Громкие записки

Ни высшее образование, ни широкий кругозор, ни умение отличать Мане от Моне, а классицизм от неоклассицизма не мешали Тэхену видеть, что его сосед окончательно попутал берега. Взрослая жизнь и так давалась нелегко. Учеба на вынужденное «отлично», низкооплачиваемые и унизительные подработки. Чужой город, чужая квартира. Даже мысли в голове порой ощущались не своими. Так еще и конченый сосед за стенкой, что ебался почти каждый день, словно в последний раз, громко напоминал Тэхену об этом. Например, как сейчас. Тэхен проснулся не от будильника. Он проснулся от того, что стена за его головой ритмично ебалась с кем-то третьим. Судя по звукам — с удачей, потому что у Тэхена ее не было, а у соседа — вон как заводилась. Второй, блять, час ночи. Кто-то кончает громче, чем Тэхен истерит перед сессией. Не то чтобы Тэхен из числа неоскверненных порнографией душ. Просто это как-то, блять, неправильно, нет? Бессовестно громко, с отсутствием какой-либо скромности ебаться, как ужаленный роем ос в жопу кролик. Да и кто вообще способен на ежедневный, иногда даже дублирующийся, двухчасовой фитнес? Тэхен внезапно захотел заняться саморефлексией — понять, что он делает в жизни не так: почему живет скучно, почему дрочит только на учебу и не трахается с кем попало, как следует молодому парню в его возрасте. Но тут же с сожалением осознал, что смотреть внутрь себя так же приятно, как глотать битое стекло с уксусом. После безуспешных попыток заглушить развратные шлепки и рваные стоны — подушкой, руками, мысленными проклятиями в адрес соседа и его громкой партнерши — Тэхен наконец гневно постучал по батарее. С такой долгожданной глухой злобой, от всей души. Бесполезно. Бессовестные бляди за стенкой сначала перешли на шепот, который слышно через три этажа, а потом — на новый круг. Тогда Тэхен взял листок, написал записку: «Твой секс пахнет депрессией, а стоны — реанимацией утопленника. Если не заткнешься, я приду и объясню, как звучит настоящий оргазм — под аккомпанемент твоей вырванной гортани». И сунул ее под дверь. Терпеть это, если честно, не имело смысла с самого начала. Но что Тэхен мог сделать? Ровно ноль целых хуй десятых. Он уснул на диване, потому что кровать была ближе к той стене. Покорно, с чувством собственной никчемности и под звук чужой эйфории.

***

Выходные — это когда ты отдыхаешь от учебы, чтобы с новыми силами ненавидеть понедельник. А кофе утром — единственный глоток счастья, прежде чем день возьмет тебя за яйца и потащит по гравию. Тэхен ненавидел его. Утро. И кофе тоже. Но почему-то именно этот говнявый дуэт особенно хорошо заходил в начале выходного дня. Словно отрезвлял и не давал забыть, что жизнь — это венерическое заболевание, которое передается половым путем, протекает с симптомами надежды и всегда заканчивается летально. Не то чтобы Тэхен был пессимистом… Вообще, наверное, скорее всего был. Просто при всей своей умности, скромности, широком кругозоре и — чего греха таить — обворожительной красоте Тэхен часто приходил к мнению, что его жизнь подобна импотенции: член вроде есть, а толку ноль. Ким Тэхен обладал цепким умом и какой-то маниакальной внешностью. Его харизма, чересчур пошлый для девственника юмор в сумме с обескураживающим и плавящим рассудок взглядом выдавали какие-то запредельные результаты: Тэхена обожали и ненавидели одновременно. Все. Девушки, парни, дети и даже старички в аптеке. Но при всем своем сознательном шарме, он почему-то предпочитал дрочить в одиночестве и тихо ненавидеть громкое счастье соседа за стенкой, чем обустраивать личную жизнь. Тэхен все это оправдывал вниманием к учебе, важностью концентрации на будущей профессии. А отношения — это неоправданный риск и бесконечный компромисс между желанием трахаться и закрыть сессию без хвостов. В общем и целом, для слабаков. Сосед, в свою очередь, слабаком не был. Ну по крайней мере в физическом смысле. Чон Чонгук, этот бесстыжий мудак, был дерзким, упрямым, до ужаса самоуверенным и наглым. Его стройное, сильное и рельефное тело охуенно контрастировало с щенячьим лицом. Будто дьявол нанял лучшего пиарщика и приказал упаковать порок в самую милую упаковку. И по правде говоря, что-то в этом было. Что-то, чему Тэхен упорно не хотел давать имя. Потому что если дашь — окончательно признаешь факт собственной унизительной никчемности, ведь усидеть на стульях открытой ненависти и скрытого обожания может только тот, кто перестал различать, где заканчивается презрение и начинается то, от чего встает по ночам. Тэхен давно прекратил анализировать эту странную смесь отвращения и притяжения. Особенно во время утренних кофейных ритуалов — он ценил такие моменты, потому что мог спокойно посвятить время знаниям, ибо сосед замолкал. Пошлые, громкие стоны сменялись почти церковной тишиной. Думая о смысле бытия, Тэхен скользил взглядом по мебели и стенам, как вдруг зацепился за ярко-оранжевый листок у входной двери. Он недоверчиво посмотрел на записку и нахмурился. Шумно отпил остывший кофе и осторожно двинулся вперед, будто бумажка могла укусить. Сначала пробежался глазами по собственным строчкам: «Твой секс пахнет депрессией, а стоны — реанимацией утопленника. Если не заткнешься, я приду и объясню, как звучит настоящий оргазм — под аккомпанемент твоей вырванной гортани». А затем вперил взгляд в незнакомые буквы. На том же листке, аккуратным, почти каллиграфическим почерком был написан ответ: «Заходи. Я люблю, когда угрожают конкретикой. Только с вырванной гортанью я вряд ли громко кончу. Тебе же будет неинтересно)». Глаз у Тэхена нервно дернулся то ли от гнева, то ли от странного тянуще-зудящего ощущения в паху — он не успел понять. Однако четко для себя решил, что заебет соседа так, что он попросит тишины сам. Но а пока — стирка, которая заставляла успокаиваться и приводить мысли Тэхена в порядок. Это была одна из немногих его гиперфиксаций, без которых, как считал Тэхен, жить очень тяжело — словно влачить жалкое существование, бессмысленно перебирая дни. У всех они разные. Эти фиксации. Кто-то любит пить кофе и курить по утрам, кто-то коллекционировать, а кто-то смотрит порно на всю громкость, потому что «так атмосфернее». Тэхен сунул учебный блокнот с терминами в карман, схватил корзину с бельем и выскользнул в коридор. Дверь своей квартиры он закрыл с особым чувством праведного превосходства: попробуй теперь достань меня своими стонами, ублюдок. Общая прачечная находилась в подвале. Там пахло сыростью, хлоркой и чужой жизнью. Тэхен спустился, включил тусклый свет и с облегчением выдохнул — никого. Он загрузил стирку, насыпал порошок, залил любимый кондиционер и нажал на кнопку. Спустя мгновение стиралка зажужжала. При всей своей серой и грустной несимпатичности, прачечная была для Тэхена одним из любимых мест для занятий. Тихая и уединенная. Он любил повторять здесь термины, мерно расхаживая туда-сюда. Тэхен уже достал блокнот, когда услышал сзади шум. Дверь открылась. Вошел человек. Высокий, плечистый, в черной толстовке с натянутым капюшоном. Он нес корзину с бельем и выглядел так, будто только что проснулся после чего-то взрослого и хорошего: растрепанный, наглый и расслабленный. Тэхен замер, потому что узнал его сразу. Знакомое, такое отталкивающее и притягивающее одновременно, щенячье лицо было в двух метрах от него. Взгляд скользнул по Тэхену скучающе, как по мебели, и вернулся к стиральной машине. — Занято? — спросил сосед низким голосом, кивая на вторую стиралку. — Нет, — выдавил Тэхен, не дрогнув голосом. — Только горячей воды нет. — Дом сраный. — сосед пожал плечами. Он начал загружать белье. Тэхен уставился в стену, стараясь дышать носом и не пялиться на чужие пальцы, которые лениво перебирали футболки. Повисла неловкая и тяжелая пауза. Сосед включил машину, прислонился к стене и вдруг спросил: — Ты в сто третьей живешь? Тэхен напрягся. Сердце ебнуло куда-то в ребра. — В сто второй. — А, — сосед кивнул, будто что-то сверил в голове. — Тогда не ты. — Что — не