Королева Матильда

Палермо, 21 июня 1183 года.

Вечер.

Солнце уже зацепилось за зубцы дворцовых стен, когда Матильда возвращалась в свою комнату. От сада до гостевого крыла она шла не спеша, поправляя платье и волосы. Никто не должен был увидеть её растрёпанной… У дверей её ждал Макалузо. Старый слуга стоял, прислонившись плечом к каменной кладке. Он выпрямился, едва завидел госпожу, и, приложив ладонь к груди, тяжело поклонился. Его морщинистое лицо в полумраке коридора казалось сухим и впалым. — Госпожа, — произнёс он негромко. — Я уже начал беспокоиться… — Напрасно, — ответила она, проходя внутрь. — Зайди. Комната тонула в оранжевом свете заката. Матильда не стала зажигать свечей. Она села на край кровати, сложила руки на коленях и подняла глаза на слугу, улыбнувшись поджатыми губами. Макалузо знал эту гримасу с детства. Будучи ещё ребёнком, Матильда всегда поджимала губы и по-особенному невинно улыбалась, если хотела выпросить что-то очень нужное. — Макалузо, — сказала она тихо. — Мне нужно, чтобы ты кое-что приобрёл для меня… На рынке Балларо. И желательно до полуночи… — Но рынок уже закрывается, Госпожа… — Торговцы травами сворачивают последними. Ты успеешь. Он ничего не ответил, только чуть склонил голову, ожидая подробностей. — Мне нужен корень волчьего аконита, — произнесла она очень тихо. — Сушёный. Истолчённый в порошок… Столько, сколько уместится в ногтевую фалангу большого пальца. — она прочистила горло, сказав чуть громче. — Так же я хотела бы местной ромашки и мяты. Последние события меня очень выматывают… В комнате повисла тишина. Макалузо не шелохнулся. Только пальцы его, сцепленные за спиной, медленно сжались в замок. — Госпожа… — проговорил он наконец, и голос его прозвучал глухо. — То, о чём Вы просите… это не травы от головной боли… — Я знаю, что это, Макалузо. — Тогда Вы знаете и цену… — У меня достаточно серебра. — Я не о серебре, — он заставил себя поднять на неё глаза. — Ромашка и мята это слишком… заметно. Начнут искать. Балларо — не глухой лес. Там у каждой травницы есть язык, а у каждого языка — цена… И если кто-то узнает меня, то цепочка потянется к Вам… Матильда слушала не перебивая. Ладони взмокали, и она нервно вытирала их о платье. — Я служил Вашему отцу, — продолжил он тише. — Двадцать три года… Граф Камарадо никогда не прибегал… к такому… Он проигрывал, Госпожа, но проигрывал с достоинством. Он всегда говорил: «Лучше потерять с честью, чем приобрести с подлостью». Прошу Вас… — его старческий голос дрогнул, прозвучав ещё жалобней. — Не делайте этого… Упоминание отца сгустило воздух в комнате. Матильда поднялась с кровати и медленно подошла к окну. Закат догорал, и небо над Палермо пылало. Она стояла к Макалузо спиной, но голос её прозвучал отчётливо, почти резко, избавляясь от детской наивности, которую знал слуга: — Мой отец был дураком, Макалузо. Старик вздрогнул. Матильда обернулась через плечо. — Жалким человеком. Он говорил о чести, и потерял почти всё, что имел. Он говорил о честности — и умер, оставив шестнадцатилетнюю дочь одну против стервятников. Его «честь» не защитила ни Камараду, ни меня. — она помолчала. — А теперь посмотри на меня. Меня презирают, унижают, считают блудницей. Мой сын — бастард, рождённый вне брака… И ты говоришь мне о чести? О какой чести? Она развернулась к нему полностью. Глаза её блестели в полумраке, но не от слёз, а от холодной, сухой ярости. — Я не буду играть в добродетель, как он. И я не уйду с пустыми руками, когда знаю, что могу взять своё по праву. — она окинула старика взглядом с головы до пят. — Если нужно, чтобы тебя не запомнили — ты сделаешь так, чтобы не запомнили. Макалузо молчал. Лицо его оставалось неподвижным, но в глазах что-то погасло. Он смотрел на неё, и видел не ту девочку, которую когда-то качал на коленях, пока граф подписывал указы… Перед ним стояла молодая, но уже беспринципная девушка, которая была готова на всё. — Госпожа, — произнёс он наконец. — Я… умоляю Вас… — Ты мой слуга, — перебила она. — Не мой духовник. Он опустил голову. — Мне нужна ромашка к ночи, — закончила она. — Ступай. Старик постоял ещё мгновение. Потом поклонился — низко, до земли: — Будет исполнено, Госпожа… С этими словами он вышел, беззвучно заперев двери.

