Коллектор

Небо над районом никогда не было идеально–голубым. Оно всегда висело низко – не тучами, а просто серой пеленой растянутой от одной стороны горизонта до другой. Иногда, по утрам она набухала влагой и оседала к крышам девятиэтажек обволакивая верхние этажи пеленой. Казалось, что дома уходят в никуда, в мутное небытие. Район называли просто — Пятаком. Никто не знает откуда пошло это название. У всех разные версии. Кто то говорит что назвали его так, от пятачка земли между тремя заводами — шинным, химкомбинатом и тем, что делал арматуру и теперь стоял мёртвый, с выбитыми окнами цехов. А кто то говорит, от того, что жизнь здесь и пятака здесь не стоит. Это место, куда согнали всю серую массу. Жалкую ячейку общества, недостойную жизни в другом месте. Панельные девятиэтажки стояли вдоль улицы ровным строем, как надгробья на кладбище для бедных. Их строили в семидесятых для рабочих тех самых заводов — обещали светлое будущее, давали ордера, заселяли целыми семьями. Когда-то белые многоэтажки со временем приобрели грязно-серый оттенок, с ржавыми подтеками из стыков плит, словно кровоточащие раны. Балконы кто-то застеклял в самых дешевых компаниях, оттого они и выглядели криво-косо, кто-то забивал фанерой, а кто-то оставлял как есть. Такие балконы как личная свалка, откуда торчало сохнущее белье, лыжи, детские санки без полозьев и прочий хлам который было жалко выбросить. Возле каждого подъезда лавочка. Вернее, то, что ею называется. Обычно это два кирпича с положенной поперек доской. На таких сидели дымящие дешевый табак старухи, да алкаши с полторашками. У таких сценарий простой: обсуждение политики и очередного футбольного матча. Что первое, что второе всегда заканчивалось разбитыми еблами. Потому что мнения не сходились. Рядом с лавочками — лужи, которые не высыхали даже в жару, потому что асфальт просел и в ямах скапливалась вода, маслянистая, с радужными разводами от бензина. В этих лужах дети пускали щепки вместо корабликов и тут же разбивали руки и коленки о выщербленный бетон. Детей на районе было много — нищета плодиться с уже привычным девизом «Дал бог зайку, даст и лужайку» Лужаек, правда, никаких не было, если не считать чахлые клочки травы, пробивающейся сквозь трещины в асфальте возле теплотрассы. Там, где трубы гнили под землёй и грели почву, даже в ноябре зеленела какая-то упрямая дрянь — не то мох, не то мутировавший пырей, и именно там матери оставляли коляски с младенцами, пока сами сидели на лавочках, лузгали семечки и обсуждали, у кого муж пьёт больше. Младенцы орали. Всегда. Этот крик вплетался в общий шум района, как сигнал тревоги, на который никто не обращал внимания. Орали от голода, от колик, от мокрых пелёнок, от того, что мир вокруг был серым и страшным с первых минут. Матери затыкали им рты сосками, бутылками с дешёвой смесью, а иногда просто сухарём, завёрнутым в марлю, — чтобы сосал и молчал. И младенцы молчали. Ненадолго. А потом орали снова. Те, кто постарше — лет пять-шесть — носились между домами стаями. У них были свои законы, свои вожаки, свои слабаки, которых гнобили всем двором. Они играли в «казаки-разбойники», «войнушку» и ещё в одну игру, которую называли «замри-отомри», хотя правила давно мутировали в нечто жестокое: проигравшего запирали в подвале, в темноте, и держали там, пока тот не начинал плакать. Плакать было нельзя — за это били уже по-настоящему. И дети учились не плакать. Учились стискивать зубы, сжимать кулаки и терпеть. Это была главная наука района. Коленки у всех были разбиты вечно. У девчонок — тоже, потому что девчонки в районе ничем не отличались от пацанов: те же драные штаны, те же болячки на руках, те же синяки. Они играли наравне, дрались наравне, а матерились так, что видавшие виды мужики у пивного ларька только ржали и качали головами. Илья Коряков родился здесь не по чьей-то злой воле, а по банальной случайности, которую в этом районе называли судьбой. Его мать, тогда ещё не совсем спившаяся, но уже с характерным румянцем на щеках по утрам, рожала его в районной больнице. Обычное обшарпанное здание с вечно стоящими ведрами и тазами в коридоре, потому что крыша протекала, и очередью из таких же, как она: уставших женщин с потухшими глазами, которые рожали не потому что хотели, а потому что так вышло. Аборт стоил денег, а денег не было. Да и отец Ильи, на тот момент ещё державшийся на плаву — работал грузчиком на шинном, приносил домой копейки — сказал: «Рожай. Может, пацан будет. Вырастет — помогать станет.» Пацан вырос. Помогать не стал. Да и некому было помогать — через пять лет Коряков старший подсел на дурь. Сначала по-лёгкому: травка, колёса, потом — героин. С шинного его выперли быстро, там с таким не церемонились: попался на проходной с расширенными зрачками — и до свидания, трудовая книжка в зубы. Тогда папаша начал тащить из дома всё, что можно продать: сначала телевизор, потом магнитофон, потом мамины серёжки — последнее, что осталось от нормальной жизни. Когда тащить стало нечего, он начал тащить себя — в ломбарды, в притоны, в подвалы, где такие же, как он, сидели на корточках и ждали дозу. Илья запомнил эти подвалы. Не потому что бывал там — мать, даже в самом глубоком запое, вбила ему в голову одно правило: «К отцу в подвал не суйся, убьют нахер». Он и не совался. Но он видел, как тот возвращался оттуда — серый, трясущийся, с чёрными кругами под глазами и запахом, который не спутать ни с чем: смесь пота, грязной одежды и химической сладости, от которой першило в горле. Мужчина вваливался в квартиру, шарил по шкафам, переворачивал ящики, выгребал мелочь из коридорной чашки — ту, в которую мать откладывала копейки на хлеб. Потом исчезал снова. На день. На два. На неделю. Однажды он не вернулся вообще. Илья узнал о смерти отца от соседки, тёти Зины с третьего этажа, которая вечно стояла у подъезда с сигаретой в зубах и знала всё про всех. Она поймала его за рукав, когда он возвращался с подработки. И сказала об этом без предисловий и воды, по простому, так как принято говорить у них на районе в случае смерти. — Слышь, малой, батя твой всё. Передознулся. В подвале за гаражами нашли. Говорят уже в морг увезли. Илья остановился. Он стоял и смотрел на тётю Зину, а она смотрела на него и ждала реакции. Слёз. Крика. Хотя бы дрогнувшего голоса. Ничего не было. — Мамке сказали? — без эмоционально спросил он. — Сказали. Она... ну, сам понимаешь. В отключке. Парень кивнул и пошёл домой. Поднялся по лестнице и открыл дверь. Мать лежала на диване, отвернувшись к стене, и то ли спала, то ли просто не хотела никого видеть. Он прошел на кухню, открыл форточку, и усевшись на табуретку закурил. Отец умер. И парень не знал что испытывать. Грусть? Радость? Выдохнуть с облегчением? Или лечь и рыдать? Он пытался найти в себе хоть что-то, но нашел лишь пустоту. На похоронах он так же не появился. Не потому что не хотел — просто хоронили за счёт государства, в общей могиле, без церемонии, без прощания, без таблички с именем. Отец, который когда-то работал на предприятии, закончил свой путь в безымянной яме, завёрнутый в казённую