я? — Тэхен старался, чтобы голос звучал ровно и незаинтересованно. Чонгук порылся в кармане толстовки и выудил смятый оранжевый листок. Тэхен узнал бумагу мгновенно. — Это, — сосед небрежно развернул записку, — подкинул под дверь какой-то девственник-задрот. Думал, может, ты. Тэхен нервно сглотнул. — Так это ты? — Чонгук сощурился и поднял бровь. В голосе не было злости. Только опасное любопытство. — Нет, — соврал Тэхен. Сосед хмыкнул. Задержал взгляд на лице напротив, а потом перевел его в сторону жужжащей стиральной машины, где лежал и слегка подпрыгивал открытый блокнот. Посмотрел на него лениво. Затем на оранжевую бумажку в руке. После снова на блокнот. И наконец — на Тэхена. Замер, словно складывал два плюс два, и ответ получался слишком интересным. А потом шагнул вперед, заставив Тэхена отступить назад и упереться спиной в стиральную машину. — Врешь же, — Чонгук расплылся в довольной улыбке. — Нет, — вновь соврал Тэхен и почесал нос. — Пидора ответ. Сука. Этот беспринципный мудак выводил одной своей наглостью. И даже его щенячья мордашка не помогала справиться с подступающим раздражением. — Лучше быть геем, чем бессовестной сволочью! — выпалил Тэхен, недовольно фыркнув. — Ну тогда у меня двойной чизбургер. — сосед странно усмехнулся. Тэхен моргнул. Он не нашелся, что ответить. Возможно, потому что не до конца понял, что тот имеет в виду. — В мире столько кокаина, а ты какого-то хуя суешь нос в мои дела, — Чонгук сунул руки в карманы спортивок. — Твои дела сунули хуй в мою тишину первыми, — парировал Тэхен, почувствовав азарт и злость. Чонгук не ожидал такого отпора. Его бровь поползла вверх, на губах застыла странная усмешка — не довольная, как раньше, а почти удивленная. Он перевел взгляд с лица соседа куда-то в сторону, будто переваривал услышанное, а потом снова посмотрел прямо. — Знаешь поговорку «в жарких спорах о культуре оторвали хуй скульптуре»? — спросил он тихо, почти ласково. — От культуры здесь лишь мои знания о Витгенштейне, — перебил Тэхен. — Твои же начинаются и заканчиваются на том, как открывать презерватив. Чонгук моргнул и очень громко и протяжно выдохнул, словно выгонял из себя последнюю доброту. — Ну и как часто ты этими знаниями пользуешься, умник? Мои пополезнее будут. Тэхен замолчал, увидев, как заиграли желвалки на лице Чонгука, как сжались кулаки в карманах спортивных брюк — Тэхен готов был поклясться, что услышал их хруст. Былая самоуверенность испарилась так же быстро, как выработка дофамина во время депрессии. Чонгук стоял молча и неподвижно. Тэхен уже мысленно приготовился к удару — в челюсть, в корпус, по самолюбию, куда угодно. Но Чонгук вдруг расслабился. — В чем твоя проблема, сосед? Кончаешь быстро от моих стонов? Ну так давай я в следующий раз помедленнее буду. Устроим тебе индивидуальную программу. — Что? — выдавил Тэхен. — Ты до сих пор девственник, что ли? — спросил Чонгук и провел по соседу тяжелым, изучающим взглядом от глаз до ключиц и обратно. По спине Тэхена пробежал караван мурашек — от копчика до самых корней волос. И, кажется, еще один, обратный. Он глупо моргнул и нервно, сбивчиво выдохнул. Провел вспотевшей ладонью по волосам, зачесав их назад, и рассерженно прикусил нижнюю губу. — С чего ты решил, что я… — Да это же слепому очевидно, — Чонгук не дал договорить. — Только девственников может настолько сильно раздражать чужой секс. И только они, как правило, слишком много про него говорят. И пишут. — он невинно пожал широкими плечами. — Ты ничего обо мне не знаешь. — Знаю достаточно, — Чонгук облокотился о дверной косяк, не сводя глаз. — Спишь один. Злишься один. Дрочишь, наверное, тоже один. И судя по теням под глазами — без особого успеха. — Блять, ты… — Боже… — спокойно перебил Чонгук. — Пабло Эскобар озвучивал цену наркоты на весь мир по радио, а ты признаться в девственности не можешь. — он наклонился, сокращая расстояние, и мягко продолжил: — Мне, если честно, все равно. Просто интересно. Такой красивый, умный, с этой своей… внешностью — и никого. Почему? Тэхену уж очень хотелось продолжить и, может, если бы они находились в другой ситуации и в другой вселенной, спросить: «С какой такой внешностью?» Но по итогу получилось что-то невнятное и незаконченное: — Ты... — он сглотнул, потому что горло пересохло начисто. — Хочешь, я могу помочь? — Чонгук плотоядно улыбнулся, склонив голову в бок. — Ты только что сказал, что я девственник, и тут же предлагаешь… — А что такого? — Чонгук пожал плечами. — Ты — девственник, я — могу это исправить. Звучит как идеальный баланс. — Ты ебанутый нимфоман, — обессилено выдохнул Тэхен, отказываясь верить в происходящее. — Иди на хуй! — не выдержал. Чонгук удивленно усмехнулся, явно не ожидав такой грубости от скромного и тихого соседа. — Ты аккуратнее, — он вернул лицу привычное холодное и скучающее выражение. — Однажды хуй, положенный на меня, может встать тебе поперек горла. Чонгук задержал нечитаемый взгляд на Тэхене, а затем развернулся и вышел из прачечной, оставив после себя запах дешевого геля для душа и уверенность в том, что это не последняя их встреча. Тэхен закрыл глаза и шумно, коротко выдохнул. — Ну и гондон. Я положу на тебя с такой силой, что гипс снимать будут два санитара и экскаватор! — выкрикнул он в пустоту.

***

Следующая неделя побила все рекорды. За два года съема этой квартиры Тэхен не слышал столько… столько грязного, пошлого, нарочито громкого секса. Честно говоря, «сексом» это уже вряд ли можно было назвать. Больше походило на жесткую еблю или на плохое порно с длинным названием и без намека на сценарий, где уровень громкости и количество влажных, чавкающих звуков были возведены до абсурдного абсолюта. Словно режиссеру было насрать на сюжетную составляющую. Тэхен, кажется, успел поседеть, приобрести все виды беруш и ночных масок, а также мысленно проклясть тот день, когда решил не искать другое жилье. В неделю сессии, когда голова должна быть забита учебным материалом, у Тэхена она была забита шлепками, стонами и — не дай бог, если это правда и ему не послышалось — его собственным именем, которое сосед выдыхал в особо драматичные моменты. Тэхен отказывался в это верить. Категорически. Но с каждым вечером голос Чонгука становился все отчетливее, а стоны — все навязчивее. Тэхену казалось, что он начал слышать сквозь стены, одновременно проецируя в голове детальные постельные сцены. Или его собственное воображение, разогретое бессонницей, злостью и непрекращающимися записками, наконец дало трещину. Кстати о записках — Чонгук начал оставлять их везде. Буквально. Тэхен находил ярко-розовые, синие, бледно-зеленые и желтые стикеры повсюду: на почтовом ящике, на входной двери, на стиральной машинке и даже внутри своего учебника по эстетике, на странице с Витгенштейном. Содержание всегда было разным, но оттого не менее, сука, остроумным. «Видел сегодня твое уставшее личико. Сессия? Хотел бы довести тебя до оргазма, но до депрессии тебе объективно ближе». «Крематорий неподалеку выдает скидку на двоих. Звучит романтичнее, чем твои попытки сделать вид, что я тебе безразличен (P.S. Я сегодня буду шумным)». «Лайфхак для всех невротиков, которые думают, что за удовольствие от жизни надо платить: просто думай, что однажды умрешь и это и есть расплата». Тэхен читал эти послания, сжимал их в кулаке и клялся себе, что выбросит следующий, не читая. Но следующий всегда читал. И последующий. И тот, что прилип к дверце его стиральной машины с очередной порцией бытовой философии с примесью пошлости. И самое ужасное, что Тэхен начал ждать этих записок. Это был какой-то новый вид пытки. Или зависимости. Тэхен пока не решил, что хуже. Хотя все же решил. Хуже стало тогда, когда Тэхену начали сниться сны… эротического характера. В этих самых влажных фантазиях, которые, казалось, не подчинялись разуму хозяина, он и Чонгук выкручивали такие пируэты, такие шпагаты и аксели, что Тэхен стал просыпаться в холодном поту, с бешеным ритмом сердца и стояком в