Не друзья

Руслан не помнил, как оказался здесь. В голове шумело — тот самый противный, ватный шум, который бывает, когда смешиваешь виски с текилой, а потом кто-то подсовывает ещё и коньяк «за компанию». Мысли путались, натыкались друг на друга, как пьяные посетители на танцполе, и никак не хотели складываться в связную картинку. Он помнил бар, помнил, как Илья и Слава, что притащили его сюда «развеяться», а потом пропали из поле зрения, помнил, как заказал очередную порцию, а потом — провал. И вот теперь он стоял, привалившись спиной к холодной, влажной стене, и не мог понять, где находится и как сюда попал. В узкой кабинке клубного туалета пахло дешёвым освежителем воздуха, перегаром и чем-то сладковатым. Свет был тусклым, желтоватым, едва доставал до потолка, оставляя углы в липком полумраке. Где-то за стеной долбила музыка — глухо, как сквозь вату, и к этому ритму примешивался ещё один звук. Влажный, чавкающий, ритмичный. Шатен опустил взгляд — и мир вокруг перестал существовать. — Блядство, — выдохнул он одними губами, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнотворная смесь из алкоголя и острого, почти животного возбуждения. Прямо перед ним, стоя на коленях прямо на заплёванном кафельном полу, расположился Данила Кашин. Те самые выбеленные патлы, которые он узнал бы из тысячи, сейчас были немного взлохмачены, а знакомый прищур влажных глаз смотрел на него снизу вверх — с той самой блядской поволокой, от которой у Руслана ещё на стримах иногда сводило челюсть. Только теперь всё было иначе. Потому что на стримах Данила не обхватывал его член бледными, узловатыми пальцами. И уж точно не вбирал головку глубоко в рот, пока его вторая рука упиралась шатену в бедро, то ли удерживая равновесие, то ли не давая ему дёрнуться назад. Старший моргнул, пытаясь понять, сон это или глюк. Но глюк был слишком реальным. Слишком горячим. Язык у Кашина был мокрым и на удивление умелым — он проходился по нижней стороне ствола, вырисовывая какие-то нецензурные узоры, а потом плотно смыкал губы у самого основания, заставляя кареглазого глухо застонать и вцепиться пальцами в холодную стену за спиной. Если бы у Руслана была опухоль он бы точно назвал ее Данилой.  Потому что то, что сейчас вытворял этот рыжеволосый пиздец, нельзя было назвать иначе как злокачественным и неизлечимым. Кашин сосал так, будто пытался вытянуть из него душу через член — жадно, мокро, с каким-то голодным подвыванием, которое вибрировало прямо в стволе и отдавалось электрическими разрядами куда-то в позвоночник. Это не было похоже на первый раз. Вообще, блядь, никак не было похоже. Никакой неловкости, никаких случайных царапин зубами, никакого стеснения. Отработанные, выверенные движения — губы складывались в плотное, тугое кольцо и скользили вверх-вниз, а язык... язык у Кашина, сука, был отдельным персонажем в этом порно-спектакле. Он то обводил головку по кругу, задерживаясь на уздечке и Руслана подбрасывало так, что он едва не пробивал затылком кафельную плитку,  то вдруг распластывался широко и плоско, проходясь от мошонки до самого кончика одним долгим, тягучим движением, оставляя за собой влажную дорожку, которая тут же остывала на воздухе. Хуже всего было смотреть. Данила держал зрительный контакт. Его глаза слезились, оставляя мокрые разводы под нижними ресницами, и от этого он выглядел абсолютно развратным, использованным — и при этом совершенно контролирующим ситуацию. Он смотрел на Руслана снизу вверх с немым вопросом: «Ну? Каково тебе, дружище?». И этот взгляд выбивал из лёгких остатки воздуха. — Когда... блядь, когда ты научился так... — начал