JOURNEY

Монреаль, Канада.

Март, 2014 год.

      Ключ в замке входной двери тихо провернулся: тут же стало слышно, как щёлкнул замок, впуская в дом того, кого здесь очень-очень ждали. Розанов — левый форвард канадских вояджеров, переступил порог большого дома на окраине города. Он — собранный, какой-то хищный, будто бы большой дикий кот, вернувшийся на территорию, им же и выбранную. Одет он был, как всегда — небрежно, но заметно, что вещи стоят больше, чем можно было бы представить: на нём серые джинсы и тёмная футболка, а на запястье – кожаный браслет с тяжёлой серебряной пряжкой. Сумка с формой небрежно полетела на пол у вешалки, оставленная тут, как нечто вроде метки.              Он замер, едва захлопнув за собой дверь. В прихожей царил мягкий, приглушенный свет: в этой позолоченной полутьме его взгляд нашёл именно то, что и должен был найти. Форвард помедлил, не поспешив разуться или сделать шаг вперед. Он прислонился спиной к дверному косяку и, скрестив руки на груди, просто смотрел вперёд. Его темные, почти угольно-чёрные в этом освещении глаза скользят по обнаженной фигуре, стоящей на коленях на пути внутрь дома.              Тут — Шейн Холландер, — его капитан, герой Канады, идеальный сын и идеальный спортсмен — лицо с обложек, что смотрит на Илью сейчас с выражением подчинения и готовности к служению. Реакция на такую самоотдачу, что видна с первых секунд — резкая, но очевидная: Розанов чувствует, как его слегка ведёт от осознания своей власти, но равно с тем и безумной ответственности за этого человека, так беспринципно сдающегося в его руки. Он ощущает, как его охватывает голод — отнюдь не связанный с пустым желудком после длинной дороги.              Он лениво отстраняется от двери, медленно шагая вперёд. Его поступь — тяжелая, разносящаяся по паркету, ощутимая даже на расстоянии. Илья останавливается ровно в полуметре от своего капитана, глядя на него сверху вниз. Лицо левого центрового не выражает никаких эмоций сейчас, хотя в сердце теплится столько чувств, что если бы пожелал он, то не смог бы выразить это словами — в голове как-то одновременно и слишком много мыслей, и абсолютно пусто: Шейн занимает всё место в его разуме, не пропуская ничего иного, кроме собственного образа.              Розанов присел перед своим капитаном, касаясь пальцами гладкой поверхности ручки поводка, прослеживая путь от ошейника, вплоть до петли, свободно лежащей на полу. Рука коснулась кожи на конце, поднимая поводок, чтоб тут же встать и оказаться над ним — над Шейном, натягивая ошейник.              — Ну, здравствуй, капитан, — голос у Ильи низкий, с легкой хрипотцой и вечным акцентом, который превращал слова в нечто снаружи забавное, но изнутри — маниакально возбуждающее. Он не улыбается, что заставляет парня, стоящего на коленях, болезненно сглонуть от страха, смешанного с одержимостью своим положением. — Хорошо выглядишь. Точно так, как я люблю.              Илья сделал ещё полшага вперёд, оказываясь почти что вплотную к капитану. Колени его прямо перед лицом Шейна, от ткани джинсов веет дорогой стиркой и вечерним дождливым Монреалем — запах ещё не выветрился после прогулки по городу. Он наматывает поводок на кулак, выбирая то натяжение, что заставляет коленопреклонённого капитана задрать голову, едва заметно подаваясь вперёд.              — Скучал? — спросил он, что прозвучало почти как вызов всем мировым устоям. Но в его интонации нет ожидания немедленного ответа: Илье нужно не слово, а особенный взгляд, который он так любит. Взгляд его капитана, в котором нет ни капли героизма — только обнаженная покорность перед его властью. Он медленно облизал пересохшие губы, не отрывая глаз от лица Шейна.              