штанах. Просыпаться и смотреть в потолок с чувством глубокого экзистенциального стыда. Но слава богу, экзамены осталась позади, и всему этому несправедливому искушению — а именно соседу с его щенячьей мордой, наглыми записками и ночными концертами для одного слушателя — пришел конец. Или, по крайней мере, так хотел думать Тэхен, когда возвращался с пьянки по случаю окончания сессии. В голове шумело. Не столько от алкоголя — сколько от мыслей. Отвратительных, липких, предательских. О том, как щенячье лицо снилось ему каждую ночь, как голос Чонгука звучал в голове даже днем. Как он поймал себя на том, что открывает почтовый ящик не ради писем, а ради цветного стикера. Он мотнул головой, отгоняя видение, и чуть не споткнулся о порожек. Добравшись до своей квартиры, Тэхен уставшими глазами уставился на замок, полез в карман за ключом, и вдруг замер: на двери, приклеенная ровно посередине, на уровне глаз, висела бледно-голубая записка. Тэхен узнал почерк мгновенно. Он дернул стикер, поднес к глазам и прочитал: «Тебе больше нравится "О, да… Тэхен! Я сейчас кончу!" или "Тэхен, ты невероятно красивый сзади"? Помоги выбрать репертуар на эту ночь (подчеркни, что больше нравится)». Тэхен вспыхнул. Кровь прилила к лицу, к ушам, к шее — такая горячая, что, казалось, бумажка в руках вот-вот задымится. Злость захлестнула с головой, выжигая остатки тошноты, стыда и усталости. Он сжал записку в кулаке и, не думая, не анализируя, не давая себе ни секунды на размышления, развернулся к двери напротив и агрессивно ударил кулаком. Спустя мгновение за дверью послышалось шарканье. Замок щелкнул и дверь открылась. Чонгук стоял в облегающей черной футболке и серых штанах. Волосы слегка взъерошены. В таких больших, черных и глубоких сейчас глазах загорался знакомый опасный огонек. Чонгук вопросительно, с долей искреннего удивления выгнул бровь — неужели это тот самый забитый сосед-задрот ломится к нему в час ночи? Его взгляд скользнул за спину Тэхена — проверить, нет ли за ним кого-то еще — но пустой коридор молчал. Чонгук вернул взгляд на соседа. Теперь он смотрел только на него — в упор, не мигая, считывая каждую деталь: растрепанные волосы, блестящие глаза, горящие щеки, сжатые кулаки, влажные губы и тяжелое дыхание. — Тэхен? — спросил он тихо. В голосе не было насмешки. Только предвкушение. — Вкусно пахнешь, — он втянул воздух и слабо улыбнулся. — Зеленый чай, липа и дешевый алкоголь с нотками отчаяния. — Это моя туалетная вода. Называется «Пошел на хуй». Тебе налить в ладошку? — Я не пью одеколон, — Чонгук слабо улыбнулся. — Но спасибо за предложение. Тэхен шагнул вперед. Не на порог, а сразу внутрь, в квартиру. Чонгук не отступил, не попятился. Остался стоять на месте, позволяя Тэхену вторгнуться в его личное пространство, сократить расстояние до того опасного предела, когда уже невозможно понять, где заканчивается один и начинается другой. — Мне нравится вариант, где я прописываю тебе по щенячьему еблу, — рявкнул Тэхен. — Или выписываю направление к лору с пометкой «вырезать голосовые связки». Ты подчеркни, что больше нравится, а то мне сложно определиться. Чонгук присвистнул. — Да ты уже возбужден. Что так? Кто-то расстроил мальчика? — Один наглый кусок говна. Тэхен понимал, даже и особенно находясь в алкогольном опьянении, что злится в данный момент по большей части на себя самого. За скучную жизнь на «отлично», за отсутствующий опыт в отношениях из-за собственного страха. За неспособность признаться, что хотел бы отдаться фатому чувств и признать поражение, позволив этому щенку одержать заслуженную победу. Победу в том, что Чонгук оказался прав: Тэхен — девственник. Который к тому же запал на дерзкого и неправильного соседа. Мысли начали усиленно толкаться, бороться и перепрыгивать через друг друга. Сердце застучало где-то под ребрами и в горле одновременно, а в кончиках пальцев начало мелко покалывать. Потому что это странно — влюбиться в человека с набором хуевейших качеств, которого толком не знаешь. Тэхен стиснул зубы. Он словно не решался сделать то, что приказывал пьяный разум. — Можно бесконечно наблюдать за тем, как горит огонь, как течет вода и как девственник пытается сопротивляться пошлым инстинктам. — Чонгук протянул фразу с особой философской интонацией. Эта цитата взбесила еще больше. Уверенный в себе засранец читал Тэхена, как открытую книгу. Неужели он действительно настолько простофиля, что даже бульварному сутенеру под силу определить его мысли, желания и чувства? Да к черту все! Пошел этот философ, наконец, на хуй! Тэхен схватил Чонгука за ворот футболки, сжал и потянул на себя. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. — Ну? Давай… — Чонгук выдохнул почти в губы Тэхену. Тэхен почувствовал, как в висок прилетела невидимая пуля, вышибая остатки здравого смысла. Смущение и страх отпряли, уступив дорогу грязным фантазиям и низменным желаниям. Этот шепот в рот оказался настолько искушающе приятным, что Тэхен сгорел. Не буквально, но ощущалось именно так. Сука. Какой же конченый урод. Но Тэхен не был бы Ким Тэхеном, если бы позволил самоуверенному соседу одержать победу в их безымянной игре. Это слишком скучно, слишком неинтересно и тривиально. А Тэхен не был банальным. Он помнил. Помнил, что поклялся заебать этого бесстыжего мудака так, чтобы тот сам попросил тишины. Он хотел переиграть Чонгука на его же поле, но по своим правилам. Вот только план нуждался в корректировке. Потому что идти к соседу с повинной и умоляющим взглядом «возьми меня, я готов» — это не победа. Это капитуляция под соусом невкусной романтики. А Тэхен не сдавался никогда. Ни в учебе, ни в спорах, ни в этой дурацкой войне за тишину. Он вдруг с холодной ясностью понял одну вещь: Чонгук смотрит на него как на забавного зверька. Девственник-задрот, который пишет гневные записки, краснеет, заикается и в итоге сам приходит к нему в час ночи. Легкая, предсказуемая добыча. И это бесило сильнее любых подколов, потому что Тэхен привык быть тем, чей взгляд плавит рассудок, чья красота заставляет людей сворачивать шеи и чья харизма влюбляет до беспамятства. Однако сосед не входил в число ослепленных природным магнетизмом. Наоборот, Чонгук ни разу не смотрел на Тэхена как на мужчину, как на того, кого хочется. Только как на раздражающий фактор или удобную мишень для шуток и стеба, соседа-задрота, с которым можно играть, потому что скучно. И это, блять, надо было срочно исправлять. Не для того, чтобы в конце концов оказаться в постели Чонгука, а для того, чтобы Чонгук сам захотел оказаться в его. И чтобы победа — сладкая, выстраданная — осталась за Тэхеном. Он разжал пальцы, отпустив ворот чужой футболки, и сделал шаг назад (будет упущением не сказать, что для этого были приложены титанические усилия). Чонгук удивленно приподнял бровь. — Знаешь, — сказал Тэхен спокойно, почти лениво, и в его голосе вдруг появилась та самая интонация, которой он не пользовался годами — мягкая, вкрадчивая, опасная, — лестно осознавать, что я тебя забочу. Чонгук молчал. Смотрел на него с новым выражением — не насмешливым, не предвкушающим, а настороженным. — Но ты все же прибереги свою озабоченность для кого-то более доступного, — Тэхен улыбнулся одними уголками губ, так, что у Чонгука, кажется, дернулся глаз. — Потому что я не сдаюсь так просто. Он развернулся, не дожидаясь ответа, и направился к выходу. Только у самой двери задержался, бросив через плечо: — Я не проигрываю, Чонгук. Никогда. — и вышел. Чонгук не любил проигрывать тоже. Но почему-то сейчас осознал один неприятный, но объективный факт: он проиграл. Прямо в стенах собственной квартиры не смог совратить пьяного девственника. Как это, блять, вообще возможно? Внутри что-то щелкнуло. Лицо Чонгука дернулось, словно блуждающий нерв зацепился за острый сучок. Сучок под названием «Ким, мать его, Тэхен». Он нервно усмехнулся и дал себе негласное обещание, что тишину Тэхен получит. Но не ту, о которой мечтал, а ту, от которой захочется стонать.

