Деготь и перья

      Тронный зал тонул в багровом полумраке.       Факелы по стенам горели приглушённо, словно сам огонь боялся потревожить покой хозяина. Их свет выхватывал из тьмы то фрагмент гобелена с изображением охоты на грешников, то оскаленную морду каменной горгульи, то тяжёлые цепи, свисающие с потолка. Пол был выложен чёрным мрамором с алыми прожилками, и в этих прожилках, казалось, ещё пульсировала кровь.       Артур сидел на троне из обсидиана.       Трон не был украшен ни золотом, ни самоцветами — только чёрный камень, гладкий и холодный, с высокой спинкой, увенчанной знаком змеи. Герцог Ада не нуждался в показной роскоши. Само его присутствие заполняло зал, давило на плечи, сгущало воздух. Он сидел, закинув ногу на ногу, подперев щёку кулаком, и смотрел на двери с выражением ленивого ожидания.       Тео стоял у подножия трона, слева, опираясь на спинку резного стула. Лютня висела за плечом. Он не играл — просто ждал, и его водянисто-серые глаза неотрывно следили за дверью.       — Она идёт, — произнёс он в который раз.       — Ты говорил.       Двери распахнулись.       Створки из чёрного дерева разъехались в стороны без единого скрипа, и в проёме возникла процессия. Впереди шагал Горра — всклокоченный, злой, с царапиной через всю щёку, оставленной ангельскими ногтями. За ним — Зур, подталкивающий в спину пленницу.       Юнона вошла в зал.       Она выглядела ужасно. Некогда белые одежды превратились в серые лохмотья, пропитанные пеплом и кровью. Босые ноги оставляли на чёрном мраморе едва заметные следы. Спутанные волосы падали на лицо, закрывая половину лица, но вторую половину Артур разглядел хорошо — острую скулу, разбитую губу, горящий глаз. Крылья, вернее то, что от них осталось, волочились за ней, чёрные от застывшего дёгтя, с проплешинами выдранных перьев. Она хромала, но шла сама.       Горра остановился в десяти шагах от трона и отвесил неуклюжий поклон.       — Доставили, Ваша Тёмность. Как велели. В целости. Почти.       — Почти? — Артур перевёл взгляд на демона, и тот заметно сжался.       — Сопротивлялась. Пришлось... утихомирить.       — Вижу. — Герцог снова посмотрел на Юнону. — Можешь идти. Оба.       Горра и Зур, пятясь и кланяясь, исчезли за дверями. Юнона осталась стоять посреди зала — маленькая, изломанная, но почему-то совсем не жалкая. Что-то в её позе, в том, как она расправила плечи, несмотря на боль, заставило Тео нахмуриться.       Тишина затянулась.       Артур разглядывал её, не скрывая любопытства. Потом заговорил. Голос его, низкий и глубокий, разнёсся под сводами.       — Юнона из Девятого Круга Света. Так тебя звали там, наверху.       — Меня и здесь так зовут, — произнесла она хрипло. — Имя не отнимается вместе с домом.       — Верно. — Артур чуть склонил голову. — Я Артур, герцог Восьмого Яруса, и ты находишься в моём замке. Через три дня ты станешь моей женой. Таковы условия Перемирия, и ни ты, ни я не можем их изменить.       Юнона молчала. Только глаз, выглядывающий из-под спутанных волос, сверлил его с яростью загнанного зверя.       — Я ожидал слёз, — продолжил Артур. — Или молитв. Или хотя бы дрожи в коленях. Но ты стоишь и смотришь на меня так, будто это ты меня судишь, а не наоборот.       — Может, так и есть.       Тео поперхнулся воздухом. Так с герцогом не говорил никто. Даже Князья Ада соблюдали определённый этикет. А эта избитая, обожжённая девчонка стояла и бросала вызов.       Артур, однако, не разгневался. Уголок его губ дрогнул — то ли усмешка, то ли судорога.       — Твой язычок острее, чем я предполагал. Говорят, ты спасла бесёнка. Это правда?       — Правда.       — Зачем?       