И замер. Он видел в своей жизни много взглядов: злых, завистливых, презрительных, похотливых. Но этот — этот особенный, принадлежащий только ему одному. В широко распахнутых, невероятно бездонных глазах Монреальского капитана плещется не просто радость — самое настоящее, щенячье счастье. Так смотрят собаки на вернувшегося хозяина: с обожанием, с абсолютным доверием, с готовностью в ту же секунду выполнить любую команду.              И от этого взгляда у Ильи всякий раз разрывалось и тут же срасталось что-то глубоко внутри, в той тайной области, которую он никому и никогда не показывал. Кроме этого прекрасного, безумно красивого и подчинённого человека. Сейчас же, глядя на него сверху вниз, он лениво опустил веки, затем столь же медленно раскрыл и кивнул — позволил Шейну проявиться, тут же слегка дёргая поводок.              Капитан не заставил себя ждать, придвигаясь ближе. Его дыхание — горячее, ощутимое, — обжигает кожу колен под плотной тканью джинсов. Он наклоняется и, очень осторожно, молитвенно, касается губами грубого материала поношенных штанов, оставляя поцелуй. Это так робко, трепетно, контрастно со статусом главы команды легендарного Монреаля, что Илью это пьянит: ему приходится сдерживаться, чтоб пальцы не начали дрожать. А Шейн тем временем опустился ниже, целуя уже голень своего форварда, будто бы это — величайшая честь, которую ему когда-либо оказывали.              Илья позволил себе шумно выдохнуть, не сумев скрыть свою реакцию. Его пальцы снова натягивают поводок, сдавливая шею капитана, отчего тот слегка давится и единожды закашливается, но не решается поднять глав. О, это опьяняющее чувство власти накрывает Розанова, как десятибалльная волна. Он смотрит вниз, видя перед собой тёмные, чуть потрёпанные волосы, изгиб шеи, в которую впивается тёмный ошейник, и снова выдыхает. Он очарован и безумен — и есть ли смысл это прятать?              За несколько лет в команде, они оба были возведены в ранг легендарных игроков, для обывателей — почти что дружные одноклубники, из чувства голода к игре, соревнующиеся друг с другом в количестве забитых голов. Но им тесно в одной команде, они оба — горячи и молоды. И только тут, под покровом луны и звёзд, всё вылезает наружу: Шейн — капитан, национальное достояние, топовый игрок клуба, — счастлив сдаваться на милость тому, кто на льду обязан его слушать и поддерживать его атаки.              — Хороший мальчик, — прошептал Илья, не пытаясь повышать голоса. Тем не менее, звучал он ниже, чем обычно, с особенной бархатистостью в тоне, отчего Холландер бесстыдно покрылся мурашками вдоль позвоночника. — Очень хороший.              Илья наконец-то протягивает свободную руку вперёд и запускает пальцы в волосы капитана, проходясь по ним медленно, почти что нежно, немного поцарапывая кожу. Шейн плывёт, абсолютно честно, всем своим телом, реагируя на эту неожиданную ласку, поднимает взгляд на своего господина. Он готов служить, повиноваться, но готов и ждать, пока Розанов не решит, что хватит этой пытки временем. Он в общем-то готов на всё, что взбредёт в голову Илье, лишь бы Илья был тут, рядом с ним.              Розанов это знает. Он, не разрывая зрительного контакта, натягивает поводок, заставляя Шейна отстраниться от своих колен. Смотрит пристально, изучая, сканируя каждую эмоцию на этом идеальном личике примерного парня, который нуждается в убеждении, что он чего-то стоит. И неожиданно смешинка опадает между ними: Илья хищно улыбается, что едва заметно со стороны, но Холландер всё понимает сразу, даже не задумываясь.              — Ну, пойдём, капитан. Хватит тут полы натирать коленями. Показывай, как ты без меня скучал.              Илья ступает вперед неторопливо, вальяжно, словно барон, идущий по своим землям. Шаги размерены и тяжелы, подошва кроссовок стучит по паркету, оставляя слегка мокрые следы после дождливой улицы. В левой руке, чуть отведённой назад, он сжимает поводок: кожаная плеть натянута, велоса им, немного то колышется, то натягивается, напоминая о том, кто следует за ним позади.              