***

Летние каникулы у Тэхена прошли неожиданно насыщенно. Даже очень. После окончания учебного года и успешной сдачи экзаменов он съездил с друзьями на Чеджу, выиграл в литературном конкурсе и получил стажировку в престижном сеульском издательстве. А еще у Тэхена случился первый раз. Не один. И даже не два. Тэхен с такой голодной жадностью познавал взрослый мир, что даже Чонгук бы позавидовал. Честно говоря, он сам не ожидал, что пустится в такой разврат. Его мысли и фантазии, конечно, уже давно потеряли скромность и невинность, но он не предполагал, что действия подтвердят этот постыдный факт. Первый секс произошел случайно. Это был хороший среднячок. Как «тройка с плюсом», которую по доброте душевной потом округляют до «четверки». Затем случился второй раз и тоже непреднамеренно. Потом третий. После — четвертый, но уже не невзначай, а принципиально. И так… По правде говоря, Тэхен не хотел вдаваться в пугающее количество «неумышленных» разов, когда его девственное тело прогибалось (во всех смыслах) под чужими руками, губами, дыханием. Он словно наверстывал упущенные годы. Словно доказывал кому-то — и себе в первую очередь, — что может и способен, не желая думать о том, что это было сделано по инициативе отчаяния. На зло Чонгуку. На зло, чтобы доказать собственную значимость и возможность быть желанным. Потому что если признать это — придется признать и то, что весь этот разгульный, пьяный, полный чужих тел летний пиздец был не про удовольствие. А про него. Про щенячью морду, наглую улыбку и фразу «Ты — девственник, я — могу это исправить». И Тэхен хотел бы, чтобы Чонгук исправил это первым, правда. Но увы. Гордость и желание утереть нос наглому соседу оказались сильнее. У Чонгука же лето выдалось, наоборот, отвратительно пресным. До тошнотворной блевоты. Он перебрал всех партнеров, перепробовал всевозможные комбинации нынешних пассий. Складывал, вычитал, умножал и делил, но ответ всегда оставался неудовлетворительным. Словно в уравнении не хватало важной переменной, которая изменила бы ход событий. И у этой переменной было имя. Ким, мать его, Тэхен. Сосед-девственник, этот тихий и нудный задрот, выигрывал партию за партией, даже находясь в другом городе. Ненавистный, недосягаемый, засевший под кожей как заноза, сосед дистанционно менял установки и переписывал все рецепторы. Теперь любой другой человек казался бледной копией, неудачной подделкой под то, что Чонгук даже не успел попробовать. В этой летней тишине, которую Чонгук так щедро обещал ему подарить, оказалось слишком душно и одиноко. Слишком скучно. Чонгук буквально взвыл, когда все это осознал. И это было самым паршивым. Однако он хоть и был ветераном в любовных отношениях (которые порой предполагали ложное поражение), проигрывать не хотел. Или не умел. Поэтому, когда в коридоре раздались знакомые шаги и копошение, Чонгук, выждав пару секунд для приличия, невзначай захватил корзину с бельем и вышел. Тэхен стоял к нему спиной, возился с ключом. Чонгук вдруг заметил, как изменилась его фигура за лето. Плечи стали как будто шире, осанка прямее, кожа — с заметным медовым загаром. И пахло от него уже не дешевым алкоголем с нотками отчаяния, а чем-то… другим. Взрослым, чужим и уверенным. Это бесило. Почему-то. — О, сосед-задрот, — голос прозвучал ровнее, чем хотелось. — Жив, здоров. А я уж думал, ты зарылся в учебники с головой. Или не только с головой? Тэхен медленно обернулся, скользнув взглядом по Чонгуку — холодно, оценивающе, без прежней нервозности. Остановился на лице, задержался и — ничего. Ни смущения, ни краски. Только легкая усмешка в уголках губ. — Чонгук, — кивнул он сухо. — Тоже жив. Удивительно. — А чему удивляться? — Думал, ты за лето успел умереть от передоза. Или от венерического. Видимо, не судьба. Чонгук усмехнулся, но внутри кольнуло. Прежде Тэхен так не огрызался. Прежде он краснел, сбивался и сжимал кулаки, а сейчас — смотрел как на пустое место. — А ты, смотрю, смелее стал, — Чонгук прислонился к стене, делая вид, что рассматривает корзину с бельем. — Лето удалось? — Вполне, — Тэхен наконец открыл дверь, но не торопился заходить. — Хороший среднячок. — Чего? — Лето. Хорошее было. Ты как? — Отвратительно, — честно ответил Чонгук. — Жаль, — Тэхен пожал плечами. — Попробуй в следующем году что-то разнообразить. Может, полегчает. Сосед шагнул за порог. Чонгук почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — А ты, значит, разнообразил? — вырвалось раньше, чем он успел подумать. Тэхен остановился на пороге, обернувшись через плечо. Взгляд — спокойный, почти ленивый, с долей нескрываемого удовольствия — скользнул по лицу соседа, задержавшись на его сжатых челюстях. — Достаточно, — сказал он. — Чтобы понять: секс — он как экзамен. Важно не количество попыток, а качество подготовки. И правильный выбор экзаменатора. — и зашел в квартиру. Дверь закрылась с мягким щелчком. Сказать, что Чонгук был в шоке с соседа — это не сказать ничего. Чонгук был в ахуе. Самом настоящем и неподдельном. Нет, ну этого просто не могло произойти, верно? Ким Тэхен, этот нудный задрот и книжный червяк, просто не захотел бы... не стал бы... Да просто не смог бы, блять, потрахаться этим летом! И с кем, простите? С учебником Витгенштейна? Не то чтобы Чонгук метил на место этого счастливчика, просто… Так, стоп. Кого блять? Ну не-е-ет... Боже, нет. Чонгук не может ревновать. Ему это чувство чуждо и незнакомо. Тем более к соседу-девственнику, которого он воспринимает не иначе как повод для стеба. Пиздец. Приехали. Чонгука тряхнуло, словно от удара током. Правый глаз дернулся. Он влетел в квартиру, небрежно кинув корзину с бельем прямо в пороге, и заметался по ней, как муха в банке. Посидел на диване минут десять, глядя в одну точку, а потом подошел к столу, взял стикер и ручку и написал: «Скажи честно: где ты научился так врать, что даже я поверил?» Да. Верно. Тэхен играет. Он не может выйти из игры, нарушив правила. И плевать, что они их не обговаривали. Тут и ежу будет понятно, что его слова — это увольнение по собственному, дисквалификация. Это безоговорочная капитуляция, в конце концов! А Тэхен сам сказал, что не намерен проигрывать. Значит, игра продолжается. Значит, этот девственник блефует. Чонгук с усердием шпиона сунул желтый листок под дверь соседа, ни на секунду не усомнившись в собственном странном убеждении: он почему-то был уверен, что на кону их неназванной игры стоит та самая, тщательно оберегаемая, неприкосновенность Ким Тэхена. Та, которую он сам себе придумал и защищал яростнее, чем сам Тэхен. Потому что без нее — без этого фантомного трофея — вся охота теряла смысл. Смысл, который был четким и ясным: доказать соседу, что секс у Чонгука пахнет божественно, а стоны — сравни сладкой патоке. Спустя томительных пять минут стикер упал на коврик с той стороны. Чонгук выдохнул, подхватил его и развернул. «Я бы мог объяснить тебе разницу между враньем и правдой, но боюсь, твой словарный запас ограничен названиями поз из Камасутры.» Быстро пробежавшись глазами по знакомому почерку, Чонгук недовольно нахмурился и ядовито фыркнул в закрытую дверь сто второй квартиры: — Тупой ответ, умник.