***

Пир отгремел. Матильда вернулась в свою комнату поздно. В этот раз она сидела почти до конца. Не из удовольствия, а из необходимости. Её посадили ближе к выходу, в самую гущу мелких вассалов, которых никто не запоминает. Она ела мало. Пила ещё меньше. Никто не смотрел на неё. Все взгляды были прикованы к королю и королеве, к гончим, которых впустили в зал под общий хохот, к бесконечным кубкам, что поднимали за удачную охоту. Танкред сидел далеко, весело обсуждая что-то с другими вассалами. За весь вечер он ни разу не обернулся и, возможно, даже не знал, что она так близко. К полуночи зал гудел, как улей. Гости после охоты изрядно выпили — даже те, кто обычно держал себя в узде. Граф Чефалу уснул лицом в блюде с остатками фазана. Кто-то из молодых рыцарей затянул непристойную балладу. Король хохотал, откинувшись в кресле, и его смех перекрывал весь остальной шум. Матильда выскользнула незамеченной где-то между четвёртой и пятой переменой блюд. Теперь она сидела у себя, при одной свече, сменив платье на ночное, и ждала.

«Тук-тук-тук»

Матильда поспешно открыла. Макалузо стоял на пороге. Он был в простом дорожном плаще, местами оборванном и пыльном. Слуга молча протянул ей два небольших кожаных мешочка, стянутых сыромятными шнурками. В первом — яд. Во втором — ромашка и мята… Матильда спрятала нужный в складках рукава. — Тебя никто не узнал? — Не должны, Госпожа… Она коротко кивнула. Подошла ближе, заглянув старику в лицо. — Ты осуждаешь меня. Это был не вопрос. Макалузо поднял на неё глаза. — Я боюсь за Вас, Госпожа, — сказал он тихо. — Вот и всё… — Не тревожься обо мне. Я знаю, что делаю. Она отступила на шаг. — Иди спать. Ты хорошо послужил сегодня. Макалузо хотел что-то сказать, но не решился. Лишь поклонился и ушёл, растворившись в темноте коридора. Матильда закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Сквозь ткань рукава она чувствовала холодок кожаного мешочка — лёгкий, почти неощутимый.