Юнона переступила с ноги на ногу. Движение отозвалось болью в крыльях, она поморщилась, но не опустила головы.       — А что, в Аду не принято спасать? — спросила она с издёвкой. — Я думала, здесь это в порядке вещей. Вы же так любите, чтобы все жили долго и мучительно.       Тео улыбнулся — невольно, одними губами. Артур бросил на него короткий взгляд, и улыбка исчезла.       — В Аду принято спасать тех, кого выгодно спасти, — ответил герцог ровно. — Бесёнок в болоте — невыгодное вложение. Ты потратила силы, рискнула положением, в итоге потеряла всё. И ради чего? Ради никчёмной адской твари, которая через год сдохнет сама или погибнет в одной из наших... бесконечных войн.       — Вы так говорите, будто это что-то объясняет. — Юнона криво усмехнулась. — «Никчёмная адская тварь». Знаете, там, наверху, о вас говорят так же. «Никчёмные адские твари». И вот я здесь, в гостях у никчёмной адской твари. Какая ирония.       Тео прикрыл рот ладонью, изображая кашель, но за этим кашлем явственно прятался смешок. Артур медленно повернул голову к нему.       — Тео.       — Да, мой господин? — невинно отозвался шут.       — Тебе весело?       — Никак нет. — Тео выпрямился, но искорки в глазах не погасли. — Просто... я вспомнил забавную историю. Про ангела и беса. Кажется, она становится ещё забавнее.       Юнона перевела взгляд на шута — впервые с тех пор, как вошла. Оглядела его зелёный камзол, небрежно расстёгнутый ворот, серебряные кольца на тонких пальцах, лютню за плечом. И усмехнулась — зло, презрительно.       — А вы, должно быть, местный паяц, — произнесла она. — Или любовник герцога. Судя по тому, как вы на него смотрите. Кем вас держат при дворе? Постельной грелкой?       Она шагнула ближе и небрежно, почти брезгливо коснулась пальцами струн лютни у него в руках. Струны отозвались тихим, расстроенным звоном.       Тео побледнел. Улыбка на его лице не просто застыла — она треснула, как фарфоровая маска, и под ней на мгновение обнажилось что-то острое, ранимое, почти беззащитное. Пальцы, унизанные кольцами, сжались в кулак.       — Я советник, — произнёс он ледяным тоном, и только дрогнувшая жилка на виске выдавала, чего ему стоил этот ровный голос. Он хотел добавить что-то ещё — и осёкся. Его пальцы на мгновение коснулись рукава камзола — машинальный жест, словно он проверял, на месте ли зелёный цвет, цвет дома Артура, цвет его служения, а взгляд метнулся к её крыльям — чёрным, в застывшей корке, — и вернулся обратно. — И я бы советовал вам следить за языком, леди Дёготь.       — О, а то вы мне его вырвете? Вы ещё и палач по совместительству? — Юнона не унималась. — Какая многогранная личность. Советник, шут, любовник, палач... Что дальше? Повар? Или вы и в спальне подаёте ему вино?       Тео шагнул к ней. Движение было быстрым, текучим, и на мгновение в его водянисто-серых глазах полыхнуло пламя — самое настоящее, адское. Но он остановился в полушаге и взял себя в руки. Улыбка вернулась на место, только теперь она была страшнее любой ярости.       — Что ж, — произнёс он почти ласково. — Кажется, мы подружимся.       Артур, всё это время молча наблюдавший за перепалкой, позволил себе короткий, едва заметный смешок.       — Достаточно, — произнёс он.       Он поднялся с трона. Движение было плавным, но что-то в нём заставило замолчать обоих. Тео осёкся, прикусив язык. Юнона напряглась, но взгляда не отвела. Герцог спустился по ступеням — три шага — и остановился прямо перед ней. Он был выше на голову, и ей пришлось задрать подбородок, чтобы продолжать смотреть ему в глаза.       — Ты боишься? — спросил он негромко.       — Нет.       — Лжёшь.       — Лгу. — Она дёрнула плечом. — Но не вам. Себе. Себе я лгу, что не боюсь. А вам я говорю правду: я в ярости. Меня судили, изгнали, облили дёгтем, тащили через Пустоши, как мешок с костями, и теперь ставят перед выбором — либо брак с вами, либо... не знаю что. Смерть? Изгнание еще ниже? Смешно. И вы ждёте от меня трепета?       Она шагнула ближе — так, что между ними осталось не больше ладони. Артур ощутил запах — горелого пера, пепла и ещё чего-то, почти неуловимого. Так пахнет гроза. Так пахнет небо перед бурей.       — Вы, герцог, — выплюнула Юнона, — всего лишь очередная инстанция. Судьи, палачи, теперь вы. Меня уже осудили, уже наказали, уже привели. Что вы мне сделаете? Убьёте? Угроза смерти работает только с теми, кто хочет жить. А я пока не уверена, что хочу.       В зале повисла такая тишина, что было слышно, как дёготь потрескивает на её крыльях.       Тео смотрел на эту сцену, и в груди у него разрастался тугой, холодный ком. Он видел лицо Артура — и это лицо ему не нравилось. Оно было заинтересованным. По-настоящему, глубоко заинтересованным.       — Что ж. — Артур сделал паузу, разглядывая её так, словно приценивался к редкому товару. — Ты не боишься, ты не молишь, ты не просишь. Либо ты глупее, чем я думал, либо сильнее. И то, и другое... занятно.       Он повернулся к Тео:       — Отведи её в покои. Пусть слуги принесут воду, бинты и чистую одежду. Завтра поговорим о брачном контракте.       — Я не выйду за вас, — сказала Юнона ему в спину.       Артур остановился. Обернулся через плечо.       — Выйдешь. Но я не тороплюсь. У нас с тобой впереди целая вечность.       Он ушёл — не через главные двери, а через боковую арку, скрытую гобеленом. Ткань качнулась и замерла. Юнона осталась стоять, сжимая кулаки, чувствуя, как дрожат колени, как ноют крылья, как бешено колотится сердце.       — Впечатляюще, — нарушил молчание Тео. Она вздрогнула — забыла, что он ещё здесь. — Только что вы нахамили герцогу Ада, его советнику и заодно всему Восьмому Ярусу. Неплохо для первого знакомства.       — Я не старалась, — бросила Юнона. — Это естественно.       Тео усмехнулся. На этот раз почти тепло.       — Идёмте, леди Дёготь. Я провожу вас в ваши покои. И да, — он задержал на ней взгляд, — можете звать меня паяцом, зверушкой или кем угодно. Но если ещё раз прикоснётесь к моей лютне...       — То что?       — То я сыграю вам колыбельную. Ту самую, после которой моя предшественница, леди-советница, уснула и не проснулась. Говорят, она храпела. Я исправил этот недостаток. Поверьте, мои колыбельные никого ещё не убаюкивали.       Он развернулся и зашагал к выходу. Юнона, поколебавшись мгновение, пошла следом. Ей не оставили выбора, но она поклялась себе, что это — в последний раз.       В следующий раз она сама решит, куда идти.

***

      Покои, отведённые Юноне, оказались башней.       Высокой, круглой, с узкими окнами-бойницами, сквозь которые сочился багровый свет адского неба. Обстановка была спартанской: кровать с балдахином из тяжёлого чёрного бархата, стол, два стула и большое мутное зеркало в бронзовой раме. В углу шипела жаровня, наполняя комнату запахом горячего металла. Единственная роскошь — каменная купальня, выдолбленная прямо в полу и наполненная зеленоватой водой, которая никогда не остывала — Ад грел её сам, без слуг и без приказа.       Юнона стояла перед зеркалом и смотрела на своё отражение.       Из мутной бронзы на неё глядела чужая женщина. Волосы — серые от пепла, свалявшиеся в колтуны. Лицо — в ссадинах, со следами запёкшейся крови на разбитой губе. Одежда висела лохмотьями. Но страшнее всего были крылья. Юнона повернулась боком, заглядывая через плечо, и её замутило. Дёготь застыл коркой — чёрной, бугристой, как шкура какого-то чудовища. Перья слиплись в уродливые сосульки, кое-где обломались, обнажив остов. От крыльев тянуло гарью.       