***

Тэхен обожал филологию и все, что с ней было связано. Выстраивать логические связи, обогащать синтаксисом мысли, копаться во всех этих фразеологических оборотах и применять скрытые сравнения. Он любил язык — чувствовать и ощущать его живое касание на белом листе бумаги, наслаждаться бесчисленными комбинациями букв на экране ноутбука, внося правки в очередную редактуру. Это был его порядок. Его тишина. Его контролируемый, предсказуемый, прекрасный мир. Однако была одна вещь, отчасти тоже литературная, которую Тэхен все никак не мог обуздать. Записки его соседа, Чон Чонгука. Те порой были настолько изощренно сформулированными, с двойным, а то и тройным дном, с такими искусными метафорами и олицетворениями, что Тэхену казалось: он зря занимает место стажера в сеульском издательстве. Потому что если этот наглый, вечно голый (в переносном и почти в прямом смысле) сосед умеет так жонглировать словами, то зачем вообще нужна филология? Вот взять, например, найденную в среду записку: «Стану ли я главой религиозной секты или президентом клуба по хуевым интересам, одно я знаю точно: твое княжеское амплуа рано или поздно разобьется о мою уличную наглость». Тэхен тогда ответил, что из них двоих корона только у Чонгука, и та уже давно царапает по потолку. На что сосед в привычном для него стиле оставил остроумную записку: «Человека должны украшать три вещи: длинный язык, дешевые понты и завышенная самооценка. Без них о проходе в рай (и не только в рай) не договоришься.» Сидя в душной, пропитанной потом и алкоголем, гостиной арендованного дома, Тэхен усердно пытался выкинуть мысли о соседе и сконцентрироваться на диалоге с подкатывающим к нему одногруппником, Ли Канмином. Но получалось, мягко говоря, отвратительно плохо. Что у одногруппника, что у Тэхена. Его собеседник был настолько скучный и пресный, что Тэхен уже не пытался играть внимательного слушателя. Он повернулся боком, закинул ногу на ногу и уперся локтем о барную стойку, подперев ладонью голову. Окинул шумную толпу незаинтересованным взглядом и наткнулся на... — Блять! — Что? — недоумевая спросил одногруппник, вопросительно выгнув бровь. — Что? — Тэхен вернул взгляд на собеседника, слегка нахмурившись. — Прости, так что там в этой испанской капелле? — На стенах изображены аллегории воинствующей и торжествующей Церкви, а также путь к спасению. — осторожно повторил одногруппник. — Их художник... Боже, ну и нудятина! Возможно всему виной алкоголь, потому-что в данный момент Тэхену не особо хотелось слушать о фресках и базиликах. Сейчас хотелось найти спасение от надоедливого соседа по лестничной клетке, который какого-то хрена оказался на той же вписке. Что он тут забыл? Он с другого факультета, его тут вообще быть не должно! — Зал был возведен между 1343 и 1355 годами по проекту архитектора Якопо Таленти. Он перекрыт красивыми нервюрными сводами, что... — Что сводят с ума твоего собеседника. — перебил знакомый голос за спиной. Тэхен устало закатил глаза. Одногруппник же неуверенно сглотнул, будто хотел получить на это разрешение, и глупо моргнул. Чонгук положил немного помятый оранжевый листок на барную стойку. Тэхен лениво, почти равнодушно проводил взглядом его движение и нехотя развернул голову — за плечом стоял сосед, с уложенными угольного цвета волосами, в черной облегающей футболке, которая не скрывала ровным счетом ничего, и с самодовольной щенячьей рожей. — Не понял. — Тэхен правда не понял, что Чонгук хотел этим действием сказать. — Я тоже, — ответил сосед и кивнул на стикер. — Ты написал одно слово «катахреза», и я не понял. — он посмотрел на Тэхена в упор, с искренним любопытством. — Это неправильное или противоречивое употребление слов. — ответил Канмин. Чонгук медленно перевел на него взгляд, и Тэхен физически ощутил, как температура в радиусе метра упала на несколько градусов. Чон окинул Канмина долгим, оценивающим взглядом — с головы до пят, как рассматривают мебель, которую собираются вынести на помойку. И не поскупился на язвительный ответ: — Я не тебя спрашивал, — отрезал он. Голос стал ниже, холоднее. — Ты вообще кто? Канмин неуверенно сглотнул, покосился на Тэхена в поисках поддержки, но Тэхен лишь скучающе посмотрел в ответ — мол, сам ввязался, сам выкручивайся. — Я… — начал Канмин. — Головка от хуя, — Чонгук снова перевел взгляд на Тэхена, полностью игнорируя несчастного парня. — Твои одногруппники такие же зануды, как и ты? — Мои одногруппники, — Тэхен взял бокал и сделал глоток, не торопясь, — как минимум знают, где найти словарь. И не приходят на чужую вписку, чтобы спросить у меня значение слова. Чонгук криво, опасно, с той самой наглой выемкой в щеке, усмехнулся. — Я не задавал вопросов. Я наткнулся на твое послание, когда выносил мусор. — В час ночи? Плохая примета. — У меня бессонница. — Чонгук пожал плечами. — Интересно почему? Канмин переводил взгляд с одного на другого, чувствуя себя лишним на этом празднике жизни. — Я, пожалуй, пойду... — выдавил он. — Иди. — хором ответили Тэхен и Чонгук, даже не глядя в его сторону. Канмин послушно ретировался. Чонгук тут же занял его место — плюхнулся на соседний барный стул, развалившись по-хозяйски, развернулся и спросил: — Так что там с катахренью? — он наклонился ближе. — Или ты просто хотел, чтобы я полез в словарь? — А ты полез? — Тэхен не отодвинулся. — Нет. Я в этом ничего не ебу. — Правильно не «я в этом почти ничего не ебу», а «абстракция понятна, в детали реализации еще не вникал». Полной ясности никогда не будет, Чонгук. Учись действовать в условиях частичной неопределенности. — Тэхен отсалютовал ему бокалом и сделал глоток. Чонгук смотрел на соседа так, будто видел его впервые. Или впервые позволял себе смотреть без привычной наглой, самоуверенной маски. Взгляд скользнул по лицу — от глаз к губам, от губ к шее и дернувшемуся кадыку, ключицам, видневшимся в вырезе рубашки, и обратно. Медленно. Осязаемо. С нескрываемым наслаждением. — Значит, ты у нас лингвист. За языки шаришь? — он оторвал взгляд от медовой кожи и провел рукой по собственному бедру, убирая невидимые волоски с ткани. — Филолог, — поправил Тэхен. Он невольно проследил за движением руки и гулко сглотнул, отметив для себя: Чонгук неебически хорошо смотрелся в этих черных джинсах, что некультурно, бессовестно плотно обтягивали его сильные бедра. — И язык. Пока только один. — Пока? — переспросил Чонгук, посмотрев на соседа, и чуть наклонил голову. — То есть ты планируешь осваивать еще какие-то? — Не планирую, — Тэхен не отвел глаз. — Но судьба — штука непредсказуемая. Возможно, когда-нибудь появится необходимость в изучении... — он задумчиво промычал. — испанского. — Почему именно испанского? — Звучит сексуально. — Тэхен невинно пожал плечами и сделал еще один глоток бесцветной жидкости. Чонгук в эту секунду засиял. Воспользовался запасом бесконечной самоуверенности, собрал мысли в кучу и напряг память. Сегодня он смотрел испанскую (к слову, очень даже ничего) порнушку — сразу несколько горячих латинцев нескромно натягивали симпатичного паренька — и там прозвучала фраза, которую Чонгук отчетливо запомнил. Он, если честно не знает, как она переводится. Просто прорычали ее настолько пошло, властно и горячо, что не запомнить ее было бы большим упущением. И как видите — не зря, пригодилась. Чонгук подался вперед, опершись локтями о стойку, и вкрадчиво, почти мурлыча, проговорил прямо в лицо Тэхену: — Te voy a hacer gritar tan fuerte que toda la puta calle te va a oír, mamí. Голос его был низким, хриплым, с той самой интонацией, от которой по спине бегут мурашки, а в паху становится тесно. Он произнес это так, будто ласкал каждое слово языком. Тэхен замер, почувствовав, как его собственная ладонь, на которой лежал подбородок, начала медленно соскальзывать, утягивая за собой голову. Он едва успел упереться локтем в стойку, чтобы не впечататься лицом в столешницу. Коленки стали ватными. Сердце ухнуло куда-то вниз и там застряло. — И что... — голос сел. Тэхен откашлялся, стараясь не показывать, как его пробрало. — Что это значит? Чонгук откинулся