Выбор сделан, осталось только довести всё до конца…

***

Винный погреб встретил её тишиной. Факела на стене тускло чадили, почти догорая. Матильда зажгла свечу от тлеющего угля и поставила на стол. Под ним стоял тот самый ящик. Она выдвинула верхнюю полку. С нижнего правого края выделялось три одинаковых мешочка — один начатый, и два плотно завязанных. Она потянулась к начатому, но замерла. — «А что, если королева попросит вина с утра? Завтра разъезд, а яд действует быстро…» Подумав мгновение, она всё же развязала тот мешочек, что был полупустым. Бледно-зеленоватый порошок, шурша, посыпался внутрь, смешиваясь с травами. Матильда завязала его неплотно, как и было, вернула на место, чуть примяв с боков. Пустой мешочек остался в руке. Маленький, кожаный, со следами порошка на внутренних швах. Она не могла бросить его здесь, если найдут, то сразу всё поймут. Оставалось одно: унести с собой. Матильда действовала быстро, не давая себе времени на будоражащий от совершенного страх. Пальцы подхватили тонкий кожаный шнурок, которым был стянут мешочек с аконитом. Она задрала левый рукав ночной сорочки, обнажив тонкое предплечье. Приложила мешочек к внутренней стороне и обернула шнурок дважды, туго, до лёгкого беления кожи. Завязала узел. Дёрнула — держит. Опустила рукав, и ткань легла свободно, скрывая всё: и мешочек, и шнурок, и предательскую дрожь пальцев… Матильда выпрямилась, поправляя ночное платье, и в этот миг услышала шаги на лестнице. Сердце пропустило два коротких удара, больно отзываясь под ребрами. Она поспешно задвинула полку ящика и обернулась, когда дверь, скрипнув, отворилась. — Госпожа? Это был Ансельм. В руках он держал пустой винный кувшин. Видимо, возвращался от королевы. На его лице играла смесь удивления и… недоверия? Матильда замерла. В животе засосало, а руки взмокли, сильнее подрагивая от волнения. Что ему сказать? Какое оправдание найти тому, что она делает в погребе глубокой ночью в одной сорочке? Сказать правду? Нет, правду нельзя. Но и ложь он может раскусить — мальчик не глуп, просто влюблён… А влюблённые бывают опасны своей непредсказуемостью. — Ансельм… — выдохнула она, и голос её прозвучал почти испуганно, что было даже кстати. — Ты… напугал меня… Она прижала ладонь к груди, туда, где колотилось сердце. Ткань ночной сорочки была тонкой, почти прозрачной в свете одинокой масляной лампы, и Матильда заметила, как дрогнул его взгляд — скользнул по её плечам, по ключицам, по шее, и тут же отдёрнулся, словно обжёгшись. — Простите, Госпожа, я не хотел… — он запнулся, слегка хмуря брови. — Я просто… я увидел свет. Я подумал, может быть, кто-то из слуг забрался… или… Я не ожидал, что это Вы… Он замолчал. В воздухе повис вопрос, который юноша не решался задать: «Что вы здесь делаете?» Матильда опустила глаза. Мысли неслись вскачь, сталкиваясь и рассыпаясь. Ей нужно было не просто оправдаться сейчас. Ей нужно было дать ему такое объяснение, которое завтра, когда грянет буря, заставит его молчать. Не из страха. А из стыда. Из нежности… Из того трепетного, тайного чувства, которое она уже зажгла в нём и которое теперь нужно было раздуть в пожар. — Я не могла уснуть, — сказала она, и это было почти правдой. — После пира… после всего, что случилось… — она обхватила себя руками за плечи, будто замерзала. — Мне нужно было проветрить голову. Я спустилась в сад, но там… — она замялась, подбирая слова, — там слишком темно и сыро… И я вспомнила, что ты показывал мне дорогу сюда. Я подумала… может быть, здесь мне станет спокойнее… Она подняла на него глаза. Взгляд получился усталым, почти беззащитным. — Глупо, правда? — уголок её губ дёрнулся в подобии улыбки. — Искать покоя в погребе… Ансельм молчал. В свете лампы она видела, как меняется его лицо. Недоверие медленно уступало место чему-то другому. Тёплому. Почти благоговейному. — Вовсе нет, Госпожа, — проговорил он наконец. — Я… я понимаю. Здесь правда тихо. Иногда я сам прихожу