Она дотронулась до корки пальцами — и тут же отдёрнула руку. Больно. Но не от прикосновения. От понимания: это, кажется, навсегда.       — Навсегда, — прошептала она вслух, пробуя слово на вкус. — Я больше никогда не взлечу.       И тогда — впервые за всё время после Суда, после дёгтя, после Пустошей — она заплакала. Беззвучно, без всхлипов. Слёзы просто потекли по щекам, оставляя светлые дорожки на серой от пепла коже. Юнона не утирала их. Она схватилась за край застывшего дёгтя и рванула.       Боль была ослепительной. Белой, как тот самый свет, которого её лишили. Из-под оторванного куска показалось перо — но не белое, а тускло-серое, полумёртвое. Из ранки засочилась сукровица.       Юнона закусила губу, чтобы не закричать, и рванула снова.       За дверью послышались шаги. Она не обернулась. Только замерла, тяжело дыша, с окровавленными пальцами и клочком чёрной корки в кулаке.       — Вам приказали дожидаться помощи, — раздался от двери голос Тео. — А не устраивать членовредительство.       — Я не просила о помощи.       — А я не спрашивал, просили ли вы. — Он вошёл, бесшумно прикрыв за собой дверь. В руках он держал пузырёк из тёмного стекла и стопку чистых льняных тряпиц. — Герцог распорядился. Вам помочь отмыться. И, увы, это поручение пало на меня.       Юнона наконец обернулась. Глаза её — красные, воспалённые — сузились.       — Почему вы? Где служанки?       — Служанок в замке нет. — Тео прошёл к столу и поставил пузырёк. — Есть слуги-бесы, но им герцог не доверяет прикасаться к своей невесте. Есть повара-демоны, которым вы не захотите доверять свои крылья. И есть я. — Он развёл руками, изобразив шутовской поклон. — Советник, шут, палач, а теперь ещё и банщик. Моя многогранность поистине безгранична.       Юнона молча смотрела на него. Её плечи были напряжены, но она не отступала.       — Почему он сам не пришёл? — спросила она.       Тео помедлил с ответом. Достал из стопки чистую тряпицу, повертел в пальцах.       — Вы задаёте вопросы, на которые у меня нет ответов, — произнёс он ровно. — А если бы и были, я бы вам их не дал.       — Значит, вы просто мальчик на побегушках. А я-то думала...       — Вы много думаете для ангела с обожжёнными крыльями. — Он взял пузырёк и шагнул к ней. — Садитесь. Или продолжайте отдирать дёготь ногтями. Мне, в сущности, всё равно. Но герцог сказал «помоги», и я помогу. Даже если вы мне уже порядком надоели.       Юнона смотрела на него несколько долгих секунд. Потом, не сводя с него глаз, опустилась на край купальни. Села спиной к нему, обнажая изуродованные крылья.       Тео замер.       Вблизи это выглядело ещё страшнее, чем издалека. Дёготь застыл толстой, потрескавшейся коркой. Там, где Юнона пыталась отодрать его самостоятельно, зияли рваные раны. Перья — там, где они сохранились, — потеряли цвет и стали похожи на грязный снег. И всё же в изгибе её спины, в том, как тонкая шея переходила в плечи, как напрягались лопатки под кожей, было что-то до странности изящное.       Тео поймал себя на том, что смотрит на неё слишком долго. И не так, как следовало бы.       Он разозлился. На неё — за то, что она здесь, в этом замке, в жизни Артура, в его собственной жизни. На Артура — за то, что тот отправил его сюда, словно простого слугу. За то, что смотрел на неё с интересом. За то, что вообще на неё смотрел.       И на себя — за то, что не может отвести глаз от её изломанных крыльев.       — Будет больно, — произнёс он, откупоривая пузырёк. Оттуда пахнуло чем-то резким, травяным, с примесью спирта. — Очень больно. Это адское снадобье, оно размягчает дёготь, но жжёт сильнее, чем сам дёготь. Советую кричать.       — Я не буду кричать, — сказала Юнона, не оборачиваясь.       — Все так говорят. — Тео смочил тряпицу и присел на край купальни рядом с ней. — А потом кричат.       Он осторожно — почти нежно, хотя сам не заметил этой нежности — прикоснулся тряпицей к краю застывшей корки. Юнона дёрнулась, но не издала ни звука. Её пальцы вцепились в каменный бортик купальни так, что побелели костяшки.       — Откуда у герцога Ада адское снадобье для ангельских крыльев? — процедила она сквозь зубы.       — Артур готовился, — ответил Тео, продолжая смачивать дёготь. — Он знал, что тебя... вас... изгонят с повреждениями. Знал и подготовил мази, бинты, вот это вот всё. — Он неопределённо качнул пузырьком. — Он вообще любит быть готовым.       — Как предусмотрительно. — В её голосе сквозил сарказм. — Прямо идеальный муж.       «Он знал. Знал, что меня сожгут, — и подготовил снадобья. Не цветы, не драгоценности, а мазь для обожжённых крыльев. Будто ждал не жену, а раненого солдата.»       Тео не ответил. Он работал молча, смачивая дёготь участок за участком. Корка постепенно размягчалась и начинала отходить от перьев. Это было похоже на снятие струпа с незажившей раны — больно, тошнотворно, но необходимо.       — Почему вы ревнуете его? — спросила Юнона.       Рука Тео замерла.       — Я не...       — Вы ревнуете. Я видела, как вы на него смотрите. И как вы на меня смотрите. И я подумала... — Она помедлила. — Вы его любите.       Тишина звенела под сводами башни. Где-то далеко ворчала лава.       — Это не ваше дело, — произнёс Тео тихо. Игла в его голосе обнажилась полностью — острая, холодная. — И я не собираюсь обсуждать это с вами.       — Почему? Боитесь, что я использую это против вас?       — Боюсь, что я использую это против вас.       Юнона обернулась. Их лица оказались близко — ближе, чем оба ожидали. Тео увидел её глаза вблизи: светлые, почти прозрачные, с красными прожилками от слёз и пепла. Она увидела его: осунувшееся лицо, тени под глазами, злую, затравленную гордость в изгибе губ.       — Вы смотрите на меня слишком долго, — произнесла она вдруг. Это был не вопрос — наблюдение. — И не как на врага. Несмотря ни на что.       Тео моргнул. На мгновение его маска треснула снова — и под ней промелькнуло смятение.       — Вы заговариваетесь, леди Дёготь. Это всё пары снадобья.       — Нет. — Юнона не отводила взгляда. — Просто в Аду, кажется, все носят маски. Даже те, кто приставлен мыть ангельские крылья.       Тео поднялся. Отложил тряпицу. Лицо его снова было безупречно спокойным, но в пальцах, сжимающих пузырёк, чувствовалось напряжение.       — На сегодня достаточно, — произнёс он сухо. — Дёготь размягчился. Остальное смоете сами. Вода в купальне тёплая. Бинты и мазь на столе. Чистая одежда — там же. Не благодарите.       Юнона не ответила. Она отвернулась и уставилась на своё отражение в зеленоватой воде.       Тео направился к двери, но у самого порога задержался.       — И всё же, — бросил он через плечо, и голос его прозвучал почти незнакомо, — вы первая, кто заметил. За триста лет — вы первая.       — Заметила что? — спросила Юнона не оборачиваясь.       Но он уже вышел, и дверь закрылась с глухим стуком.       Юнона осталась одна. Она опустила руку в воду — тёплую, почти горячую — и впервые за долгое время позволила себе выдохнуть.       «Он сказал „вы первая, кто заметил“. Он признал это. Он почти сознался».       За окнами башни рокотала лава. В купальне пахло травами, гарью и пеплом. Юнона стянула остатки одежды и шагнула в воду, чувствуя, как зелёная влага смывает кровь, грязь и дёготь с её израненных крыльев.       Было больно. Очень больно. Но она не закричала.