на спинку стула и уверенно ответил: — «Мед твоих губ слаще лунного света, что падает на нас этой ночью.» Тэхен смотрел на щенячью морду, которая сейчас выглядела до невозможности самодовольной. На губы, которые только что произнесли эту сладкую, неправдоподобную, абсолютно лживую фразу. Тэхен уверен, что Чонгук перевел ее неправильно. Но, сука, произнес он ее настолько охуенно, что Тэхен решил не спорить и поверить. И вдруг, может, под действием алкоголя или благодаря имеющейся сексуальной опытности, Тэхену захотелось поиграть. Совсем чуть-чуть. На безопасном. — Поэтично, — оценил он. — Откуда она, фраза? — Тэхен облизал мокрые от алкоголя губы и нарочито неторопливо, словно в замедленной съемке, моргнул. Тэхен откровенно, умело, нагло соблазнял. Он знал, что делал. И алкоголь в крови это знание только усиливал. — Из... одного фильма. Не помню названия. — соврал Чонгук и заметил странный взгляд соседа. В голову полезли липкие, жаркие, невыносимо реальные картинки этого «фильма» — только вот на месте симпатичного паренька вырисовывался сосед, Ким Тэхен. И трахали его не несколько горячих испанцев, а он сам. Внезапно стало так приятно и совестно, что захотелось выстрелить себе в колено. Низ живота начало сладко тянуть, а в паху предательски зудеть. Чонгук честно сопротивлялся развратным фантазиям и пошлым желаниям, что так и норовили сломить его самоконтроль. Потому что он понимал, что с Тэхеном так легко не получится. Так просто нельзя. С ним нужно по-другому: играть по его правилам, давая ложную уверенность в собственном опережении. И Чонгук, так и быть, готов был немного отступить, чтобы потом сделать рывок. «Любишь играть, Ким Тэхен? Хорошо. Но тогда придется и побегать», — сказал про себя Чонгук. Он резко выпрямился, делая вид, что появилось что-то неотложно важное, и полез в джинсы. Телефон выскользнул из узкого заднего кармана не сразу — Чонгук эффектно, почти театрально, повозился с тканью, выудил наконец черный прямоугольник и уставился в экран. Брови поползли вверх, щенячья мордашка вытянулось, а пальцы, сжимавшие корпус, побелели. — Твою мать, — сказал он негромко, но так, что Тэхен услышал сквозь музыку (которая, к слову, нехило била по ушным раковинам). — Что такое? Чонгук уже не смотрел на него. Он смотрел в телефон — но не читал, а водил пальцем по экрану, делая вид, что листает длинное сообщение или новостную ленту. — Чонгук, что случилось? — Надо валить, — Чонгук поднял голову. Взгляд стал жестким, озабоченным. — Через пять минут здесь будут копы. Тэхен не успел открыть рот. Чонгук уже схватил его за запястье — жестко, не оставляя вариантов — и дернул вверх, заставляя встать с барного стула. — Что? Какие копы? — Тэхен попытался вырвать руку, но хватка была мертвой. Чонгук не ответил. Он уже тащил его сквозь толпу, ловко огибая потные тела. Тэхен спотыкался, налетал плечами на чужие спины, чертыхался, но не останавливался. Пальцы Чонгука сжимали его запястье так сильно, что кровь перестала поступать в ладонь. И почему-то это его не пугало, а, блять, заводило. Тэхен не заметил, как быстро чужой, арендованный для студенческой тусовки дом сменился на знакомый, общий для них двоих коридор. Чонгук отпустил его запястье. Тэхен выдохнул, потер кожу и на автомате направился к своей двери, роясь в кармане в поисках ключа. Сосед остался стоять у своей, прислонившись плечом к косяку, и смотрел тяжелым, голодным взглядом, который без стеснения и попыток скрыть скользил по чужой спине — от плеч к талии, от талии к тому месту, где брюки обтягивали бедра. Чонгук не отводил глаз даже когда Тэхен случайно обернулся. Наоборот — прищурился, чуть склонив голову. Тэхен нашел ключ, вставил в замок, повернул. Дверь щелкнула, но он не открыл. Замер, обернулся через плечо, и на лице расплылась пьяная, расслабленная ухмылка. — Грустно как-то получилось... — усмехнулся он, слегка покачиваясь. — Почему? — Канмина ведь теперь в обезьянник заберут. А он, между прочим, хороший и умный, рассказывал интересную историю. Про базилику. — Интересную? Тэхен хмыкнул, запрокинул голову, посмотрел на потолок, потом снова на соседа. — Ну, может, и не очень интересную, но он старался. — Скорее старался заполучить твое внимание. — констатировал Чонгук, как будто даже слегка недовольно. Конечно старался. И неоднократно пытался. Тэхен это прекрасно видел, знал и понимал. Канмин, его одногруппник, уже давно подбивал клинья к Тэхену, но делал это настолько неуклюже и предсказуемо, что даже сочувствие вызывало скорее желание посоветовать ему сменить тактику, чем ответить взаимностью. Тэхен не то чтобы был против внимания — скорее против такой его формы. Слишком навязчивой, слишком очевидной, слишком лишенной той самой... остроты. — Даже если так, что в этом плохого? — Тэхен задумчиво прищурился, скрестив руки на груди. — Ничего, — сухо ответил Чонгук. — Просто делал он это максимально безуспешно. — Говоришь так, будто знаешь, как правильно... — Тэхен недоверчиво нахмурился. Сосед коротко, почти беззвучно усмехнулся. — Я не говорю, что знаю, как правильно. Я говорю, что знаю, как неправильно. А он делал все неправильно с самого начала. — И что же он делал неправильно? Чонгук шагнул ближе. Теперь между ними было меньше метра. — Он слишком много говорил. Слишком громко. Слишком старался. И слишком очевидно хотел тебя. — Чонгук загибал пальцы с нескрываемым отвращением. — Это не работает. По крайней мере, с тобой. Тэхен прыскнул и покачал головой, словно отмахиваясь от чужого мнения. — Ты что, эксперт по моим предпочтениям? — Не по предпочтениям. По тебе, — поправил Чонгук, и голос его стал на полтона ниже. — Я тебя достаточно хорошо изучил. — И что же ты выяснил? — Что ты не клюешь на тех, кто пытается тебя завоевать. Тебя интересуют те, кто не пытается. Или делает это так, что ты сам не замечаешь, как уже влип. Тэхен смотрел на него в упор. Пьяный взгляд стал чуть более осознанным. — Я? Влип? — удивленно переспросил он. Тэхен говорил с легкостью, с хмельной беспечностью. В голосе не было ни капли злости — только смешливое любопытство и пьяный азарт. Чонгук не ответил сразу. Просто посмотрел на его губы. Открыто и намеренно долго. — Ты, — сказал он тихо. Чонгук шагнул ближе, и Тэхен почувствовал чужое дыхание на своей щеке — горячее, ровное и сдержанное. Но он не попятился, не моргнул. Только усмехнулся шире. Сука. Откуда, черт бы его подрал, у этого миловидного буцефала столько нахальной уверенности, размером с двадцатилетний геморрой? Почему он так напирает? Почему уверен, что Тэхен не отступит и — более того — захочет пойти навстречу? Раньше, до всей этой переписки, сосед был просто шумным и раздражающим. Теперь он был шумным, раздражающим и чертовски убежденным в том, что Тэхен никуда не денется. — Неужели? Ты так в этом уверен? — Тэхен, пьяный, расслабленный, посмотрел в черные глаза напротив и еще сильнее выгнул бровь. — А может, все наоборот? — Может. Чонгук молча смотрел, не отрываясь. В его глазах не было ни привычной наглости, ни самодовольства. Было что-то другое. Что-то, чему хотелось дать самое красивое, увлекательное, игривое и завораживающее имя. Например, «Ким Тэхен». Страдать по недостижимому — артхаус. Страдать по Тэхену — артхаус в квадрате. «В кубе» же начинается тогда, когда Тэхен начинает флиртовать и держать при этом на расстоянии. Чонгук понятия не имел, почему Тэхен стал для него предметом нездорового интереса. Возможно потому, что стереотип о скромном, тихом, стеснительном соседе разбился об острого на язык, обладающего каким-то запредельным концентратом природного обаяния и шарма Ким Тэхена. А может потому, что Тэхен стал первым человеком в его жизни, кто смотрел на Чонгука так же презрительно, как и он на него — и это, блять, забавляло. Чонгук невольно улыбнулся своим мыслям, но лишь одним уголком губ — сдержанно, почти с насмешкой над самим собой. Тэхен ухмыльнулся в ответ — открыто, вызывающе, с тем самым блеском в глазах, который появляется только после третьего бокала и полной уверенности в собственном обаянии. Чонгук медленно подался