сюда ночью, когда не спится. Она выдохнула едва заметно, одними губами, прикрывая локтями грудь, так бесстыдно проступавшую под тонким шёлком. — Вы замёрзли, — сказал он вдруг, и в голосе его прозвучала заботливая нотка. — Здесь холодно… Позвольте, я принесу вам что-нибудь. Плащ или… — Не нужно, Ансельм… Она шагнула к нему медленно, плавно. Так, как подходят к пугливой лошади, обещая морковку. — Мне уже теплее… теперь, когда ты здесь… Он замер. Кувшин в его руке дрогнул, и она услышала, как юноша сглотнул. В тишине погреба этот звук показался оглушительно громким. — Госпожа… — прошептал он. — Я… Вы… Она остановилась в шаге от него. Близко. Слишком близко для приличий… Юноша чувствовал её запах, горький апельсин и что-то ещё, тёплое, женское… От Ансельма же пахло вином — не прокисшим, не перегаром, а тем глубинным, сладковато-терпким духом, что въедается в кожу и одежду, когда целыми днями ходишь среди бочек и бутылей. Поверх этого ощущалась лёгкая испарина, след от долгого дня на ногах, беготни по лестницам с кувшинами. Запах молодого, здорового, разгорячённого работой тела… Его ресницы опустились на мгновение, а когда поднялись снова — в карих глазах стояло то самое выражение, обречённое, голодное. Почти собачье в своей преданности… — Госпожа, Вы… — По правде сказать, Ансельм, я… я искала тебя… Юноша залился краской. В свете масляной лампы его кожа казалась почти багровой. Он опустил взгляд, не в силах выдержать её близость, и уставился на глиняный кувшин в своих руках. Единственное, за что он мог держаться, пока мир вокруг покачивался и плыл. — Меня? — он проморгался, спрашивая с хрипотцой. — Тебя, — повторила она. — Я думала о тебе весь вечер… Это было ложью. Она думала о королеве, о яде, о Валтере, о том, как ускользает время… Но сейчас, глядя в его ошеломлённое лицо, она произнесла эти слова так легко, будто они были правдой. — Обо мне? — он всё ещё не верил. Кувшин в его руках дрожал, выдавая волнение. — О тебе, — она сократила расстояние между ними. — О том, как ты был добр ко мне. О том, как смотрел на меня… — её пальцы коснулись его запястья, того, что сжимало кувшин. — О том, что никто в этом дворце не смотрит на меня так, как ты… Она осторожно, но настойчиво потянула кувшин из его рук. Ансельм не сопротивлялся. Его пальцы разжались сами, будто он забыл, что вообще что-то держит. Матильда поставила кувшин на край стола, не глядя. Теперь между ними ничего не было. — Госпожа… — выдохнул он. — Я не… Вы ведь… а как же… — Тсс… Она прижала палец к его губам. Они были сухими, горячими, и она почувствовала, как он перестал дышать. — Не говори ничего… Не сейчас… Её ладони легли на его плечи — широкие, напряжённые, будто окаменевшие. Она чувствовала, как под тканью туники неровно бьётся его сердце. Он не мог отвести от неё взгляд… В свете лампы его глаза теперь казались совсем чёрными. Пользуясь его замешательством, Матильда мягко, но настойчиво, развернула их, меняя местами. Теперь она стояла спиной к выходу. Ещё одно движение, лёгкий толчок в грудь, и юноша подался назад, пока его поясница не упёрлась о край столешницы. Стол качнулся. Верхний ящик, тот, что она задвинула в спешке, с глухим стуком вошёл в паз до конца. Звук был едва слышен, короткий и незначительный. Ансельм не обратил на него внимания. Он вообще сейчас вряд ли замечал что-то, кроме неё. Матильда навалилась на юношу сверху, прижимаясь всем телом к нему между ног. От этого дыхание Ансельма сбилось окончательно. — Ты боишься меня? — спросила она тихо. — Н-нет… — прошептал он. — Правильно, — она улыбнулась краешком губ. — Меня не нужно бояться… Матильда усмехнулась. Насколько иронично звучали её слова, пока мешочек из-под яда крепко висел на руке? Её губы коснулись его почти невесомо. Влажный язык прошелся по нижней губе, смачивая, размягчая… Затем, плавно, скользко, по верхней. Ансельм замер, не отвечая, не дыша, будто не веря, что это происходит на самом деле. Тогда