простыню. Но и это никак не задело парня. «Он – наркоман и заслужил это» — думал парень. После смерти отца в квартире стало тише. Раньше был шум: крики, ругань, звуки ударов, грохот падающей мебели. Теперь — тишина. Как в склепе. Илья долго не мог к ней привыкнуть. Он вскакивал ночью от того, что чего-то не хватало. Раньше обязательно что то происходило, не важно что, хорошее или плохое, главное что шум был. Он научился заполнять эту тишину сам. Включал старый радиоприёмник, который ещё оставался на кухне — пластмассовый, жёлтый от времени, с треснувшим корпусом и антенной из проволоки. Ловил какую-то волну, где крутили советские песни и прогноз погоды, и садился рядом, делал вид, что слушает. На самом деле ему было всё равно, что там поют — про любовь, про космос, про стройотряды. Ему нужен был просто человеческий голос. Любой. Мать молчала. Она и раньше была неразговорчивой, а теперь вообще перестала произносить слова. Только мычала, когда хотела пить, или стонала, когда что-то болело. Илья понимал её без слов: по движению руки, по взгляду, по тому, как она поворачивала голову к окну. Он подавал воду, поправлял одеяло, открывал форточку. Она не благодарила, и вряд ли, уже помнила, что такое благодарность. Парень даже сомневался, помнит ли она, как его зовут. Однажды он спросил: — Мам, ты меня помнишь? Она посмотрела на него зелеными глазами. Теми, что передались ее сыну, и на мгновение показалось, что сквозь пелену промелькнуло узнавание. Она долго смотрела в такие же зеленые глаза, слегка щурилась, потом на ее лице мелькнула едва уловимая улыбка. — Ванька... — прошептала она. Парень отступил на шаг от кровати. На его лице не было ни единой эмоции. Он и так уже все понял. Иван — его отец. Она назвала своего сына, именем покойного отца. Парень стоял так еще минуту, и смотрел на женщину. Потом развернулся и вышел из комнаты. Пришел на кухню, и закурил. Он долго смотрел в окно на серое небо, на ржавые трубы и на стаю голубей, что дрались за корку хлеба на козырьке соседнего подъезда. «Ванька». Сука. Он никогда не называл отца по имени. Только «батя» в раннем детстве, а потом — никак. «Он», «этот», «ублюдок» — когда говорил с матерью. Но «Ваней» — так могла называть его только она. Жена. Женщина, которая когда-то его любила. Наверное, любила. Илья не знал подробностей их знакомства, их молодости — они никогда не рассказывали, а он не спрашивал. Но, наверное, было же что-то за что они полюбили друг друга... Илья попытался представить их молодыми, нормальными, но ничего не вышло. Реальность никак не вязалась с той картинкой которую он себе рисовал, поэтому вышла полная херня. Илья докурил, потушил бычок о жестяную банку и пошёл проверять уроки. Он ещё тогда пытался учиться — не потому что верил в светлое будущее, а потому что школа была единственным местом, где можно было отвлечься. Там был шум, были люди, были драки и проблемы, которые отвлекали от тишины в квартире. Он дрался часто и жестоко — заступался за младших, просто так, из принципа, и однажды его даже хотели исключить за то, что сломал нос десятикласснику. Но не исключили: директор понимал, что Илья не виноват. Вернее, виноват, но по-другому. Виноват в том, что родился здесь. Виноват в том, что пытается выживать как только можно. Такая вина была у всех, и на неё закрывали глаза. Илья приходил из школы, разогревал кипяток, садился у окна и слушал радио. Мать лежала в соседней комнате и молчала. Иногда она начинала кашлять — долго, надрывно, с влажным хрипом, от которого Илье становилось не по себе. Он приносил ей воду, она отмахивалась. Кашель переходил в стон, стон — в бормотание, бормотание — в крепкий сон. И так циклично. Так прошёл год. Потом второй. Илья рос, мать угасала. Он давно перестал ждать, что она встанет, приведёт себя в порядок, начнёт жить. Он просто поддерживал то, что осталось: кормил её с ложки, менял постель, она ходила под себя, поэтому парню приходилось мыть ее. Было ли ему противно? Нет. Ему было все равно. Он делал это не из любви – любовь кончилась где то между десятью и двенадцатью годами, когда он понял что она выбрала водку а не сына. Он делал это потому, что больше некому. Потому, что если не он, то она просто сдохнет в собственных экскрементах, и этот запах будет стоять в квартире еще не один месяц. Это было правильно не с точки морали, а с точки функциональности. Все просто.

***

В одну из ночей она умерла. Это случилось в начале ноября — самого поганого месяца, когда небо окончательно забывало, что такое солнце, а ветер с химкомбината приносил не только вонь, но и мелкую, противную морось. Она сеялась с утра до вечера, не прекращаясь, и всё вокруг становилось мокрым, липким, пропитанным химией. Бельё, развешенное на балконах, не сохло сутками. Стены подъездов покрывались испариной. Люди ходили злые, кашляли, матерились и ждали снега, который хоть как-то прикроет эту серость. Снег в том году выпал поздно. Илья проснулся среди ночи от того, что тишина изменилась. Он не сразу понял, что именно не так. Полежал, глядя в потолок, прислушался. Радио, которое он обычно оставлял включённым на кухне, в ту ночь почему-то замолчало — может, волна сбилась, может, само накрылось от бесперебойной работы. Но дело было не в радио. Дело было в том, чего не было слышно. Дыхания. Мать всегда дышала громко — с хрипом, с присвистом, с влажным бульканьем в груди. Этот звук стал для Ильи таким привычным, что он перестал его замечать. Как тиканье часов. Как гул холодильника. Как шум трамвая за окном. Но теперь его не было. Совсем. Он встал. Пол был холодным — отопление ещё не включили, батареи стояли ледяные. Парень прошёл в комнату матери босиком, стараясь не шуметь, как привык ходить с детства. Дверь в ее комнату была приоткрыта, парень аккуратно открыл ее и остановился в дверях. Она лежала на спине. Глаза открыты. Рот приоткрыт — губы потрескавшиеся, сухие, серые, как всё вокруг. Руки поверх одеяла, пальцы скрючены, будто она пыталась что-то ухватить в последний момент. Может, воздух. Может, жизнь. Парень подошел ближе и посмотрел на нее. Она была жёлтая. Уже не просто бледная, а именно жёлтая — как старые обои в коридоре, которые выцвели от времени и табачного дыма. Цирроз сделал своё дело: печень отказала, организм отравился, и она угасла. Тихо. Без криков. Без прощаний. Без «Илюша, сынок, прости меня». Но он не ждал прощения. Он вообще ничего не ждал. Илья протянул руку и закрыл ей глаза. Ее веки были холодные и сухие. Потом тяжело выдохнул и убрав руку подошел к окну. За окном начинался рассвет. Медленный, серый, как разбавленные чернила, которые растекаются по мокрой бумаге. Фонари ещё горели, но их свет уже был бесполезным — он просто растворялся в утренней мути, не освещая ничего. В квартире напротив зажглось окно — ранняя пташка, какая-то бабка , которая всегда вставала в пять утра и начинала греметь кастрюлями. Где-то залаяла собака, со стороны гаражей. Проехала первая машина — старый жигуль с дребезжащим глушителем. «Ее не стало а мир продолжал жить своей жизнью» Парень зашел на кухню и достал из пачки