Он не смотрит — нет никакой нужды наблюдать, проверять, — слышит мягкое, почти что бесшумное скольжение по паркету и редкое, сбитое дыхание своего капитана за спиной. И он готов поклясться чем угодно, что если бы анатомия и физиология позволили Холландер совершить такое безрассудное чудо, то капитан уже давно обзавёлся бы хвостом, под цвет его тёмных волос, чтоб с особенным энтузиазмом вилять им каждый раз при виде своего хозяина.              От мыслей, что плывут куда-то в сторону этой забавной идеи, Илья мгновенно улыбается сам себе. Кривая усмешка одолевает его лицо: цинично, но отдалённо тепло. И ему нравится этот контраст, в котором нет никакого смысла разбираться: рядом со своим Шейном, он может чувствовать всё, что ему заблагорассудится, и не встретит никакого осуждения — лишь обожание, подчинение и поклонение.              Шейну поклоняются миллионы фанатов — это правда. А вот Шейн поклоняется только Илье. И это сводит форварда с ума, но по-хорошему, не заставляя впадать в беспричинное безумие и проявлять ненужную им обоим жестокость.              Кухня встретила их прохладным светом и безупречной чистотой: Холландер обожал порядок, постоянно наводя здесь лоск, чтоб встретить своего господина достойно. И Илья тут как дома — он, без раздумий, подошёл к огромному двухдверному холодильнику, рывком распахнул его, даже не глядя на полки. Он знал, где и что лежит: уже давно в этом доме всё устроено так, как удобно ему самому — Шейн лишь следил за тем, чтоб всё оставалось в том же состоянии.              Его пальцы сомкнулись на стеклянной бутылке с молоком — холодной, заблаговременно поставленной сюда, уже запотевшей. Он не стал усложнять, не попробовал даже поискать стакан, просто поднёс бутылку к губам и сделал несколько глотков, утоляя жажду. Пара тяжелых капель сорвались с уголка его рта и приземлились на тёмный кафельный пол у его ног. Он опустил бутылку и уже собрался поставить молоко на место, как вдруг движение снизу привлекло его внимание.              Холландер не колебался ни мгновения; национальное достояние Канады — чьи контракты стоили миллионы, а лицо светилось на сотрях билбордов по стране, — наклонился вперёд, упираясь руками в холодный пол. Его язык, горячий и влажный, коснулся пола в точности там, где упали капли. Шейн слизал их аккуратно, не оставляя и следа, усердно очищая место под ногами Ильи.              Розанов, слегка приоткрыв рот от осознания происходящего, замер с бутылкой в руке, не сумев оторвать взгляд от своего капитана. Его сердце забилось втрое быстрее, а в висках запульсировало нечто, ещё сильнее опьяняя.              Шейн же, закончив, выпрямился на коленях и поднял голову. Его глаза сияли желанием, блестели от холодного света на кухне. Внутри — целая буря эмоций: от трепета до ожидания похвалы. И какая-то едва ощутимая гордость: щенячья, до безумия искренняя в своей природе. Всем своим видом, не пророня и слова, он так и кричал: «Смотри, смотри на меня, я сделал всё правильно, я хороший, скажи, что я хороший».              Илья выдохнул больше, чем мог вообще вдохнуть. Он медленно, едва сумев оторвать взгляд от своего покорного капитана, лениво закрутил крышу бутылки и поставил её обратно на полку, лишь после этого вновь вернулся к Шейну, полностью развернувшись. Поводок он перехватил поудобнее, наматывая его на ещё один плотный оборот, лишая Холландера любого расстояния между ними.              — Ты — охуенен, капитан, — произнёс Илья с какой-то философской интонацией, вновь выдыхая воздух из лёгких. Он протянул руку и снова положил её на макушку Холландера, зарываясь пальцами в волосы, без резкости, скорее с нежностью и одобрением. — Молодец. Тебе очень идёт послушание.              