она поцеловала его по настоящему, глубже, настойчивее, и почувствовала, как дрогнули его губы в ответ. Неумело, робко, но с той жадностью, которую он больше не мог сдерживать. Девичьи пальцы скользнули вверх, к его затылку, запутались в тёмных волосах. Она чуть потянула их, заставляя его голову запрокинуться, и услышала тихий, гортанный звук, вырвавшийся из его груди. Он хотел прижать её в ответ, но его руки в последний момент замерли, нерешительно зависнув над тонкой тканью. — Ты можешь касаться меня, Ансельм, — прошептала она ему в губы. — Я хочу этого… Длинные пальцы осторожно коснулись её талии, будто она была сделана из стекла. Замерли… Потом двинулись выше, по изгибу спины, ощупывая каждый позвонок сквозь тонкий шёлк. Матильда поощрила его лёгким стоном, и это сломало последние барьеры. Его ладони стали смелее. Они скользнули вперёд, накрыли её грудь, сначала одну, потом другую, и замерли, чувствуя небольшие, твердые соски. Он дышал тяжело, прерывисто, и она видела, каких усилий ему стоит не сорваться. — Вот так, — выдохнула она, направляя его. — Хорошо… Её пальцы тем временем расстегнули его тунику быстро и ловко, совсем не так, как с пряжкой короля в саду. Ткань распахнулась, открывая гладкую, безволосую, покрытую бисеринками пота грудь. Она провела по ней ладонью, чувствуя, как вздымаются и опадают его рёбра. Затем пальцы скользнули ниже, к поясу. Пряжка поддалась с первого раза. Ансельм протяжно выдохнул. Его руки обхватили её ягодицы сквозь сорочку и сжали. Неуверенно, вопросительно, будто спрашивая разрешения. Матильда ответила движением бёдер, прижимаясь теснее. Юноша застонал, впервые за весь вечер не сдерживаясь. — Кха-мм… Госпожа… я… я никогда… — Я знаю, — перебила она, оставив поцелуй на его шее, там, где бешено бился пульс. — Я всё сделаю сама. Просто доверься мне… Она чуть отстранилась, переводя дыхание. Её ладони легли на его грудь и властно, но без грубости, толкнули: — Сядь на стол, — сказала она негромко. — Дальше… Вот так… Ансельм подчинился. Он отодвинулся назад, приподнялся и сел на край тяжёлого дубового стола. Доски под ним скрипнули, и этот звук эхом разнёсся по погребу. С распахнутой туникой, с припухшими от поцелуев губами, он был совсем юный. Совсем беззащитный перед ней. Матильда забралась на стол сверху, устраиваясь на его бёдрах. Подол ночной сорочки она подхватила прежде, чем опуститься, и ткань заскользила вверх, открывая колени. Ансельм сглотнул. Его ладони, неуверенные, горячие, сжались на её бёдрах, придерживая. Там, куда легли его пальцы, на коже виднелись небольшие, тёмные синяки. Он провёл по ним большими пальцами, едва касаясь, и поднял на неё глаза. Теперь она была выше. Он смотрел на неё снизу вверх, запрокинув голову, ловя каждый отблеск света на её коже. Матильда никогда не вела в постели. С королём всё всегда было иначе — он брал её грубо, больно, не спрашивая, не дожидаясь. Он доминировал, подминал под себя, и ей оставалось только терпеть, сжав зубы. Его удовольствие было целью, а не её. Но сейчас главной была она… Это чувство опьяняло сильнее вина. Вот он, мужчина, который смотрит на неё с обожанием, который дрожит от одного её прикосновения, который отдал бы что угодно, лишь бы она не останавливалась. Сейчас она даже немного понимала Вильгельма. Брать было… — «Приятно…» Её пальцы скользнули вниз и нащупали его возбуждение. Горячее, твёрдое, пульсирующее… Ансельм дёрнулся, издал сдавленный звук, похожий на всхлип. Она обхватила его ладонью и медленно провела по всей длине, пробуя, изучая. Длинный, не такой толстый, как она ожидала, но с крупной, заметной головкой. Её пальцы сомкнулись вокруг неё, обвели по кругу, и Ансельм всхлипнул снова. Его ладони отчаянно впились в её талию, до лёгкой боли, будто он боялся, что она исчезнет, растворится, окажется мороком. — Тише… — прошептала она. Девушка придвинулась ближе. Приподнялась на бёдрах, устраиваясь над ним, и направила его в