предпоследнюю сигарету. Вынул из коробка спичку, чиркнул ею и поджег край сигареты. Затем затянулся и взял старый кнопочный телефон, оставшийся от отца. С разбитым экраном. Он набрал «03». Гудок. Ещё гудок. Женский голос — равнодушный: «Скорая, что случилось?» Илья ответил ровно, без эмоций: «Мать умерла. Адрес: Складская, дом 9, квартира 12.» Его спросили возраст, имя, когда умерла. Он ответил. Сказали: «Ждите». Парень докурил, кинул бычок в металлическую банку из под кукурузы, давно выполняющую роль пепельницы, и стал ждать. Морось не прекращалась. Она барабанила по алюминиевому отливу, стекала по стеклу, собиралась в лужи на подоконнике. Илья смотрел на эти лужи и думал о том, что нужно будет поменять уплотнители на окнах до зимы. И о том, что денег на это нет. И о том, что теперь все долги — его. Не только коммуналка, не только кредиты, но и похороны. Гроб, место на кладбище, транспорт — всё стоит денег, которых у него никогда не было. Скорая приехала через сорок минут. Это норма для констатации смерти. Торопиться уже не куда. Двое медиков — мужчина и женщина в теплых куртках, поверх синих халатов прошли во внутрь квартиры. Мужчина подошел к умершей, посмотрел, прощупал пульс. Стандартная формальность. И констатировал смерть. Женщина заполняла бумаги и задавала вопросы, идентичные тем что ему задавали по телефону. Парень отвечал спокойно. Без малейшей дрожи или истерической усмешки. — Вы сын? — Да. — Отец есть? — Умер. — Другие родственники? — Нет. Женщина на секунду подняла глаза от бумаг. Ручка — дешёвая, шариковая, с обкусанным колпачком — замерла над строчкой «Контактное лицо для связи». Девятнадцать лет. Один. В этой квартире, в этом районе, с этой тишиной, которая звенела в ушах даже сейчас, когда в помещении находились трое живых людей. — Совсем никого? — уточнила она. В голосе мелькнуло что-то человеческое — не профессиональное сочувствие, а обычное, бабье, какое бывает у женщин, которые сами выросли в таких же панельках и знают, почём фунт лиха. — Совсем — ответил Илья. Она кивнула, дописала что-то в графе и захлопнула папку. Мужчина тем временем уже отошёл от дивана и стягивал перчатки — аккуратно, выворачивая их наизнанку, чтобы не запачкать руки. Он был спокоен, даже равнодушен. На его веку таких смертей были сотни: цирроз, передоз, алкогольная кардиомиопатия, инсульт в сорок лет, туберкулёз в сыром подвале. Пятак поставлял трупы исправно, как конвейер, и медики давно перестали воспринимать их как трагедию. Работа. Смена. План. — Когда заберут? — спросил Илья. — Бригада уже выехала — ответил мужчина, не оборачиваясь. — Минут через двадцать будут. Пока... ну, попрощаться можете. Парень посмотрел на диван, где лежала его мать, и попытался вспомнить хотя бы один момент, когда она была нормальной. Но его мысли перебивали лишь последние, мерзкие пару лет. И вот – финал. Он не стал прощаться. Не было смысла. Всё, что нужно было сказать, он сказал давно — мысленно, про себя, в те ночи, когда она стонала от боли, а он сидел на кухне и смотрел в одну точку. «Прости, мам. Я не смог тебя спасти. Ты не смогла спасти меня. Мы квиты.» Медики вышли в коридор. Женщина ещё раз обернулась, будто хотела что-то добавить, но передумала и просто закрыла за собой дверь. Илья остался стоять в коридоре. Постояв так пару минут, парень пошел на кухню, включил свет — лампочка под потолком замигала, как всегда, перед тем как разгореться в полную силу, пройдя глубже он поставил чайник на плиту. Затем взял свою кружку с небольшим сколом на ручке и насыпал в нее пару ложек сахара. Когда чайник вскипел, то залил кипятком, перемешал и сел на табуретку. Закурил. Спичек не было — пришлось прикуривать от конфорки, по-старому, как делал отец, когда ещё был жив и мог стоять на ногах. Дым уходил в открытую форточку. Илья смотрел на растворяющийся дым и к нему постепенно начало приходить осознание. «Вот и всё. Теперь я совсем один» Не в смысле — без родственников. Их и раньше не было: отец умер, бабки-деды то ли были, то ли нет, но он их никогда не видел и знать не знал, где они. Мать была единственным якорем. Даже в последние годы, когда она уже не говорила, не вставала, не узнавала его — но была. Теперь нет. Он докурил, потушил бычок, допил кипяток. Встал. Подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Стекло запотело от дыхания. Он стоял так долго — может, пять минут, может, пятнадцать — пока в дверь снова не позвонили. Бригада из морга. Илья открыл дверь и на секунду завис. На пороге стояли двое молодых парней, невысокий кудрявый и русый выше Ильи на две головы. Обоим лет по двадцать, может, чуть больше. Одеты в дешёвые пуховики, на ногах — берцы, стоптанные, но ещё целые. На фирменных куртках слева на груди вышивка белыми нитками в виде белого аиста с какой то пушистой ветвью и припиской снизу «в последний путь». — Коряковы? — спросил кудрявый. Голос у него оказался низкий, неожиданно взрослый для такого молодого лица. — Да — Илья отступил вглубь коридора. — Проходите. Они зашли. Кудрявый — первым, русый — за ним, волоча сложенные носилки. В тесном коридоре сразу стало не повернуться: трое парней, носилки, вешалка с куртками, старая тумбочка для обуви. Илья прижался спиной к стене, пропуская их. Русый задел его плечом, пробормотал: «Извини, брат» — и прошёл дальше. — Где? — спросил кудрявый, обернувшись через плечо. — Комната. Направо. Они скрылись за дверным проёмом. Илья остался в коридоре. Слышал, как они гремят носилками, раскладывают их — металлический лязг, скрежет, мат сквозь зубы, когда что-то заело. Русый сказал: «Давай с той стороны, я приподниму» Кудрявый ответил: «Ты, бля, полегче, она ж лёгкая совсем» Лёгкая. Это слово застряло в голове у Ильи. Мать действительно была лёгкой — высохла за последний год до состояния скелета, обтянутого кожей. Когда он её переворачивал, чтобы поменять простыню, ему казалось, что он поднимает ребёнка. Она весила килограммов сорок, не больше. Как жизнь, из которой выпили все до дна. — Эй! — голос кудрявого вырвал его из мыслей. — Слышь, хозяин. Тут это... простыню дай какую-нибудь. Накрыть. Илья кивнул и прошёл в комнату. Мать лежала на полу на носилках. Руки по швам, лицо полное покоя. Парни стояли рядом и ждали. У русого в руках был брезентовый ремень, который он нервно перебирал пальцами. Второй смотрел на Илью и ждал. Темноволосый прошел до шкафа и раскрыл его, достал оттуда первую попавшуюся простыню. Старая, в цветочек, еще с советских времен, и протянул ее парням. Кудрявый взял ее, расправил и встряхнул, затем ловко принялись укрывать тело. Все действия были отточенными и ловкими. Сразу видно что они работают не первый месяц вместе. — Готово — сказал кудрявый и расправил складки на простыне — машинально, словно поправляя одеяло на спящем. Потом выпрямился и посмотрел на Илью. — Слышь, ты это... документы готовь. Свидетельство о смерти заберёшь не сразу, но справку мы оставим. И направление в морг. Там завтра с утра подойдёшь, оформишь. — Понял — коротко ответил Илья. Русый тем временем вытащил из кармана пуховика сложенный вчетверо бланк и шариковую