было шатен, но договорить не смог. Потому что именно в этот момент Кашин решил показать высший пилотаж. Он расслабил челюсть и двинулся вперёд, принимая член в горло — глубоко, до самого основания, так что острый кадык дёрнулся, а нос уткнулся в вниз живота. Руслан взвыл. Не застонал, не выдохнул, а именно взвыл, грязно и сдавленно, вжимаясь спиной в стену и одновременно подаваясь бёдрами навстречу. Глотка у Данилы была горячей и тесной, она сжималась вокруг головки, пока он сглатывал, и это ощущение было таким интенсивным, что у старшего подкосились колени. — Даня, блядь... — забормотал он, теряя связь с реальностью. Где та грань, которую они перешли? Была ли она вообще? Когда это превратилось из тупых шуток и подколов — в ЭТО? Руслан помнил, как они сидели вдвоём на ночной записи, как Данила закидывал ноги на стол, как они кидались друг в друга скомканными бумажками, как обсуждали треки и ржали до слёз. Разве друзья так делают? Разве друзья потом, когда свет в студии гаснет, а в комнате остаётся только запах пота и красного булла, позорно дрочат друг другу, спрятавшись за фальшивую перегородку из профессионального сарказма и вечных подколов? Нет, блядь. Друзья не дрочат на студии звукозаписи. Друзья не помнят каждый раз, когда их пальцы соприкасались с задержкой на долю секунды дольше необходимого. Друзья не залипают взглядом на чужих губах, облизывающих микрофон. А он, Руслан, залипал. И он помнил. Помнил каждый момент, когда эта химия накалялась до опасного предела, но они оба делали вид, что ничего не происходит. А теперь никакого притворства не осталось — оно было буквально похоронено где-то между рвотным рефлексом Кашина и его языком, вытворявшим с членом Руслана нечто такое, что делало все предыдущие года их «дружбы» сценой из театра абсурда. Данила тем временем отстранился — медленно, давая члену выскользнуть изо рта с мерзким, громким чмоканьем, которое прозвучало громче, чем музыка за стеной. Губы у него были красные, распухшие, по подбородку тянулась тонкая ниточка слюны и смазки. Он снова поймал взгляд старшего и ухмыльнулся — пьяно, блядски и понимающе. — Кайфуешь, Тушенцов, да? Какого это, когда собственный друг горловой делает? Руслан посмотрел на эту картину — на распухшие, мокрые губы Кашина, на нитку слюны, которая тянулась от подбородка к головке его члена, на пьяный, вызывающий прищур, — и внутри что-то щёлкнуло. Алкогольная муть из головы выветрилась в один момент, оставив только чистую, почти кристальную ясность: он хочет ещё. Но сначала он решил поиграть. Совсем чуть-чуть. Так, чтобы стереть с лица Кашина эту пьяную, самоуверенную ухмылочку. Пальцы шатена, до этого вжимавшиеся в холодный кафель, отлипли от стены и обхватили собственный член у основания — мокрый, блестящий от чужой слюны, всё ещё каменно-твёрдый. Он подался бёдрами чуть вперёд и прижал головку к губам Данилы, не внутрь, а именно к губам. К этим припухшим, красным, воспалённым от долгой работы губам, которые сейчас были чуть приоткрыты в ожидании. И начал водить. Медленно, тягуче, с каким-то садистским наслаждением Тушенцов провёл головкой по верхней губе — слева направо, размазывая по ней слюну и смазку вперемешку, заставляя её блестеть в тусклом жёлтом свете. Потом по нижней — толкнулся чуть сильнее, так что губа податливо прогнулась под давлением, а из горла Кашина вырвался сдавленный, непонимающий выдох. Данила дёрнулся было вперёд, попытался поймать член ртом, но кулак в его патлах сжался предупреждающе. — Очень, Дань, очень. — Шатен растянул губы в тяжёлой, нетрезвой усмешке, которая больше походила на оскал загнанного