себя. Горячая, влажная головка коснулась её входа, и Матильда замерла. На мгновение внутри всё сжалось — не от желания, а от памяти. Матильда помнила, как после родов Валтера король брал её. Было больно, сухо, грубо, наспех — так, будто её тело больше ничего не стоило. Она не забыла, как потом жгло внутри, как кровянило на ткани до самого утра… И теперь, застыв над Ансельмом, она вдруг поняла, что ждёт. Ждёт, когда снова станет больно. Но Ансельм не двигался. Он даже дышать, кажется, перестал, только смотрел на неё снизу вверх затуманенными глазами и ждал. Она чуть опустилась, принимая его в себя, самую малость, на дюйм, не больше… Потом поднялась, выскальзывая. Ещё раз. И ещё… Медленно. Мучительно медленно для него… Она слышала, как сбивается его дыхание, как он стонет сквозь стиснутые зубы… Только тогда Матильда позволила себе опуститься глубже, почти до конца. Больно не было. Её бёдра задвигались плавно, размеренно, и с каждым движением она чувствовала, как напряжение в её собственном теле уступает место чему-то новому. Тёплому. Почти приятному… Ансельм держал её за талию крепко, но не грубо. Его пальцы то сжимались, то разжимались в такт её движениям. Он не пытался ускорить её, не пытался войти глубже, чем она позволяла. Два аромата сплетались в холодном воздухе погреба — её, утончённый и горький, и его, грубый, земной, винный. Как будто сама ночь смешала в одном кубке графиню и виночерпия, не спрашивая, уместно ли это? — Госпожа… — выдохнул он. — Я… я сейчас… Она почувствовала это раньше, чем он договорил. Его плоть запульсировала внутри неё, мышцы живота напряглись, пальцы на талии сжались судорожно, до новых синяков. Он был на самом краю. Матильда остановилась. Мгновение — и она приподнялась, позволяя ему выскользнуть из неё. Ансельм всхлипнул от потери тепла, от внезапной пустоты, и его бёдра дёрнулись ей навстречу, ища продолжения. — Тсс… — она прижала ладонь к его груди, успокаивая. — Я здесь… Её пальцы сомкнулись вокруг его плоти — влажной, скользкой от их смешанных соков. Она провела вверх, потом вниз, медленно, плотно обхватывая. Ансельм застонал и откинулся назад, опираясь на дрожащие руки. Она двигала рукой размеренно, уверенно, наблюдая за его лицом. Это было почти как наблюдать за редким зверем в силках — прекрасным в своей беспомощности. Он больше не сдерживался. Его бёдра толкались в её ладонь, дыхание стало частым, рваным, а тихие стоны перешли в один протяжный, почти жалобный звук. — Госпожа… о Господи… я… Его тело выгнулось дугой. Горячая, густая влага брызнула ей на пальцы, на запястье, потекла по тыльной стороне ладони. Ансельм замер на мгновение, сотрясаясь всем телом, а потом обмяк, тяжело дыша, уронив голову на грудь. Матильда разжала пальцы. Вытерла руку о край своей сорочки. Ткань всё равно была уже влажной и мятой. В погребе повисла тишина, нарушаемая только его прерывистым дыханием да далёким стуком капель где-то в углу. Она поправила подол, одёрнула рукава и только теперь заметила, что её собственное дыхание тоже сбилось. В низу живота необычно теплилось что-то недосказанное… — Госпожа… — прошептал он охрипшим голосом. — Я… я не знаю, что сказать… — Ничего не говори, — она коснулась его щеки, провела большим пальцем по скуле, стирая влажную дорожку. Матильда одёрнула руку и отступила на шаг. Теперь, когда всё закончилось, ей нужно было уходить. Быстро. Пока он не пришёл в себя настолько, чтобы начать задавать новые вопросы. — Уже поздно, — сказала она, поправляя волосы. — Мне пора возвращаться, завтра… Завтра я уезжаю. — Вы… Вы приедете ещё? — в его голосе прозвучала такая надежда, что у Матильды на мгновение что-то дрогнуло внутри. — На то воля короля, Ансельм, — она улыбнулась уголками вниз. — Ты же понимаешь что об этом… Что об этом никто не должен узнать? Он закивал, поспешно, вытирая у висков то ли пот, то ли слёзы. Матильда бросила последний взгляд на его всё ещё дрожащую фигуру и ушла, не оборачиваясь.