ручку и протянул темноволосому. — Вот тут подпись. И тут. И вот здесь дату. Илья расписался. Почерк не дрогнул. Коряков И. И., три подписи, дата. Русый забрал бланк, мельком глянул на подпись, хмыкнул чему-то своему и сунул обратно в карман. И тут случилось то, чего Илья не ожидал. Кудрявый, который уже взялся за ручку носилок и собирался тащить их к выходу, вдруг остановился. — Слышь... — сказал он. — Ты это... ты как вообще? Один тут? Вопрос был простой, почти дурацкий в своей прямоте. Но Илья вдруг понял, что ему его никто не задавал. Он почувствовал как где-то внутри — там, где давно все окаменело — что-то дернулось. Не боль, не благодарность за проявленный интерес. Скорее, забытое ощущение того, что ты не предмет. Не функция. Не «сын умершей», не «наследный должник». А просто человек которому можно задать вопрос, и услышать ответ. — Один — сказал он. Слово вышло короче, чем он хотел. Ему хотелось добавить что-то ещё по типу — «справлюсь», «не в первый раз», или «да похуй вообще» — но не стал. Просто «один». Оно идеально все описывало. Кудрявый кивнул. Не как кивают для вежливости — мол, услышал и забыл — а как кивает тот, кто понимает. Кто сам варился в этой же кухне. — Я Серёга — сказал он вдруг. Просто так. Без нужды. Без причины. Просто назвал своё имя, как будто они не на пороге квартиры с покойником, а где-то в очереди за пивом или на скамейке у подъезда. — А это Ваня — он мотнул головой в сторону русского. Ваня поднял руку в неопределённом жесте — не то приветствие, не то «ну, я тут». Его серые глаза всё так же смотрели без вызова, но теперь в них читалось что-то ещё. Любопытство, может быть. Или то же понимание, что и у Серёги. — Илья — ответил он. Имя прозвучало чуждо, как будто он его давно не произносил вслух. Так и было. Последний раз его называли по имени, кажется, в школе — и то не учителя, а кто-то из пацанов во дворе, перед дракой или после неё. А сам он не представлялся никому уже много лет. Не было случая. Не было тех, кому нужно знать, как его зовут. — Короче, Илья. Мы это... сейчас в морг её отвезём. Там завтра с утра подойдёшь. Адрес на справке будет. И телефон. Позвонишь заранее — скажут, когда приезжать. Бумаги оформишь, свидетельство получишь. Ну, ты знаешь, наверное. — разъяснил кудрявый. — Знаю — сказал Коряков. Он действительно знал. Когда умер отец, он уже проходил этот путь — правда, тогда ему было тринадцать, и бумагами занималась какая-то дальняя родственница, которую он с тех пор не видел. Но процедуру он запомнил. Морг, справки, гербовое свидетельство, похороны за счёт государства, потому что денег нет. Ничего сложного. Просто ещё один круг бюрократического ада, который на Пятаке был таким же привычным, как очереди в ларёк за хлебом. — Ну и вот... — ритуальщик помялся. Было видно, что он хочет сказать что-то ещё, но не знает, как. Такие, как он, не умеют говорить красиво. Они вообще не умеют говорить. Они умеют делать: грузить, тащить, хоронить, помогать — но не словами. Слова здесь были бесполезны. Слова здесь ничего не решали. — Ты это... звони, если что — сказал он наконец. — Мы по-людски всё сделаем. Без накруток, без лишнего. Ну, там... гроб, место, автобус. У нас контора, конечно, не фонд помощи, но мы с Ванькой можем по себестоимости устроить. Или в рассрочку. Понимаешь? Илья понимал. Рассрочка на похороны — это звучало дико, но в из дыре дикостью было абсолютно всё. Здесь брали в долг на свадьбы, на крестины, на лечение и на похороны — и отдавали потом годами, если успевали. Если нет — долг переходил к детям. И так по кругу. Кредитный ад, из которого не выбраться. — Я подумаю — сказал Илья. — Думай... — Серёга кивнул и наконец взялся за носилки. — Только не тяни. Там, в морге, сам понимаешь... время не резиновое. Если не оформишь за три дня — похоронят как невостребованного. В общей яме. Без таблички. — Я оформлю. — Ну, бывай тогда. Они двинулись к выходу. Дверь закрылась. Шаги загремели по лестнице. Лязг носилок, мат сквозь зубы — «Да бля, угол, какой придурок строил этот дом!» — и снова шаги. Илья стоял в коридоре и слушал, как они спускаются. Он слышал их голоса, но слов уже не разбирал — только интонацию. Два молодых парня несущие труп, шли и разговаривали о бытовых вещах. Любого нормального человека, подобная ситуация по любому бы ужаснула. Но не обитателей этого места. Обычный день. Илья закрыл дверь и прислонился к ней лбом. Он стоял так с минуту, а потом отлепился и пошёл на кухню. Нужно было делать дела. Жизнь не заканчивалась — она продолжалась, равнодушная, как этот ноябрьский дождь за окном.

***

На следующий день он поехал в морг. Оформил бумаги, получил гербовое свидетельство о смерти — жёлтую бумажку с водяными знаками, которая официально подтверждала, что В. С. Коряковой больше не существует. Заплатил за гроб — самый дешёвый, обитый чёрной тканью — и за место на кладбище. Денег хватило впритык: всё, что он скопил за время подработок, ушло в один момент. На цветы уже не осталось, да и кому они нужны — цветы на могиле алкоголички, которую никто не придёт навещать. Хоронили через два дня. Было всё так же серо, всё так же моросило. Илья стоял у ямы один. Ни соседей, ни родственников, ни друзей. Только он, могильщики с лопатами и гроб, который опускали в землю на верёвках — быстро, деловито, без лишних церемоний. Священника он не заказывал — мать в Бога не верила, а он тем более. Просто постоял, посмотрел, как комья глины падают на чёрную крышку, и пошёл прочь. На автобусной остановке он закурил. Внутри было пусто. Он думал: «Ну вот. Теперь точно всё. Свободен.» Это была глупая мысль. Он ещё не знал, что свобода — это не когда ты один. Свобода — это когда тебе нечего терять. А ему было что. Квартира. Теперь уже его двушка на Складской, которую он отчаянно отмывал два месяца, еще при жизни матушки. Она была его единственным имуществом, его крепостью, его норой. И именно на неё уже точили зубы те, о ком он пока не думал. Первое письмо пришло через две недели после похорон. Илья спустился к почтовому ящику — старому, ржавому, с погнутой дверцей, которую можно было открыть ногтем, и вытащил кипу бумаг. Реклама, счёт за квартиру, ещё реклама, и конверт без обратного адреса. Он вскрыл его прямо в подъезде, под тусклой лампочкой, которая мигала и жужжала, и пробежал глазами по строчкам. «Корякову И. И. Уважаемый Илья Иванович! Напоминаем вам о наличии задолженности по кредитному договору № 478-12-09, заключённому Коряковым И. В. (ныне покойным). Сумма задолженности с учётом процентов и пени составляет 142 000 рублей. В случае непогашения в течение 10 дней мы будем вынуждены обратиться в суд...» Отец. Кредитный договор. Сто сорок две тысячи. Илья перечитал письмо дважды, потом сложил его, сунул в карман и поднялся в квартиру. Там он сел на кухню, разложил бумагу на столе и закурил. Он знал, что у отца были долги. Знал, но не думал о них — сначала было не до того, а потом как-то забылось. Отец умер несколько лет назад, и Илья искренне считал, что все его обязательства умерли вместе с ним. Но нет. Долги — это не люди. Долги не умирают. Они