Розанов смотрит на него сверху вниз, а в груди у него медленно разгорается знакомый им обоим огонь. Его капитан стоит на коленях — открытый, беззащитный и такой до одури красивый в своём служении: волосы растрёпаны, глаза блестят от предвкушения. Со временем из них окончательно пропало смущение, оставляя в тенях лишь обожание к своему господину. Желание и покорность.              Коснувшись его щеки, Илья подушечками проскользил по горячей коже, очерчивая линию скулы, спускаясь ниже, к подбородку. Шейн немедленно отозвался на прикосновение: прикрыл глаза и прижался к руке, потираясь щекой о широкую, грубоватую ладонь — так, словно она единственное, что имеет значение в этом мире. Губы его приоткрыты, дыхание — горячее, частое. Он издал тихий, почти неслышный звук — не стон, а так, выдох удовольствия, — и повернул голову, чтобы коснуться губами основания большого пальца Ильи.              В паху Ильи потяжелело мгновенно. Он ощущает, как ткань джинсов становится тесной, уже болезненно сдавливая его желание. Этот идеальный мальчишка, стоящий на коленях, так бесчестно сводит своего господина с ума… Он ведь даже не представляет, что делает со своим форвардом. Хотя — нет, — прекрасно представляет.              Глаза Ильи потемнели: радужка уступила место расширенным зрачкам, и он выдыхает, заворожённый и безумно влюблённый в своего капитана, что смотрит на него с такой искренней преданностью. Он наматывает поводок ещё на один виток, притягивая Шейна к себе. Капитану приходится приподняться немного, чтоб ошейник не сдавливал его шею, не лишил воздуха — и он глядит так самозабвенно, с мольбой во взгляде, то ли прося продолжения пытки, то ли умоляя уже закончить это представление.              — Всё, — голос Ильи окончательно сел, превращаясь в одурманенный хрип. — Хватит. Идём, — он тут же покачивает головой. — Не поднимайся, ползи.              Слегка ослабив хватку, чтоб Шейн мог держаться на полу, он требовательно дёрнул им в сторону, и сам сделал первый шаг в сторону дверного проёма. Шёл и не оглядывался, периодически подтягивая своего капитана за поводок; позади слышны постукивания колен по полу и громкое дыхание. Илья расплылся в оскале.              Коридор, в который они свернули, уже тонул в полуночном свете фонарей с улицы; они не включают освещение изнутри, продолжая двигаться в полумраке. Илья вёл своего капитана, словно на поводке у него действительно большой, породистый зверёк. Постепенно дыхание Шейна начинает сбиваться и Розанов знает, что это — его возбуждение, выдающее его со всеми потрохами.              Дверь в спальню открыта; Илья переступил порог, затем резко остановился, развернулся и замер. Шейн тоже застыл у самого входа, не дойдя до него каких-то полметра. Он стоит на коленях на мягком ковре, который когда-то выбирал сам, — грудь его тяжело вздымалась, взгляд поднялся, ища глаза своего господина. В зрачках капитана целая история — голод, преданность и счастье, — они чётко устремлены к Илье, слегка подрагивают, туда-сюда мечась перед форвардом. И между ног у «канадской мечты» всё тоже заметно — до одури красиво, красноречиво. Холландер, сдаваясь, облизал свои пересохшие губы и принялся ожидать.              Илья сглотнул, чувствуя, как кадык царапает кожу изнутри. Шейн — господи, какой же он…              — Пиздец, Холландер, — выдохнул он почти восхищённо и потянул поводок на себя, приказывая приблизиться.              Сделав несколько шагов, Илья подошёл к широкому кожаному креслу у изножья кровати и медленно, тяжело, опустился в него, не сводя глаз с Шейна. Поводок всё ещё в его руках, сжатый почти до предела. Он расставил бёдра чуть шире, поудобнее усаживаясь, и только потом дёрнул поводок, требуя оказаться рядом.              — Иди сюда, — произнёс Илья, похлопав рукой по своим коленям.              