***

Палермо, 22 июня 1183 года.

Утро. Разъезд.

Солнце едва показалось из-за горизонта, а внутренний двор уже гудел. Слуги сновали между повозками — таскали сундуки, перекрикивались на смеси сицилийского с арабским. Лошади всхрапывали и звякали удилами, нетерпеливо переминаясь. Пахло пылью, навозом и свежим сеном, брошенным под колёса, чтобы оси не скрипели. Где-то надсадно, почти истерично кричал конюх: «Посторонись!» Матильда стояла у стены, сцепив руки перед собой в замок. Сон не шёл всю ночь, и тело звенело от напряжения. Хотелось одного: скорее в повозку. Скорее прочь из этого города. Скорее на дорогу, где ветер выдует из волос запах винного погреба и чужой кожи. Макалузо проверял упряжь дотошно, как делал всё, о чём бы его не попросили. Изредка он поглядывал на графиню, и во взгляде его мигал немой вопрос: «Вы правда это сделали?». Ответом была её отреченность. Второй слуга затягивал ремни на сундуке. Слишком медленно. Матильда прикусила губу изнутри и заставила себя не крикнуть на него. Она поправила дорожную вуаль. Пальцы были холодными, хотя утро обещало жару. В низу живота ещё теплилось что-то смутное. Не боль, но навязчивая, давящая истома… Тело против воли помнило о прошедшей ночи. Матильда убеждала себя: «У меня не было другого выбора». Но стоило вспомнить Ансельма, как внутри разливалась необъяснимая грусть, от которой она отчаянно отмахивалась. — Леди Матильда… Голос раздался слева. Она узнала его раньше, чем обернулась. Танкред де Отвиль приближался не спеша, заложив руки за спину. Рядом с ним, чуть позади, семенила леди Маргарита — та самая дама в голубом, что выплеснула вино на Матильду прямо на пиру. Сегодня платье на ней было бледно-жёлтое, почти белое, и от этого её лицо казалось ещё более старым и злым. Она держалась за локоть Танкреда с видом женщины, которая уверена в своём покровителе. Матильда выпрямила спину, сжимая пальцы в складках платья. — Герцог, — она склонила голову. — Леди Маргарита… — Какая приятная встреча, — произнёс Танкред, растягивая слова. Светлые, почти прозрачные глаза ощупали её лицо, шею, платье. — Где же вы были? Ни на охоте, ни на пиру вас не было видно… Он улыбался, но взгляд оставался холодным и цепким. — Боюсь, я слишком милосердна для охоты, — Матильда вернула Танкрелу скупую улыбку. — Что же касается пира, то я была. Просто в этот раз я разделила стол в другой компании, герцог… Леди Маргарита издала короткий смешок, и её красное, лосняшееся лицо самодовольно сверкнуло: — О, бедняжка, — проворковала она, оглядывая Матильду с головы до пят. — Должно быть, я совсем напугала вас после первого раза… Вы и сейчас бледны, как покойница. Надеюсь, вино не оставило пятен на вашем платье? Матильда действительно была бледна. Она знала это. Чувствовала по тому, как лихорадит тело. Как капли пота скатываются по спине холодными дорожками. Она не роболела перед этой старой дурой. Причина лежала в маленьком кожаном мешочке, спрятанном под рукавом сорочки… Казалось, что на нём ещё остались крошки аконита и они, впиваясь, травили и её. Когда липкий, тошнотворный страх подступил к горлу, она мысленно сжала его в ладони. Скомкала, как ненужную записку. И позволила на его месте вырасти чему-то иному: жгучему, надменному, почти брезгливому… спокойствию. Матильда подняла глаза на Маргариту. Она ничего не ответила, просто смотрела прямо, без вызова, но и без подобострастия. Так смотрят на муху, которая жужжит слишком назойливо: не страшно, но неприятно. Танкред перехватил этот взгляд. Его улыбка стала шире, слаще: — Вы хорошо себя чувствуете, графиня? — спросил он тихо. — Вы кажетесь… напряжённой. Попросить принести вина? Повисла пауза.