переходят по наследству, как старая мебель, как квартира, как цвет глаз и форма носа. Он тогда ещё не знал, что это письмо — только начало. Первый камешек, который срывается в пропасть и тянет за собой лавину. Через три дня позвонили в дверь. Он открыл. На пороге стоял высокий, худощавый мужчина — на вид лет тридцать максимум, аккуратно уложенная высокая прическа, из которой не торчало ни единого волоска, в пальто, с портфелем в одной руке, и тлеющей сигаретой в другой. За его спиной маячил второй, на голову ниже первого, с короткой стрижкой, в облегающем темном свитере что подчеркивал очень накаченные руки, явно знающие как сворачивать чужие шеи и ломать носы. — Коряков? — спросил мужчина в пальто. Голос был вежливый, даже правильнее сказать, ласковый. — Допустим. — Я представляю интересы кредиторов вашего покойного отца. Можно войти? — Нельзя. Мужчина вздохнул, но улыбка с его лица никуда не пропала. Он откинул дотлевший бычок к ногам парня. Сигареты импортные, фильтр обернут в блестящую голубую бумагу с маленьким цветным гербом. Очень дорогие. Затем поднял глаза на мужчину и их взгляды встретились. Он так же спокойно продолжал: — Илья, давай по-хорошему. Мы не бандиты. Мы просто хотим поговорить. О сумме. О сроках. О том, как тебе из этой ямы выбраться. Парень стоял в дверях, загораживая проход, и смотрел на него. Внутри что-то звякнуло — сигнал тревоги, знакомый с детства. Он знал, что такие, как этот мужик, не приходят просто поговорить. Они приходят, чтобы взять своё. И если ты не отдашь сам — они возьмут силой. — У меня нет денег — на опережение сказал он. — Мы знаем — мужчина улыбнулся. Улыбка была очевидно фальшивая. От которой в моменте стало не по себе, но он продолжал — Поэтому и предлагаем варианты. — Какие? — Для начала — дай войти. Не на лестнице же обсуждать. Илья подумал секунду. Потом отступил в сторону. Они прошли на кухню. Мужчина в пальто сел на табуретку, положил портфель на стол, открыл. Бритый остался стоять в дверях, загородив выход. Илья это заметил, и осознал что делать больше нечего. Поэтому он просто сел напротив и закурил. — Сумма на сегодняшний день — сто пятьдесят восемь тысяч — начал мужчина, выкладывая на стол бумаги. — Основной долг — сто двадцать, остальное — проценты и пени. Суд уже был. Да, Илья, суд был, и ты его проиграл. Точнее, твой отец проиграл, но это ничего не меняет. Решение вступило в силу. Приставы могут арестовать имущество. А что у тебя? Только квартира. Больше ничего. — Квартира не моя — начал Илья стряхивая пепел в банку — Она матери была. Теперь по наследству переходит. Я ещё не вступил. — Вступишь — мужчина махнул рукой. — Это вопрос времени. И вот когда вступишь, приставы наложат арест. Продадут с торгов. За копейки. Ты останешься на улице, а долг, скорее всего, даже не закроется полностью. Понимаешь расклад? Илья понимал. Он смотрел на бумаги, на цифры, на печати и подписи, и чувствовал, как вокруг него сжимается кольцо. Невидимое. Бюрократическое. Но от этого не менее реальное. — Чего вы хотите? — спросил он. — Мы предлагаем альтернативу — мужчина откинулся спиной к стене и сложил руки на груди. — Ты начинаешь работать на нас. Выбиваешь долги из таких же должников, как ты. Твой долг замораживается. Проценты перестают капать. Ты получаешь зарплату — небольшой процент с каждого клиента. Через пару лет, если будешь стараться, закроешь задолженность. И свободен. — Работать на вас — это как? Ходить по квартирам? Угрожать и бить? — Никакого насилия — мужчина поднял ладони, как будто его обвинили по тяжелым статьям, а тот отпирался. — Мы не бандиты. Мы — коллекторское агентство. Всё строго в рамках закона. Ты просто приходишь, задаёшь вопросы, ждёшь. Клиент сам должен понять, что платить — это единственный выход. Метод присутствия. Знаешь такой? Илья знал. Он сам был на месте клиента. Сам сидел на этой кухне и слушал, как чужой дядя объясняет ему, что выхода нет. Только тогда это был не коллектор, а просто мужик из собеса или откуда-то ещё, который говорил про долги отца. А теперь вот — снова. Круг замкнулся. — А если я откажусь? — спросил он. Мужчина вздохнул. Убрал бумаги в портфель, и защёлкнул замок. — Тогда мы уходим. А через неделю придем уже не мы. Придут другие. Не такие вежливые. Они не будут сидеть и предлагать варианты. Они просто начнут тебя кошмарить. Звонки ночью. Визиты на работу. Разговоры с соседями. Потом — приставы. Потом — аукцион. Ты потеряешь квартиру, но долг всё равно останется. И тогда ты будешь должен уже не нам. А совсем другим людям. Парень молчал. Он смотрел на брито́го, который стоял в дверях и ковырял ногтем стену, о чем то думая. Бритый был спокоен, но Илья видел: он как пёс на поводке, который ждёт команды. Такой не будет сидеть на кухне и предлагать варианты. Такой просто сломает тебе пальцы и спросит потом. — Сколько у меня времени? — спросил Илья. — Думай до завтра — мужчина встал, одёрнул пальто. — Завтра в это же время мы придём за ответом. — А если я соглашусь? Что дальше? — Завтра расскажу. Если согласишься. Они ушли. Илья закрыл дверь, и привалился к ней спиной. Впервые за долгое время его руки дрожали а внутри, словно сквозь толщу застывшего цемента покрытого трещинами, сочился страх. Не панический, не животный — а холодный, и расчётливый. Страх человека, который понимает: его загнали в угол. Он не спал всю ночь. Сидел на кухне, пил кипяток, курил и думал. Вариантов было два. Первый: отказаться и ждать, когда придут «другие». Потерять квартиру, остаться на улице, но сохранить... что? Гордость? Совесть? Честь? Всё это были понятия из другой жизни. Здесь они ничего не стоили. Здесь ценилось только одно: выживание. Второй: согласиться. Стать тем, кого он сам ненавидел. Ходить по чужим квартирам и задавать вопрос, который ему задавали сегодня. «Деньги есть?» Выбивать. Давить. Ждать, пока клиент сломается. И при этом оставаться в квартире, сохранять крышу над головой и медленно, по капле, закрывать долг. Он думал о матери. О том, что она бы сказала. Ничего бы не сказала — она уже год как не разговаривала, а до этого говорила только «отстань» и «дай воды». Он думал об отце. Тот бы, наверное, посоветовал согласиться. Отец всегда выбирал лёгкий путь: занять, украсть, продать, уколоться и забыть. Илья не хотел быть как отец. Но и умирать за чужие долги на улице он тоже не хотел. К утру он принял решение. Когда на следующий день в дверь снова позвонили, он открыл и сказал: — Я согласен. Мужчина в пальто улыбнулся. На этот раз улыбка была другой — не фальшивой, а полной удовлетворения. Так улыбается кот, который только что съел канарейку. — Вот и славно — сказал он. — Завтра в восемь утра. Офис на Складской, дом 14б. Подвальное помещение. Не опаздывай. — Что брать с собой? — Паспорт. И голову. Остальное — на месте. Он ушёл. Илья закрыл дверь и впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на облегчение. Не потому что всё стало хорошо — ничего хорошего не было. А потому что неопределённость закончилась. Он принял решение. Дорога выбрана. Теперь оставалось только идти по ней — куда бы она ни вела. На