в угол хищника, чем на дружескую улыбку. И снова головка пошла гулять по чужому рту — обвела контур, надавила на уголок, размазывая там слюну до прозрачной пены, скользнула по центру, чуть раздвигая губы, но не погружаясь внутрь. Руслан смотрел на это заворожённо: на то, как его член оставляет мокрые дорожки на лице лучшего друга, на то, как этот самый друг беспомощно сглатывает и пытается дышать носом, не в силах отвести взгляд. Кашин выглядел абсолютно развратно — с блестящими от смазки губами, с красными пятнами на щеках, с кадыком, который дёргался каждый раз, когда головка надавливала на нижнюю губу особенно сильно. А потом он наконец толкнул бёдрами вперёд одновременно натягивая голову Кашина на себя. Одно слитное, жёсткое движение, от которого у обоих потемнело в глазах. Член прошёлся по языку, по нёбу, по тому самому месту в горле, где Данила уже не контролировал рвотный рефлекс, и погрузился в него до упора — так глубоко, что Руслан почувствовал, как дёргается кадык младшего, пытаясь принять длину до конца. Кашин подавился — мокро, громко, с булькающим звуком, сжал пальцы на чужом бедре до побелевших костяшек, но не отстранился. Потому что кулак в его патлах не давал ни единого шанса отодвинуться. И Данила, кажется, даже не пытался, напротив, он с каким-то мазохистским стоном подался вперёд, принимая всю длину до самого основания, уткнувшись носом в низ живота Руслана. Кадык дёрнулся в конвульсивном глотательном движении, сжимая головку так тесно и влажно, что шатен едва не взорвался прямо там, в горячей глубине чужого горла. Руслан начал двигаться сам — медленно, но безжалостно, задавая тот самый ритм, от которого у обоих перехватывало дыхание. Его пальцы в выбеленных патлах сжимались и разжимались, направляя голову Кашина ровно так, как ему было нужно, и член скользил в распухших, воспалённых губах с каждым толчком всё глубже. В голове всё ещё шумело от алкоголя, но этот шум больше не мешал. Теперь он превратился в густой, животный гул, который бился где-то внизу живота, подгоняя бёдра двигаться быстрее, жёстче, беспощаднее. Влажные, чавкающие звуки смешивались с музыкой, с пьяными голосами за дверью, с собственным сбитым дыханием, и Руслан вдруг поймал себя на мысли, что никогда в жизни не слышал ничего более возбуждающего. Он ускорился. Бёдра задвигались в рваном, почти жестоком темпе, вколачиваясь в горло Кашина снова и снова, пока пальцы на чужом бедре сжимались до синяков, а из глаз Данилы текли уже не только слёзы от рвотного рефлекса, но и что-то совсем другое. Кашин мычал что-то прямо в член — то ли просьбу, то ли мольбу, то ли грязное признание, и вибрация от его голоса проходила по стволу такими волнами, что Руслан понял: ещё немного, и он просто не выдержит. Его движения стали совсем беспорядочными, животными, он уже не контролировал ни темп, ни глубину, просто брал чужой рот так, как хотел, как требовало тело, как требовала эта безумная, неправильная, неизбежная химия между ними. Кашин под ним хрипел, задыхался, глотал слюну и смазку вперемешку, а потом вдруг сделал то, что добило Руслана окончательно: он снова расслабил горло полностью и двинул головой навстречу, принимая член до упора и замирая там, носом в чужой лобок, сжимая глотку в ритмичном глотательном движении. И где-то на грани сознания, в той части мозга, которая ещё не полностью захлебнулась похотью и алкоголем, мелькнула картинка — яркая, как вспышка. Он представил, как вытаскивает член из этого распухшего, заёбанного рта, как сжимает ствол у основания, дрочит короткими, рваными движениями — и заливает Даниле лицо. Густым, белым и