокойся, Эванс, — строго произнес Джонс, помогая женщине раздеться. — Поднимайся в спальню Кидады, а с этим детским садом я посижу.   Оставив сумки в холле, миссис Джексон сразу поднялась на второй этаж, в бывшую спальню дочери Квинси. Наскоро накормив Бланкета, который от усталости уже едва соображал и капризно хныкал, Энни бережно уложила его на мягкую постель. Малыш моментально заснул, едва его голова коснулась подушки, наконец оказавшись в тишине и безопасности.   Тем временем внизу, на просторной и залитой теплым светом кухне, Квинси взял шефство над старшими детьми. Понимая, что Принс и Пэрис пережили худший день в своей жизни, старый продюсер не стал задавать никаких вопросов. Он мягко, но настойчиво усадил притихших, бледных ребят за большой деревянный стол и лично пододвинул к ним тарелки с горячим, сытным ужином. — Дядя Кью, а что это? — удивленно хмыкнул Принс, разглядывая еду перед собой. — Это, молодой человек, секретное оружие мистера Джонса, — важно заявил Квинси, кивая ребенку. — Расслабься, это просто макароны с сыром. Что, никогда не видел их? — Мама их по-другому готовит, — Принс подозрительно ковырнул вилкой золотистую корочку. — Ну так и я не мама!   Принс осторожно отправил слипшиеся макароны в рот, замер на секунду, а потом его глаза округлились. О том, что еда одобрена, стало понятно без слов — мальчик тут же принялся уплетать ужин за обе щеки. Пэрис, которая к этому моменту уже успела измазать нос в соусе, робко подняла на Кью свои огромные глаза. — Дядя Кью...а можно я буду есть руками? — тихо спросила Пэрис, поглядывая на вилку так, словно та была ее личным врагом. — Крошка, в этом доме действует только одно правило, — Квинси заговорщически наклонился к ней. — Если еда делает тебя счастливой, ты можешь есть ее хоть руками, хоть ушами. Ты только отцу не рассказывай, что я тебе разрешил. А иначе он меня во второй раз уволит.   Пэрис прыснула со смеху, прикрыв рот ладошкой, и ее щечки наконец-то порозовели. Напряжение, державшее детей в тисках весь этот страшный день, начало медленно, по капле, таять в теплой атмосфере этой старой кухни. — Ты мне что сейчас предлагаешь делать?! — прикрикнула Энни, спускаясь со второго этажа. У уха она держала сотовый. — Фрэнк, я не поеду обратно! Нет! Нет, я сказала. Делай что хочешь, я туда не вернусь.   Энни спускалась по деревянным ступеням, ее шаги были резкими, а свободная рука судорожно сжимала перила. Из телефонной трубки доносился приглушенный, быстрый и взволнованный голос Фрэнка, который на том конце провода пытался воззвать к ее разуму, но Энни была абсолютно непреклонна. — Мне плевать, что говорят адвокаты, Фрэнк! — оборвала она его, входя на кухню. Ее голос инстинктивно стал чуть тише, чтобы снова не напугать детей. — Пусть сами там сидят и составляют свои чертовы описи изъятого. В мой дом ворвались с оружием. Они перевернули постель моих детей, они хватали меня за руки!   Энни замолчала, выслушивая очередную тираду. Фрэнк, очевидно, пытался объяснить ей юридическую сторону вопроса: пресса уже вовсю трубила об их «поспешном бегстве», и пиарщики Майкла паниковали, что это выглядит как признание вины или попытка спрятаться. — Пусть пишут все, что их грязным душонкам угодно, — отрезала Энни. — Безопасность Принса, Пэрис и Бланкета для меня важнее их дурацких рейтингов и мнения прокурора. Я не повезу детей обратно на место преступления. Мы остаемся у Квинси. Точка. Передай это Майклу, когда он выйдет на связь, а мне больше с этим не звони.   