следующее утро он уже стоял на пороге коллекторского агентства «ГарантЪ». Офис находился на Складской, в подвале старого административного здания, которое когда-то принадлежало шинному заводу, а теперь было распродано по кускам под склады, конторы и мастерские. Снаружи всё выглядело как обычно для Пятака: облезлая дверь, ржавый козырёк, граффити на стене — кто-то криво пытался вывести баллончиком слово «ПИЗДЕЦ» но не дописал последнюю букву. Илья ожидал увидеть внутри что-то такое же убогое: кабинеты с осыпающейся штукатуркой, продавленные стулья, вечный запах сырости и табачного дыма. Он ошибся. Когда он толкнул дверь и спустился по лестнице на пару ступеней вниз, его встретил коридор, который больше напоминал приёмную дорогой стоматологии, чем контору по выбиванию долгов. Стены — свежий ремонт, ровный гипсокартон, покрашенный в спокойный серо-бежевый цвет. Никаких трещин, никаких потёков, никаких облупившихся углов. На полу — ламинат. Не самый дорогой, но ровный, чистый, без щелей и вздутий. На потолке — точечные светильники, которые горели ровным, тёплым светом, а не мигали и не жужжали, как везде. В воздухе пахло не сыростью и не плесенью, а чем-то нейтральным — арома палочками, офисной бумагой, и слабыми отголосками зернового кофе. Илья остановился. Он стоял и оглядывался, чувствуя себя так, будто попал в другую реальность. В параллельный мир, который спрятался в подвале среди гниющего района и жил по своим законам. Здесь было чисто. Здесь было тихо. Здесь было... богато? По меркам Пятака — да. По меркам обычного человека — просто прилично. Но Илья не был обычным человеком. Он вырос среди ржавых труб и мусорных баков, и этот подвал с ламинатом казался ему Версалем. — Заходи, не стой — раздался голос из глубины коридора. Илья обернулся. В дверях одного из кабинетов стоял Алексей Губанов — тот самый мужчина в пальто, который приходил к нему вчера. Сегодня он был без пальто, в тёмно-синем костюме, который сидел на нём как влитой, и в начищенных ботинках, в которых отражался свет ламп. На руке — часы, явно дорогие, но не кричащие. Весь его вид говорил: я здесь главный, и я знаю, что делаю. — Проходи, Илья Иванович — мужчина улыбнулся своей фирменной улыбкой — вежливой, но без теплоты. — Сейчас оформим тебя, и начнём. Они прошли в кабинет. Там было всё так же чисто и аккуратно: стол из тёмного дерева, кожаное кресло, шкафы с папками, жалюзи на окнах. Для этого района – это редкость. Здесь обычно вешали газеты или тряпки. На стене — грамота в рамке: «Агентство "ГарантЪ" — лучший партнёр года» от какой-то микрофинансовой организации. На столе — ноутбук, стакан с ручками, чашка с недопитым кофе. — Присаживайся — Губанов указал на стул напротив — Данила, зайди. В кабинет зашел тот самый парень, что сопровождал Алексея вчера. Он встал у стены, скрестив руки на груди, и молча уставился на Илью. — Данила — будет твоим наставником — сказал Губанов. — Он работает у нас четыре года. До этого — инкассация, до этого — служба по контракту. Человек опытный. Будет тебя обучать. Тот кивнул. Илья кивнул в ответ. Они смерили друг друга взглядами — два человека, которые выросли в одинаковом дерьме, но по разные стороны баррикад. Илья видел в Даниле то, чем мог бы стать сам, если бы жизнь повернулась иначе: физическая сила, уверенность, отсутствие сомнений. Данила видел в Илье то, чем был сам до того, как попал сюда: загнанного пацана с долгами и пустыми карманами. — Оформление стандартное... — Губанов подвинул к Илье папку с бумагами. — Трудовой договор, договор о неразглашении, должностная инструкция. Зарплата — оклад плюс процент с закрытых дел. Оклад небольшой, но на него никто не живёт. Живут на проценты. Если работаешь хорошо — выходишь на приличные суммы. Если плохо — ну, сам понимаешь. Илья пролистал бумаги. Трудовой договор. Договор о неразглашении коммерческой тайны. Должностная инструкция, в которой сухо и канцелярски было написано: «взаимодействие с должниками», «установление контакта», «проведение переговоров о погашении задолженности». Ни слова о насилии. Ни слова о давлении. Всё чисто, гладко, юридически безупречно. — А должность какая? — спросил он. — Специалист по взысканию — Губанов улыбнулся. — Звучит красиво, да? Илья хмыкнул и подписал бумаги. Три подписи, дата. Всё как вчера — только теперь он подписывал не свидетельство о смерти матери, а договор о продаже собственной души. Хотя какая там душа. Душа осталась где-то в детстве, сейчас было просто тело, которое нужно было кормить, и квартира, которую нужно было сохранить. — Вот и славно — Губанов забрал папку и встал. — Данила введёт тебя в курс дела. Первую неделю просто ходишь с ним и смотришь. Вникаешь. Вопросы задаёшь. На вторую неделю — пробуешь сам, под его присмотром. Через месяц — самостоятельная работа. Вопросы? — Когда первая зарплата? — Через две недели. Аванс. Плюс процент с первых закрытых дел, если они будут. Всё, идите. Данила отлепился от стены и открыл дверь. Илья вышел за ним в коридор, и дверь кабинета закрылась. Они остались вдвоём. — Значит так... — Данила говорил тихо, почти без интонации, как человек, который привык отдавать приказы и не привык их объяснять. — Правила простые. Первое: никакого насилия без крайней необходимости. Если клиент на тебя бросается — имеешь право на самооборону. Но без перегибов. Синяк — это улика. Труп — это срок. Понял? — Понял. — Второе: никаких угроз в открытую. Нельзя говорить «я тебе ноги сломаю». Нельзя говорить «мы твою семью найдём». Даже если найдёшь. Даже если сломаешь. Угроза — это статья. Мы работаем в правовом поле. По крайней мере, внешне. — А что тогда говорить? — Ничего. Ты просто задаёшь вопрос: «Деньги есть?» И ждёшь. Если клиент орёт — ты молчишь. Если плачет — ты ждёшь. Если предлагает натурой — записываешь в отчёт, но долг это не уменьшает. Ты не каратель. Ты — напоминание. Ты — совесть, которая приходит каждый день. Ты — тишина, которая давит сильнее, чем любой кулак. Понял? Илья вспомнил тишину в своей квартире после смерти матери. Вспомнил, как она давила, как звенела в ушах, как заставляла сердце биться быстрее. Да. Он понимал. — Третье: не ведись на жалость. У каждого должника есть история. У кого-то дети, у кого-то больная мать, у кого-то сокращение на работе. Это всё правда. Но это не твоя проблема. Ты здесь, чтобы вернуть деньги. Если начнёшь жалеть — не сможешь работать. А если не сможешь работать — окажешься на их месте. Всё просто. Они вышли из офиса. На улице всё так же висело серое небо, моросило, и ветер гнал по асфальту обрывки газет и окурки. Данила закурил, протянул пачку Илье. Тот взял. Они стояли под козырьком, курили и молчали. — Первый адрес сегодня — бабка — сказал Данила, выпуская дым в сторону. — Долг — пятьдесят тысяч. Брала на лечение внука, внук умер, долг остался. Живёт одна, пенсия копеечная. Платить нечем. — И что мы будем делать? — Ничего. Просто зайдём. Поговорим. Ты будешь смотреть. Илья кивнул. Они докурили, бросили бычки в лужу и пошли к автобусной остановке. Это был первый день долгой дороги, конца которой Илья пока не видел.