***

      Тео не ушёл.       Он закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз вниз, пока не оказался сидящим на полу. Вытянул ноги, обутые в узкие сапоги из мягкой кожи. Откинул голову назад, стукнувшись затылком о дерево.       Из-за двери доносился плеск воды. Тихие, редкие всплески — она не плескалась, а именно смывала, осторожно, методично. Иногда плеск прерывался, и тогда наступала тишина, а потом раздавался резкий выдох — сдавленный, сквозь зубы. Больно. Ей всё ещё больно.       Тео прикрыл глаза. Перед внутренним взором встала картина: её спина, изгиб шеи, серые перья, проступающие из-под чёрной корки. И её глаза — светлые, воспалённые, но не сломленные. Она смотрела на него так, как никто не смотрел уже триста лет. Не как на шута. Не как на советника. Даже не как на врага.       Как на равного.       — Вы всё ещё там? — раздался из-за двери её голос. Глуховатый, уставший, но с прежней колючей ноткой.       Тео открыл глаза.       — А куда бы я делся? — отозвался он, не повышая голоса. — Герцог велел помочь. Я помогаю. Охраняю ваш покой снаружи, пока вы отмокаете.       — Охраняете? Или шпионите?       — А есть разница?       Короткая пауза. Плеск воды.       — И то верно, — донеслось из-за двери. — В Аду всё едино.       Тео усмехнулся — невесело, одними губами. Его пальцы рассеянно нашарили на поясе маленький кинжал в ножнах, вытащили, принялись вертеть. Привычка, старая, как сам Ад.       — Можно вопрос? — спросил он.       — Вы его уже задали.       — Можно ещё один?       — Задавайте. — В её голосе послышалось что-то похожее на любопытство. — Вряд ли я смогу вам помешать.       Тео покрутил кинжал в пальцах. Лезвие поймало багровый отблеск факела.       — Зачем вы спасли того бесёнка?       Вода затихла. Надолго. Так надолго, что Тео уже решил — она не ответит.       — А вы бы не спасли? — спросила она наконец.       — Я — адская тварь. Мы себе подобных не спасаем.       — Лжёте.       Тео хмыкнул.       — Возможно. Но я спросил первый.       Юнона за дверью, кажется, переменила позу — вода плеснула громче, потом стихла.       — Я не знаю, — произнесла она. — Правда не знаю. Он тонул. Все смеялись. А я смотрела на него и видела... не знаю. Жизнь. Просто жизнь. Маленькую, глупую, бесполезную жизнь, которая хотела жить. Разве этого недостаточно?       — Вам — нет. — Тео перестал вертеть кинжал. — Вам этого оказалось более чем недостаточно. Вас за это изгнали.       — Это были их правила. Не мои.       — И вы готовы были потерять всё ради... этого?       — Я не думала, что потеряю всё. — В её голосе промелькнула горечь. — Я вообще не думала. Я просто сделала.       Тео замолчал. Кинжал в его пальцах замер. Он смотрел в стену напротив и видел там не камень, а болото, коряги и крохотного бесёнка, который тонет, пока ангелы смеются. И одну-единственную фигуру, которая снижается, чтобы протянуть руку.       — Вы глупая, — произнёс он наконец. — Глупая, наивная, святая дурочка, как я и говорил. И знаете что?       — Что?       — Я вам завидую.       Тишина. Потом — тихий, недоверчивый смешок.       — Чему? Моим обожжённым крыльям? Моему браку с вашим герцогом?       — Нет. — Тео убрал кинжал в ножны и снова откинул голову к стене. — Вашей способности делать глупости и не жалеть о них. Я так не умею. Артур не умеет. Никто здесь не умеет. Мы все просчитываем, взвешиваем, плетём интриги — а вы просто протянули руку. И даже теперь, когда вас за это сожгли, вы сидите там, в купальне, и не просите прощения.       — А должна?       — Нет. — Он усмехнулся. — В том-то и дело.       Вода снова плеснула. Кажется, она выходила из купальни — послышались шаги босых ног по камню, шорох ткани.       — Вы странный советник, — произнесла Юнона. Её голос звучал ближе — видимо, она подошла к двери с той стороны. — Вы ревнуете его. Вы злитесь на меня. Но вы всё ещё здесь, сидите под дверью и задаёте вопросы. Почему?       Тео повернул голову к двери. Между косяком и створкой была щель, и сквозь неё пробивался тёплый свет жаровни.       — Потому что Артур попросил, — сказал он просто. — А я делаю всё, о чём он просит. Это моя работа. И моё проклятие.       — И вам не надоело? Триста лет — и всё по его указке?       — Надоело. — Он помолчал. — Но я хотя бы не продан в жёны.       Юнона за дверью хмыкнула.       — Тоже верно. У меня даже такого выбора не было. Меня просто... вручили.       — Как вещь.       — Как вещь.       Они замолчали. Это было странное молчание — не враждебное, не неловкое, а почти товарищеское. Двое людей (или не совсем людей) по разные стороны двери, каждый со своей болью, каждый со своим проклятием.       Потом Тео заговорил снова. Голос его изменился — стал легче, насмешливей, но в этой насмешливости плескалась горечь.       — Знаете, в чём главная ирония, леди Дёготь?       — Просветите.       — Я действительно завидую. Артуру. — Он крутил кольцо на пальце, не глядя на дверь. — Не потому, что он герцог. Не потому, что у него есть власть, замок, целый ярус ада. А потому, что он умеет хотеть. Он увидел вас — и заинтересовался. По-настоящему. А я... — Он осёкся.       — Я разучился хотеть для себя. Я только обслуживаю его желания. Триста лет.       Пауза. За дверью — ни звука.       — Я понимаю, как это звучит, — продолжил Тео с кривой усмешкой. — Глупо. Нелепо. Я знаю вас меньше дня. Вы мне хамили, вы надо мной смеялись, вы назвали меня любовником герцога — и, кстати, спасибо за это, я оценил. Но вы... — Он подбирал слова, и каждое давалось с трудом. — Вы первая за триста лет, кто посмотрел на меня и что-то увидел. И вы достанетесь ему.       — Это не мой выбор, — тихо произнесла Юнона.       — Я знаю. Именно поэтому я вас не ненавижу. — Он замолчал, потом добавил почти шёпотом: — Пока.       Юнона за дверью фыркнула. Но это был не злой звук. Скорее — горькое веселье.       — Значит, вы будете ненавидеть меня потом? Когда я стану герцогиней?       — Возможно. — Тео пожал плечами, хотя она не могла этого видеть. — А возможно, я навещу вас после первой брачной ночи. Утешу. Как любовник. У меня, знаете ли, накопился немалый... опыт за триста лет ожидания.       За дверью повисла тишина — такая густая, что Тео услышал, как потрескивают угли в жаровне.       — Вы забываетесь, советник, — произнесла Юнона, и её голос стал ледяным. — Я вам не постельная грелка и не утешительный приз. Если герцог вас не хочет — это ваша трагедия. Не делайте её моей.       Тео усмехнулся, но усмешка вышла кривой.       — А у вас и правда есть зубки, леди Дёготь. Я запомню.       — Запоминайте. — Её голос чуть смягчился, но остался холодным. — И заодно запомните: я не вещь. Ни для Артура, ни для вас.       — Я это уже понял.       — Вот и славно.       Они замолчали. Потом Тео, всё ещё усмехаясь, но уже без яда, добавил:       — Значит, не утешу?       — Не утешите.       — Жаль. Из меня вышел бы прекрасный утешитель.       — Вы мне просто нравились больше, когда молча сидели под дверью.       Тео тихо рассмеялся — на этот раз почти искренне.       — А вы мне — когда огрызались, а не читали нотации. Пожалуй, мы квиты.       — Я не стремилась.       — Вот поэтому и квиты.       Он поднялся с пола, отряхнул камзол.       — Не благодарите.       — Я и не собиралась.       — Вот и правильно. Благодарность в Аду — слишком дорогой товар.       Он уже развернулся, чтобы уйти, но её голос остановил его.       — Тео.       — Да?       — Вы сказали, что я первая за триста лет, кто что-то увидел. — Она помедлила. — А вы? Вы сами-то себя видите?       Тео замер. Пальцы, унизанные кольцами, сжались в кулак. Он не обернулся.       — Спокойной ночи, леди Дёготь.       И ушёл — но не быстрым шагом, как прежде, а медленным, бесшумным, стелющимся. Так ходят не советники. Так ходят те, кто триста лет назад вырезал целый дом по приказу своего господина и не оставил свидетелей.       За дверью, в башне, Юнона стояла, закутанная в грубое льняное полотенце, и смотрела на дверь. Её мокрые волосы стекали по плечам. Крылья — всё ещё серые, всё ещё изломанные, но уже без дёгтя — чуть подрагивали за спиной.       «Вы сами-то себя видите?»       Она не знала, зачем спросила. Просто в какой-то момент ей показалось, что этот странный, злой, ранимый человек за дверью нуждается в том, чтобы кто-то задал ему этот вопрос. Пусть даже она сама не знала ответа.       В камине догорали угли. За окнами ворчала лава. Юнона взяла бинты, оставленные под дверью, и начала неумело перевязывать крылья.