вперед и опалил горячим дыханием чужие губы напротив, приятно их пощекотав. Тэхен в этот момент почувствовал, как что-то немое, невесомое коснулось его рта. Это было настолько обманчиво, так неуловимо и нежно, что он на мгновение задумался: а было ли вообще это прикосновение, или это просто алкогольная мечта? Тэхен чуть помедлил и специально неторопливо, словно намеренно очаровывая, хлопнул раскосыми глазами, обвешанными длинными ресницами. Медленно, смакуя каждое движение, качнулся навстречу — и все внутри рухнуло. Поцелуй ворвался в реальность, как горячий ветер в открытое окно: неожиданно, жадно, пьяно. Губы Чонгука — сухие, горячие, чуть шершавые — вжались в его рот с такой настойчивостью, будто он хотел выпить Тэхена целиком, без остатка. Это был не просто поцелуй. Это было вторжение. Оккупация. И Тэхен сдался на милость победителя, чувствуя, как воздух из легких вышибают, а на смену ему приходит огонь. Короткие, сухие поцелуи постепенно сменились влажными, мокрыми и до безумия пошлыми. Чонгук втянул нижнюю губу, несдержанно прикусив, так, что Тэхен выдохнул с хрипом. Язык скользнул внутрь. Слюна смешалась, потекла по подбородку, оставляя мокрые следы на коже. Тэхен вцепился в затылок Чонгука, притягивая ближе, вжимаясь в его рот с той же жадностью, отвечая на каждое движение, на каждый укус, на каждое прикосновение языка. Поцелуй стал мокрым, развратным, почти животным — без правил, без границ, без попыток сохранить приличие. Пелена застлала глаза, мир сжался до размеров чужого рта, чужого языка, чужого запаха. Пахло голодом, поражением, терпким парфюмом и чем-то еще — тем, чему нет названия. Тэхен утонул в этом запахе, потерялся, растворился, словно сахар в горячем чае. Где-то на границе сознания промелькнула мысль, что это неправильно, что так не должно быть, что Чонгук — враг, сосед, мудак, раздражающий фактор, имя которому — боль в заднице. Но эта мысль разбилась о тепло чужого тела, о настойчивые пальцы на затылке, о то, как Чонгук мягко, но уверенно вжался в его грудь, ненарочно толкая Тэхена назад — вглубь своей квартиры. Дверь скрипнула, ударилась о стену и отскочила обратно, защелкиваясь с тихим металлическим щелчком. Чонгук сделал шаг — а может, и не шаг, а просто движение корпусом, которое сместило их обоих в прихожую. Поцелуй не прерывался ни на секунду. Тэхен почувствовал, как спина уперлась в стену. Холодная поверхность обожгла лопатки, но тут же нагрелась от чужого тела. Чонгук, тяжело дыша, отстранился на миллиметр, хватая Тэхена за челюсть — не грубо, но ощутимо, словно проверяя, насколько тот готов следовать за ним. Влажный блеск остался на губах обоих, и Тэхен видел, как Чонгук смотрит на этот блеск — изучающе, голодно. — Я же говорил, — прошептал Чонгук, касаясь губами его уха. — Говорил что? — Что ты проиграешь. Тэхен не ответил. Лишь заговорчески ухмыльнулся, скользнув рукой по груди Чонгука, медленно опуская ладонь все ниже, пока она не коснулась того самого места, что не давало ему покоя два года. Чонгук еле заметно дернулся. Оскалился, но вида не подал. Его челюсть сжалась на мгновение, и в глазах мелькнула искра — не гнева, не раздражения. Удивления. И восхищения тем, как ловко и нагло это было сделано. — Дерзко, — прошептал он, почти касаясь губами его губ. — Мне нравится. Он снова поцеловал Тэхена — глубже, требовательнее, с той же смесью голода и нежности, которую невозможно подделать. Язык скользнул внутрь, властно, настойчиво, вылизывая каждый миллиметр чужого рта, пробуя на вкус выпитый Тэхеном алкоголь, горечь и ту самую сладость, которую сосед так тщательно прятал за колкостями. Чонгук втянул его нижнюю губу, прикусил — не больно, но ощутимо, так, что Тэхен выдохнул с хрипом, вцепившись пальцами в его плечи. Их языки встретились, сплелись, закружились в медленном, влажном танце, от которого у Тэхена закружилась голова, а внизу живота разлилась горячая, тягучая волна. Чонгук углубил поцелуй, вжимаясь бедрами в его тело, давая почувствовать, насколько он возбужден, и Тэхен ответил — жарко, отчаянно, кусая его губы в ответ, оставляя на них свои следы. Это было грязно, мокро. Это было так, блять, правильно, что оба забыли, зачем вообще пришли в этот коридор. А потом пальцы наглого соседа скользнули к вороту чужой шелковой блузки. Пуговицы поддались с приятным, бархатистым шелестом, и ткань соскользнула с медовых, загорелых плеч, беспомощно рухнув на пол прихожей. Тэхен не мог выдохнуть. Воздух застрял где-то в груди, смешиваясь с огнем, который разгорался внизу живота. Чонгук отступил на шаг, разрывая контакт, но его глаза по-прежнему горели — черным, глубоким, всепоглощающим пламенем. Он смотрел на Тэхена, на его обнаженные плечи, на блестящие от пота ключицы, на то, как ходит ходуном его грудь, и на его губах застыла усмешка — почти нежная, почти довольная. — Ты даже не представляешь, как я ждал этого, — сказал он, прерывисто дыша. — Как хотел увидеть тебя таким. Разобранным. Моим. Он отступил еще на шаг и взялся за край своей футболки, стягивая ее через голову одним плавным движением. Обнажилось тело, вырезанное словно из камня, — влажные от пота мышцы, перекатывающиеся при каждом движении. Татуировка на всю правую руку — черные чернильные узоры — манила, притягивала взгляд, обещая истории, о которых не расскажешь вслух. Тэхен смотрел на это тело, на эту руку, на чернильные линии, и в голове мелькнула шальная мысль: «Хорошо бы лежать рядом и рассматривать каждую линию, каждую черточку». Но это потом. Сейчас время играть. Тэхен вдруг вспомнил, как несколько месяцев назад дал себе обещание: заебать соседа так, чтобы тот сам попросил тишины. Ирония судьбы в том, что сейчас он стоял с голым торсом, прижатый к стене, и эта фраза приобретала совсем иной смысл. «Важно правильно формулировать свои желания», — подумал Тэхен. И усмехнулся. Он, если честно, не планировал заебывать Чонгука в прямом смысле. Но что поделать? Результат важнее методов. Да и Тэхен, чего уж лукавить, не был расстроен таким исходом. Он позволил Чонгуку подойти ближе. Чужие пальцы скользнули к его ремню, расстегнули пряжку, потянули за ткань. Брюки соскользнули с его ног с тихим шелестом. Сосед одним ловким движением подхватил Тэхена и усадил на кухнный стол. Тэхен поерзал, неуклюже опираясь руками о столешницу. Чонгук провел рукой по его ноге — медленно, смакуя каждое движение, — и остановился на бедре. Его пальцы сжали кожу, чуть ощутимо, но не больно. Он поднял взгляд, сквозь угольную челку блеснули его глаза — черные, бездонные, глубокие. Тэхен замер. В этих глазах не было ничего доброго, нежного, обещающего сладкое послевкусие. В них горело черное пламя — страшное, темное, всепоглощающее. Оно пугало. Оно затягивало. Оно обещало не ночь, а целую жизнь, переживаемую за один миг. Тэхен гулко сглотнул, моргнул, неуверенно метнув взгляд от одного черного глаза к другому, словно ища опровержение собственным ощущениям. Не нашел. И в ту же секунду понял: все. Он не просто проиграл. Он отдал себя в руки того, кто не прощает. И не отпускает. Но Тэхену было все равно, потому что он сам хотел этого. Так же сильно, как и Чонгук. Наглый сосед наклонился, заглядывая в глаза напротив. В его взгляде не было привычной наглой усмешки. Была только голая, неприкрытая одержимость. Тэхен почувствовал, как дрожь пробежала от позвоночника до кончиков пальцев, как воздух стал густым и липким, как время замедлилось, растягивая каждую секунду в бесконечность. — Ты готов? — спросил он, почти шепотом. — Я всегда был готов, — ответил Тэхен, чувствуя, как его собственные пальцы сжимают край кухонного стола. — Ты просто не спрашивал. Чонгук усмехнулся — и это была та самая усмешка, которую Тэхен ненавидел и обожал одновременно. Он опустил руку в задний карман джинсов и выудил оттуда маленький квадратный пакетик. Презерватив. С апельсиновым вкусом, судя по надписи. Тэхен, даже в таком состоянии, успел заметить это и мысленно закатить глаза. — Зачем ты носишь презерватив в заднем кармане? — спросил он, и голос его звучал уже не так уверенно, как хотелось