Вина?

— «Он знает…» — эта мысль ударила откуда-то из живота. Она увидела, как дрогнул уголок его рта — едва заметно, но достаточно, чтобы между ними натянулась невидимая струна. Его зрачки сузились. Он не просто смотрел, мужчина изучал её, как изучают загнанного зверя, предвкушая последний, отчаянный рывок. И где-то внутри, под слоем ледяного спокойствия, Матильда ощутила, как страх вновь сжимает горло. Она сглотнула почти беззвучно, почти незаметно: — Всё в порядке, герцог, — произнесла она ровно. — Пиры в Палермо, как вам известно, не способствуют отдыху. Вина мне было… достаточно… Благодарю, но я, пожалуй, откажусь. Матильда чувствовала, как пульс бьётся в висках и горле, но лицо её оставалось неподвижным. — Что-ж… Танкред отступил первым. Чуть качнул головой, будто признавая ничью, и перевёл взгляд на свою спутницу. — Леди Маргарита, — произнёс он почти рассеянно, — кажется, у вас было что сказать графине? Леди Маргарита поджала губы. Взгляд её, полный пренебрежения, пробежался по фигуре Матильды. Она вздохнула так, словно делала величайшее одолжение: — Я хочу принести извинения, — выговорила она с трудом, будто каждое слово царапало горло. — За тот случай за столом. Это было… необдуманно. Я погорячилась. — «Куда подальше можешь засунуть свои извинения…» — мысль была простой, почти весёлой, и от этого внутри стало чуть легче. — Я принимаю их, — сказала Матильда сухо. — Благодарю. Леди Маргарита моргнула. Она явно ожидала чего-то другого — ответных извинений, возможно, колкости? Танкред тихо усмехнулся. — Что ж, — произнёс он, — рад, что недоразумение улажено. Доброй дороги, леди Матильда. Надеюсь, Камарада встретит вас теплее, чем Палермо. — Непременно, — ответила она. — Камарада всегда мне рада. Он поклонился неглубоко, но достаточно, чтобы соблюсти приличия. Леди Маргарита, поджав губы, последовала за ним прочь, и её жёлтое, бесформленное платье мелькнуло среди чужих повозок, как пятно прокисших сливок. Матильда выдохнула. Макалузо уже стоял у повозки, придерживая полог. Она подошла, оперлась на его руку и забралась внутрь, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах. Деревянное сиденье показалось почти мягким. Повозка качнулась, и двор медленно поплыл назад со всеми его башнями, стенами, шумом, криками и запахом навоза и роз

***

Через неделю королевство облетела страшная весть: Её Величество Джоан скончалась…