Энни с силой нажала на кнопку отбоя, прерывая поток чужих аргументов, и обессиленно опустила руку. Телефон в руке женщины казался раскаленным. Принс и Пэрис замерли с вилками в руках, испуганно глядя на тяжело дышащую маму. Квинси Джонс молча перевел взгляд с Энни на притихших ребят, понимающе прищурился и мягко улыбнулся. — Принс, что-то мне подсказывает, что твоя мамулька вряд ли сейчас будет делать тебе вкусный ужин, — усмехнулся Квинси. — Боже, Кью.   Энни устало села за стол напротив детей. Джонс опустил локти на столешницу, тяжелым взглядом осматривая семейство. — Выпьешь? — Я не пью при детях. — Ну скажи, чтобы отвернулись.   Энни хохотнула. Покачала головой, недовольно закатывая глаза, но все же посмеялась. — Я не знаю, что мне делать, Кью, — прошептала миссис Джексон, устало смотря на детей. — Ничего не осталось. Если бы ты видел Неверленд, Кью, это…   Энни осеклась на полуслове, зажмурившись. Они ведь строили Неверленд вместе. Энни до сих пор помнила, как они с Майклом до хрипоты спорили из-за цвета обивки в гостиной, как часами выбирали каждую деталь, каждую дубовую панель для библиотечных шкафов и цвет занавесок в спальню. Это место задумывалось как крепость, где весь остальной мир с его грязью, слухами и вечной погоней за сенсациями переставал существовать, стоило только тяжелым кованым воротам закрыться за их спиной.   Этот дом был пропитан историей Майкла и Энни. Джексон до рассвета запирался в своей студии, перебирая клавиши рояля, пока его любимая женщина сидела рядом в кресле. Энни с такой любовью выращивала за домом цветы, а Майкл изо всех сил пытался запоминать, какие сорта как называются. А как Джексон любил возвращаться домой. Он мог часами молча лежать на груди своего ангела, пока Энни ласково перебирала его волосы. И не было места надежнее и безопаснее, чем те объятия, которые они дарили друг другу. — Ничего не осталось? — фыркнул Джонс, не сильно ударяя кулаком подругу в плечо. — Эй! — отозвалась Энни, поворачивая голову на мужчину. — Говорит она, что ничего не осталось. Смешная мамка, да? — закивал Кью, подмигивая детям. — Птичка моя, в твоем доме разруха, муж далеко, но ты все равно вырвалась оттуда. И ради чего?   Джонс указал морщинистой ладонью на Принса и Пэрис. — Ну и малой еще, естественно, — хмыкнул Кью. — Энни, ты действительно считаешь, что у тебя ничего не осталось?   Принс как раз замер с набитым ртом, смешно орудуя вилкой, а Пэрис, перепачканная соусом, внимательно смотрела на маму своими огромными, чистыми глазами. В них больше не было того дикого, парализующего ужаса. Слова Кью попали в самую цель. Чужаки осквернили вещи, но они не смогли забрать главное. Самая важная, живая часть их с Майклом мира сейчас сидела прямо перед ней. — Они и есть твой Неверленд, крошка, — мягко добавил Квинси, переводя взгляд на притихших ребят. — Майкл строил этот рай не ради красивых фасадов. Он строил его для них. И пока ты способна вот так, зубами и ногтями, вырывать их из лап любого дерьма, ваш дом цел. Он здесь, на моей кухне.   У Энни задрожал подбородок. Горло перехватило спазмом, но этот ком уже не был горьким. Она медленно обошла стол, почувствовав, как с плеч наконец падает неподъемная, давящая тяжесть. Опустившись на стул рядом с Пэрис, она потянулась рукой и нежно стерла салфеткой соус с пухлой щечки дочери. — Ты прав, Кью, — тихо, почти одними губами отозвалась Энни. — Но все равно, про ваш дом на моей кухне, ты забудь, — закивал Джонс, скрестив руки на груди. — Это я так, к слову. Вас прописывать у себя не буду. — Боже, Джонс, лучше бы ты молчал. — В своем доме молчать? Эванс, мне кажется, ты дерзишь! — Дядя Кью, а можно еще макарон? — О, ты смотри, Энни, моя стряпня им нравится больше, чем твоя. — Слава Богу, я больше у тебя не работаю. — Хочешь, возьму обратно? — Ни в коем случае!   Кухня разразилась смехом.