***

Обучение шло быстро. Илья впитывал информацию, как губка — не потому что хотел, а потому что привык выживать. Первую неделю он просто ходил с Данилой по адресам и смотрел. Смотрел, как тот заходит в чужие квартиры, садится на предложенный стул или стоит, если не предложили, и начинает разговор. Вернее, не разговор правильнее — ритуал. Данила не угрожал. Он говорил тихо, почти сочувственно. Спрашивал о жизни, о работе, о детях. Кивал, слушал, даже иногда улыбался. Но в его глазах не было ничего — ни жалости, ни интереса, ни злобы. Только пустота, которая ждала. Клиенты ломались по-разному. Одни плакали сразу — как та бабка, у которой умер внук. Она сидела на кухне, прижимая к груди фотографию мальчика, и слёзы текли по её морщинистым щекам. Данила сидел напротив и молчал. Просто ждал. Через полчаса бабка достала из серванта шкатулку и высыпала на стол всё, что у неё было: три тысячи рублей, мелочь, старые советские рубли, которые уже ничего не стоили. — Это пока всё... — прошептала она. — Я заплачу. Я буду платить. Только не забирайте квартиру. Данила пересчитал деньги, записал сумму в квитанцию, дал бабке расписаться. Потом встал и сказал: — Через неделю зайдём. Готовьте ещё. И они ушли. Илья молчал до самого выхода из подъезда, а потом спросил: — И это всё? Мы просто забрали у неё последнее и ушли? — Да — ответил Данила. — Это наша работа. — И тебе её не жалко? — Жалко — Данила закурил и посмотрел на Илью пустыми глазами. — Первые полгода жалко было всех. Потом привыкаешь. Потом понимаешь: они сами виноваты. Никто не заставлял их брать кредиты. Никто не заставлял их подписывать договоры. Они знали, на что шли. — Она брала на внука. На лечение... — Я знаю. Но внук умер, а долг остался. Это не наша вина. И не её. Просто так вышло. Но деньги нужно возвращать. Система не терпит пустоты. Илья запомнил эту фразу. «Система не терпит пустоты.» Потом он услышит её ещё много раз — от Губанова, от других коллекторов, от самого себя. И каждый раз она будет звучать как приговор. На второй неделе случилось то, что Данила называл «проверкой на вшивость». Они пришли по адресу в старую пятиэтажку на окраине Пятака. Должник — мужик лет сорока пяти, бывший слесарь с шинного завода, уволенный по сокращению два года назад. Долг — девяносто тысяч. Жил один, если не считать сына — пацана лет десяти, которого Илья заметил в коридоре, когда дверь открылась. Мальчишка был худой, бледный, с тёмными кругами под глазами и затравленным выражением лица. Мужик был пьян. Не в стельку, но достаточно, чтобы от него разило перегаром за два шага. Он стоял в дверях, покачиваясь, и смотрел на Данилу мутными, красными глазами. — Опять вы, суки... — прохрипел он. — Я же сказал: денег нет! — Мы зайдём — спокойно сказал Данила и сделал шаг вперёд. Мужик попытался загородить проход, но коллега просто отодвинул его плечом — не грубо, но уверенно, и прошёл в квартиру. Илья — за ним. Внутри был бардак: грязная посуда в раковине, пустые бутылки на полу, облупленные стены по которым бегали полчища тараканов и запах перегара. Пацан сидел на диване в углу и смотрел на них молча, прижимая к груди старую книжку без обложки. — Деньги есть? — спросил Данила, садясь на табуретку. — Нету — мужик сплюнул на пол. — Я сказал: нету. Второй месяц без работы. Пенсия по инвалидности — копейки. Что хотите делайте — нету. — У вас есть имущество. Телевизор. Холодильник. Мебель. Можно описать — Описывайте! — мужик вдруг заорал так, что пацан на диване вздрогнул. — Описывайте, суки! Всё забирайте! И квартиру! И этого крысеныша! — парень яростно махнул рукой в сторону своего сына и продолжил — Всё забирайте! На секунду в квартире повисла тишина. Илья стоял у двери и смотрел на пацана. Тот не заплакал. Не закричал. Не убежал в другую комнату. Он просто ещё крепче прижал к груди книжку — старую, без обложки, с пожелтевшими страницами, и опустил глаза в пол. Как будто ничего не произошло. Как будто отец каждый день называл его «крысёнышем» и предлагал забрать его за долги. Может, так и было. Может, для этого пацана такие слова были привычнее, чем «спокойной ночи» или «как дела в школе». Илья знал это чувство. Знал эту привычку опускать глаза. Знал эту пустоту внутри, которая рождается не сразу, а по капле, год за годом, когда ты слышишь «крысёныш», «щенок», «тварь», «лучше б ты не рождался». Он сам был этим пацаном. Данила тем временем даже бровью не повёл. Он сидел на табуретке, закинув ногу на ногу, и спокойно смотрел на мужика. Его лицо не выражало ничего — ни брезгливости, ни гнева, ни жалости. Профессиональная пустота. — Сергей Николаевич... — сказал он тихо, без эмоционально — Вы сейчас сказали лишнее. При ребёнке. Это нехорошо. — Да плевать я хотел! — мужик развернулся к коллеге, и в его мутных глазах загорелся нехороший огонёк. Смесь алкоголя, отчаяния и злобы, которая делает человека опасным. — Ты чё мне морали читаешь, а? Ты кто такой? Ты пришёл сюда последнее забирать, а теперь про ребёнка мне говоришь? Да я вас всех... Он не договорил. Вместо слов он рванулся вперёд. Илья заметил движение раньше, чем осознал его. Рука мужика метнулась куда-то за спину, к поясу, и вынырнула обратно с чем-то блестящим. Нож. Или заточка. Или просто кусок металла, заточенный о бетонный пол. На Пятаке такие вещи водились в каждой второй квартире — на всякий случай, для самообороны, «от алкашей и коллекторов». — Сдохни, сука! — заорал мужик и бросился на Данилу. Время замедлилось. Илья видел всё как в замедленной съёмке: блеск лезвия, перекошенное лицо мужика, спокойные глаза Данилы, который не дёрнулся, не испугался, а просто подался вперёд — и одним движением перехватил руку нападавшего. Хрустнуло запястье — сухо, неприятно, как ломается сухая ветка. Нож упал на пол, зазвенев о грязный линолеум. Мужик взвыл от боли и рухнул на колени. — Тихо... — сказал Данила, всё так же спокойно, будто ничего не случилось. — Тихо, Сергей Николаевич. Вы же не хотите, чтобы сын это видел. И тут Илья вновь посмотрел на пацана. Тот всё так же сидел на диване. Книжка теперь лежала у него на коленях — он её не выпустил, но перестал прижимать к груди. Его глаза — серые, как небо — смотрели не на отца, не пришедших коллекторов, и не на нож. Они смотрели в стену. В одну точку. Туда, где обои отклеились и обнажили серый бетон, по которому бежал таракан — большой, рыжий, усатый. Мальчишка следил за тараканом взглядом. Больше его ничего не интересовало. Илья понял: он выключился. Так бывает, когда реальность становится слишком невыносимой, чтобы в ней находиться. Мозг просто отключает приём