Шейн не медлил, продвинулся ближе и положил ладони на ноги Илье и, осторожно, начал подниматься с пяток. Плавными покорными движениями, он перекинул ногу через бёдра своего форварда, устраиваясь на нём верхом и замер, усевшись коленями по обе стороны от чужого тела. Ткань грубых джинсов немного царапает кожу, но Холландера это даже не отвлекает, он укладывает свои ладони на плечи Илье, и теперь их лица располагаются почти в ровень.              В карих глазах — глубокая, тёмная вода, в которой тонуло всё: гордость, статус, капитанская повязка, миллионные контракты. Оставалось только дыхание, что между ними горячело с каждой новой секундой и поводок, натянутый на кулак Ильи.              Розанов медленно облизал губы, переводя дыхание. Его свободная рука легла на обнажённое бедро капитана — гладкое, слегка подрагивающее под его ладонью, — и он ведёт пальцами вверх, оглаживая выступающую тазовую косточку и нижнюю часть живота, скользя поперёк. Но, как бы ни хотел того Холландер, рука Ильи не стремилась к паху, где уже давно подрагивал член, налитый кровью. Он мечтал, но и не ждал этого — знал, что Илья должен с ним поиграться.              — Смотри на меня, — приказал Илья почти шёпотом. — Ты меня ждал. Долго ждал. Сильно хотел?              Шейн смотрел. Его губы были приоткрыты, дыхание — горячее, неровное. Он подался бёдрами чуть вперёд, совсем немного, неосознанно ища трения, но сам себя тут же одёрнул. Он знал правила. Без разрешения — ничего. Илья это заметил и уголок его губ дёрнулся в ухмылке — довольной, собственнической.              — Молчишь, — продолжил он, скользя ладонью вверх, к груди Шейна, касаясь большим пальцем его ключицы. — И правильно. Я и так всё вижу, капитан. — Он чуть сильнее натянул поводок, заставляя Шейна податься лицом ближе — так близко, что их носы почти коснулись друг друга. — Скажи, чего ты хочешь. Словами. Я разрешаю.              Шейн на мгновение призакрыл глаза — не в стыде или смущении дело, просто от такого тона своего форварда, его как обычно, пробрало до самой сердцевины души, — и если Илья продолжит говорить таким господским тоном, то «канадская мечта» кончит вот так, не прикасаясь ни к себе, ни к нему, просто сидя на коленях у форварда.              Илья — близко, а его шея пахла дорогим одеколоном, отчего у Шейна внутри всё скручивается в тугой, горячий узел. Он сразу ощутил, как ладонь Ильи изучающе касается его ключиц. От единого лишь касания по его телу разбежались электрические разряды, вынуждая влюблённо распахнуть глаза.              Он всмотрелся прямо в глаза Илье, немного наклоняя голову от ощущения, что его уже немного трясёт от такой близости, и медленно открывает рот, выдыхая что-то лишнее, прогоняя остатки капитанской отваги и умения отдавать приказы — не получать. Говорить сложно, но ведь Илья приказал, и Шейн не посмеет ослушаться:              — Хочу тебя, Илья... — он сделал крошечную паузу, облизывая пересохшие губы, и договорил едва слышно, почти шёпотом, — Хочу, чтобы ты взял меня. Пожалуйста.              Щейн чуть заметно подался бёдрами вперёд, уже не в силах контролировать своё тело, но тут же замер, помня правила. Он попросил — теперь должен ждать позволения, двигаться ему ещё никто не позволял. Илья промолчал ровно три удара сердца, а потом издал почти нечеловеческий звук — низкий, грудной, что-то среднее между стоном и рычанием. Рука с поводком резко дёрнулась вперёд, уничтожая последние сантиметры расстояния между ними, чтоб впиться в губы Шейна в голодном поцелуе.              Его язык пролез в рот Шейна без спроса, без предисловий, и канадец уже простонал ему прямо в губы — благодарно, исступлённо, подаваясь навстречу всем телом. Свободная рука Ильи заскользила с ключицы вниз, по груди, по животу, и наконец сомкнулась на том, чего так долго не касалась, сдавливая член у основания. Шейн вздрогнул, как от удара током, и разорвал поцелуй, хватая ртом воздух.              — Блять, — выжлхнул Илья ему в шею, проводя носом по линии ошейника. — Ты меня с ума сводишь. Раздевай меня, сейчас же, Шейн.