бы. — На всякий случай, — ответил Чонгук, и его пальцы уже расстегивали пуговицу на джинсах. — Два года собирался угостить тебя, но ты все не приходил. Он спустил джинсы, оставшись в одних трусах. Вычурно-красных. С Молнией, ебаным, Маккуином. И эта картина — абсолютно серьезный Чонгук в детских трусах с мультяшным персонажем — была настолько нелепой и смешной, что Тэхен не сдержался и расхохотался. Громко, искренне, запрокидывая голову, чувствуя, как от смеха трясется весь стол. Слезы выступили на глазах, и Тэхен с трудом выдохнул: — Серьезно? Молния Маккуин? Ты собрался меня трахать в трусах с Молнией Маккуином? Чонгук замер, и его лицо мгновенно стало пунцовым. Он даже не смущался — он покрывался красными пятнами, как подросток, которого застукали за чем-то постыдным. Но, в отличие от подростка, он не стал оправдываться. Он просто закусил губу и сощурился, явно обдумывая, как выкрутиться из ситуации. Тэхен чуть наклонился вперед, сощурился и ткнул пальцем прямо в член Чонгука, торчащий из-под резинки красных трусов, спросив с абсолютно серьезным лицом: — Обещает... «Кчау»? — и поднял полный искреннего удивления взгляд. Чонгук раскраснелся еще сильнее — такого оттенка красного Тэхен не видел даже на закате. Челюсть сжалась, губы превратились в тонкую линию, а в глазах заплясали злые искры. Он, конечно, помнил, что сегодня утром надел эти трусы, но в суматохе вечера совершенно забыл об этом факте. И вот теперь сидит перед Тэхеном, голый по пояс, в позорных трусах с Молнией Маккуином, и пытается сохранить хоть каплю достоинства. — Да пошел ты, — выдавил он, но голос прозвучал не зло, а скорее обиженно. — Это стильные трусы. Молния Маккуин — это классика. У тебя просто нет вкуса. Тэхен не ответил, но и не перестал улыбаться. Лишь снисходительно кивнул. Чонгук на это усмехнулся, и в его глазах снова вспыхнул тот самый опасный огонь. Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума, и наклонился к уху Тэхена, касаясь губами кожи: — Te voy a hacer gritar tan fuerte que toda la puta calle te va a oír, mamí. Тэхен почувствовал, как его собственное дыхание сбивается. Это была война. Это была игра. И он понял, что готов в ней участвовать. До конца. Тэхен, погруженный в собственные мысли о неизбежном поражении, не сразу заметил, как остался без белья — Чонгук молча, не спрашивая разрешения, скользнул пальцами под резинку белья Тэхена, стягивая ее медленно, почти болезненно не торопясь. Ткань соскользнула по бедрам, и прохладный воздух коснулся влажной, налившейся кожи — словно первый глоток воды после долгой жажды. И только тогда Тэхен вздрогнул, вернувшись в реальность, но не от холода. От предвкушения. Чонгук задержал взгляд на его члене — набухшем, влажном, стоящем ровно и напряженно. И невероятно привлекательном. Тэхен видел, как черные зрачки соседа расширились, поглощая радужку, и в этом взгляде не было ни капли смущения. Только голод. Только собственничество. — Красиво, — выдохнул Чонгук, и это слово прозвучало как признание. — Как я и думал. Он поднес пальцы к губам Тэхена, коснувшись их подушечками. Тэхен послушно приоткрыл рот — не потому, что ему сказали, а потому что хотел. Язык скользнул по чужим пальцам, обводя каждый, смачивая слюной, и Чонгук следил за этим движением, не мигая. Влажный блеск на пальцах, на губах Тэхена — и Чонгук медленно, смакуя, облизал их сам, пробуя вкус чужой слюны, смешанной с горечью своей. — Ты даже не представляешь, — прошептал он, — как я хотел это сделать. Смотреть, как ты открываешь рот для меня. Как твой язык касается моих пальцев. Как ты не отводишь взгляд, даже когда понимаешь, что будет дальше. Он опустил руку ниже, и его пальцы — мокрые, горячие — скользнули между ягодиц Тэхена, касаясь сжатого кольца мышц. Тэхен вздрогнул — резко, всем телом, — но не отстранился. Чонгук надавил, чуть приподнимая бедра Тэхена, заставляя развести их шире. Пальцы медленно, осторожно проникли внутрь, растягивая, привыкая, заставляя мышцы подчиняться чужой воле. Тэхен зажмурился, выдыхая с хрипом. Губы сжались в тонкую линию, и Чонгук видел, как капелька пота скатилась по его виску, исчезая за изгибом челюсти. Чонгук не отводил взгляда, продолжая смотреть на лицо напротив — на то, как его веки дрожат, как носовые крылья трепещут, как на губах появляется искривленная улыбка, в которой смешались боль, удовольствие и восторг. Второй палец вошел следом, и Тэхен прикусил губу, удерживая стон. Чонгук начал двигать пальцами — медленно, глубоко, раздвигая, разогревая, подготавливая его к чему-то большему. Тэхен чувствовал, как каждое прикосновение отдается в позвоночнике, как внутри разливается тягучий жар, как мир сужается до размеров этих пальцев, до их ритма, до их настойчивости. Блять. Чонгук умел. Умел это делать. И, кажется, даже слишком хорошо. Он стянул красные боксеры одной рукой, не отрывая пальцев от дела. Ткань упала на пол, и он достал презерватив — оранжевый, с апельсиновым вкусом, как Тэхен и предположил. Он разорвал обертку зубами, ловко накатывая латекс на себя, и его член, уже твердый и влажный, смотрелся как продолжение его собственного огня. — Смотри на меня, — сказал Чонгук, и голос его звучал так, что Тэхену захотелось подчиниться. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть тебя в тот момент, когда ты сдашься. Тэхен открыл глаза. В них был вызов. И согласие. Чонгук вошел медленно — до конца, погружаясь в жаркое, влажное тело Тэхена, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг него, сдаваясь с каждым движением. Тэхен выдохнул, запрокинув голову, и этот выдох был похож на молитву. Он оперся ладонями о край стола, ноги обхватили талию Чонгука, и в следующую секунду мир перевернулся. Чонгук начал двигаться. Не торопясь, не насилуя, а так, как будто хотел запомнить каждое прикосновение, каждый стон, каждую вспышку в глазах Тэхена. Тэхен чувствовал, как член соседа скользит внутри него, заполняя его целиком, как каждое движение отдается в позвоночнике, заставляя его тело содрогаться. Влажные, чавкающие звуки смешивались с их дыханием, с отголосками стонов, которые Тэхен уже не пытался сдерживать. Смазка, смешанная со слюной, стекала по ногам Тэхена, струилась по бедрам, оставляя влажные следы на его коже. Он чувствовал, как капли падают на стол, оставляя темные разводы на поверхности, и это зрелище — грязное, пошлое, развратное — почему-то заводило его еще больше. Так вот, как выглядят вечера в квартире наглого соседа? Прискорбно и позорно это признавать, но Тэхен больше не хотел выполнять данное самому себе обещание. Потому что тишины уже не хотелось. Хотелось, чтобы теперь им сунули под дверь записку с разгневанными и несдержанными угрозами. Чонгук смотрел на соседа, на его лицо, и видел, как взгляд Тэхена становится мутным. В это мгновение Чонгук понял: он принимает поражение и поднимает белый флаг. Он пал. Но пал пред Тэхеном — а это, блять, вообще не поражение, это победа. Это как выиграть лотерею, о существовании которой ты даже не подозревал. Тэхен чувствовал, как внутри него нарастает давление, как каждая клетка тела начинает вибрировать. И когда он кончил — громко, хрипло, разбиваясь о собственные стоны, — он подумал, что тишина, которую он так долго искал, была не в отсутствии звуков. Она была в этом моменте. В том, чтобы быть слышимым. Чонгук последовал за ним через секунду, кончая внутрь, вжимаясь в его тело, и в его голове взорвались фейерверки — яркие, ослепительные, неостановимые. Он уткнулся лицом в шею Тэхена, чувствуя, как тот дрожит под ним, как ходит ходуном его грудь. Они сидели на кухонном столе, глядя друг на друга. Мокрые, грязные, запыхавшиеся. Тэхен усмехнулся, облизнув губы, которые уже начали сохнуть. — Ну что, — прошептал он, — я победил? — В этой войне никто не победил, — выдохнул Чонгук, касаясь лбом его лба. — Только что мы заключили вечное перемирие. Тэхен не стал спорить. Вместо этого он просто притянул Чонгука к себе и поцеловал — мягко, устало, с той же жадностью, что и тогда, в коридоре. Битва была окончена. Они оба проиграли. И оба выиграли.