сигналов — и ты сидишь, смотришь в стену и следишь за тараканом, потому что таракан — это безопасно. Таракан просто бежит по своим делам. И ты хочешь быть этим тараканом. — Пашка... — прохрипел мужик, стоя на коленях и баюкая сломанную руку. — Пашка, извини... Я не хотел... Я... Пацан не ответил. Даже не посмотрел в его сторону. Таракан скрылся в трещине, и взгляд мальчика теперь блуждал по стене, ни на чём не фокусируясь. Данила отпустил мужика, поднял нож с пола, осмотрел его мельком и положил на стол — повыше, чтобы никто не схватился случайно. Потом достал из внутреннего кармана квитанцию и ручку. — Мы зайдём через неделю — сказал он ровным голосом. — Готовьте деньги. Если денег нет — будем описывать имущество. Если будете кидаться — в следующий раз вызовем полицию. У нас есть свидетели — он кивнул на Илью. — И есть доказательства. Покушение на жизнь — это статья. Не усложняйте себе жизнь, Сергей Николаевич. Мужик не ответил. Он стоял на коленях, прижимая к груди сломанную руку, и смотрел в пол. Из его глаз текли слёзы — не пьяные, а настоящие, трезвые, горькие. Слёзы человека, который только что осознал, что едва не убил кого-то на глазах у собственного сына. Данила встал, одёрнул куртку и направился к выходу. Илья двинулся за ним, но в дверях на секунду задержался. Он обернулся и ещё раз посмотрел на пацана. Тот теперь смотрел на отца — пустым, ничего не выражающим взглядом. Дверь закрылась. Они спустились по лестнице — молча, не обмениваясь ни словом, и вышли на улицу. Только там, под серым небом, которое всё так же моросило, Данила остановился и закурил. — Ты как? — спросил он, выпуская дым в сторону. — Нормально. — Точно? Илья помолчал. Потом тоже закурил — пальцы чуть дрожали, но он справился. — Пацана жалко — сказал он наконец. — Детей всегда жалко — Данила посмотрел куда-то вдаль, на ржавые крыши гаражей. — Они всегда крайние. Не виноваты ни в чём, а страдают больше всех. Это самое дерьмовое в нашей работе. — Тогда зачем ты этим занимаешься? Парень хмыкнул. Затянулся, и выпустил дым через нос. — А ты зачем? Долги? Квартира? — Долги. Квартира. — Ну вот и я так же. Только я уже свои долги закрыл. А уйти не могу. Потому что больше ничего не умею. И никому больше не нужен. Я — профессионал, Коряков. Хороший профессионал. Но профессионал в дерьмовом деле. Это как быть палачом. Работа есть, а гордости — ноль. Они докурили в тишине. Ветер гнал по асфальту пустую пачку от сигарет и обрывок газеты с заголовком «Рост безработицы в регионе». Из соседнего подъезда вышла старуха с авоськой и покосилась на них с подозрением — видимо, узнала. — Пошли — сказал Данила. — У нас ещё три адреса сегодня. — Пошли. Они двинулись к автобусной остановке. Через час они были на следующем адресе. Очередная квартира, очередной должник, очередная сумма. Илья задал вопрос, выслушал ответ, заполнил квитанцию. Потом ещё один адрес. Потом ещё. К вечеру он уже не помнил лиц — они сливались в одно: уставшее, серое, с затравленными глазами и дрожащими руками. Месяц шёл за месяцем. Он научился всему. Научился не слышать плач. Точнее — слышать, но не пропускать через себя. Уши работают, а внутри — глухо. Как будто кто-то выкрутил звук на ноль. Научился не замечать запаха. В чужих квартирах пахло по-разному: кислыми щами, мочой, плесенью, лекарствами, перегаром, собачьей шерстью. Он вдыхал это всё и не морщился. Нос работал, а внутри — ничего. Научился не отводить взгляд. Когда клиент плакал — он смотрел. Когда клиент орал — он смотрел. Когда клиент падал на колени и хватал его за рукав — он смотрел сверху вниз и ждал, пока отпустят. Научился спать после тяжёлых дней. Раньше ворочался, курил до утра, гонял в голове чужие лица. Теперь — ложился и отключался. Как машина. Как топор, который падает и замирает до следующего удара. Научился не думать о детях. Они были почти в каждой второй квартире: худые, тихие, смотрящие исподлобья или, наоборот, в стену. Он перестал видеть в них себя. Просто ещё одна деталь интерьера. Ещё одна причина для должника заплатить. Научился не жалеть стариков. Старухи, которые брали кредиты на похороны мужей. Старики, которые отдавали последнюю пенсию за микрозаймы, взятые на лекарства. Он кивал, записывал суммы и уходил. Жалость — это роскошь. У него не было на неё средств. Научился не вздрагивать, когда в него летела посуда. Когда на него кидались с кулаками. Когда в него плевали. Когда обещали убить, сжечь, закопать, найти его семью и сделать с ней то же самое. Он просто отступал на шаг, поднимал руки — «всё, всё, я ухожу» — и возвращался на следующий день. И на следующий. И на следующий. Пока клиент не понимал: этот не отстанет. Этот будет приходить вечно. Научился улыбаться. Не широко, не тепло — просто обозначающая улыбка. Губанов говорил: «Улыбка обезоруживает. Улыбка сбивает с толку. Ты приходишь не как враг, а как друг, который просто хочет помочь.» Илья улыбался. И с каждым разом эта улыбка становилась всё более фальшивой, но никто не замечал. Люди видели молодого парня с зелёными глазами и спокойным лицом и думали: «Может, он не такой, как остальные.» Ошибались. Он был таким же. Даже хуже. Научился заполнять отчёты. Сухие строчки: «Проведена беседа», «Должник предупреждён», «Имущество описано», «Квартира передана на торги». За каждой строчкой — судьба. Но он перестал видеть судьбы. Только цифры. Только проценты. Только план на месяц. Через полгода он стал лучшим в отделе. Губанов хлопал его по плечу и говорил: «Коряков, ты машина.» Данила уважительно кивал: «Я же говорил — научится.» Новые стажёры смотрели на него со смесью страха и восхищения. Он перестал напиваться по вечерам. Перестал просыпаться в поту. Перестал вспоминать лица. Они стёрлись, как старая магнитная лента — только шум, только помехи, только пустота. Человеческое умерло. Не в один день — по капле, адрес за адресом, квартира за квартирой. Он не заметил, когда это произошло. Просто однажды утром он проснулся, посмотрел в зеркало и не узнал себя. Из зеркала смотрел парень с зелёными глазами, в которых ничего не было. Ни страха. Ни боли. Ни надежды. Только профессиональная пустота. Илья Коряков, 22 года. Лучший коллектор агентства «ГарантЪ». Специалист по взысканию. Машина. Зеркало. Тишина, которая приходит каждый день. Он подумал: «Ну и хуй с ним. С человеком. С человеческим. Всё равно оно мне не пригодилось.» И пошёл на работу. А ещё через год в его ведомости появился новый адрес. Пролетарская, дом 14, квартира 37. Фамилия должника: Коломиец. Сумма: двести восемьдесят тысяч. Очередной клиент. Очередная сумма. Ничего особенного.