горячим. Прямо на эти скулы и на припухшие красные губы, которые тут же приоткроются, чтобы поймать последние капли. Чтобы Кашин сидел вот так — на коленях, на холодном полу, пьяный, использованный, с его спермой, стекающей по носу и подбородку, и смотрел на него снизу вверх своими блядскими, влажными глазами. Он хотел этого. Хотел до судороги в яйцах и до дрожи в пальцах, которые сжимали чужие патлы. Это желание было почти невыносимым — выйти, вытащить, разрядиться на это лицо, сделать его своей картиной, своей территорией, своим, блядь, холстом. Чтобы потом, через неделю, через месяц, сидя на студии звукозаписи, он мог посмотреть на Данилу через микшерный пульт — и вспомнить. Как тот выглядел и как смаргивал сперму с ресниц. Но он не сделал этого. Не здесь. Не в этом вонючем сортире, где на кафеле чьи-то следы, где из-под двери тянет холодом и сигаретным дымом, где стены настолько тонкие, что слышно, как соседнюю кабинку занимает какая-то парочка. Какими бы грязными они сейчас ни были, как бы далеко ни зашли в том, что происходило между ними, Руслан не хотел, чтобы это кончалось вот так. Чтобы лицо Данилы, покрытое его спермой, стало публичным достоянием этого ебаного клуба. Чтобы он потом шёл через танцпол, вытирая щёку рукавом, а на него оглядывались какие-то левые мужики, понимая, что только что случилось. Нет. Это — только его и только для него. Поэтому, когда волна оргазма наконец подкатила к самому горлу — горячая, неизбежная, сносящая крышу, Руслан вместо того, чтобы вытащить, сделал ровно наоборот. Он толкнулся вперёд с утробным, животным рыком, загоняя член так глубоко в горло Данилы, что почувствовал, как сжимается чужой кадык. И кончил — прямо в эту тесную, горячую глубину, чувствуя, как Кашин давится, глотает, пытается принять всё до капли, а его пальцы на чужом бедре сжимаются до белых костяшек. — Нахуй... — выдохнул шатен, дёргая бёдрами в последних, затухающих спазмах. — Нахуй лицо, Дань...  И Данила сглотнул. Громко, влажно, с тем самым звуком, от которого у Руслана подкосились колени. Кашин проглотил всё до последней капли — жадно, послушно, не пролив ни единой мутной дорожки мимо рта, а потом медленно отстранился, выпуская обмякший член из распухших губ, и замер, тяжело дыша. Никакой спермы на лице. Только мокрые дорожки от слёз и абсолютно счастливая блядская ухмылка. Руслан сполз по стене. Ноги не держали — они подкосились, как только последняя волна оргазма схлынула, оставив после себя ватную слабость и звон в ушах. Он тяжело опустился на кафельный пол рядом с Данилой, чувствуя, как холод плитки моментально просачивается сквозь джинсы, и на мгновение просто прикрыл глаза, пытаясь отдышаться. В голове шумело уже не от алкоголя, а от чего-то другого. От осознания, что они только что сделали. И от того, что ему, блядь, абсолютно не было стыдно. Потом он повернул голову и посмотрел на Кашина. Тот всё ещё сидел на коленях — пьяный, взлохмаченный и немного смущенный. Губы у него были просто убитые — припухшие, воспалённые, в уголке всё ещё блестела капелька слюны. И Руслан, не думая, потянулся. Схватился пальцами за край собственного рукава, потому что салфеток здесь, блядь, не водилось отродясь, и аккуратно, почти нежно провёл тканью по чужому подбородку, стирая остатки. В голове мелькнула мысль: они, наверное, поехавшие. Нет, не наверное. Точно поехавшие. Два извращенца, которые только что трахались в рот в клубном сортире, пока за стеной долбила музыка, а в соседней кабинке кто-то блевал. И ведь это далеко не первый раз, когда они переступали черту — просто раньше это было как-то... тише. Спрятаннее. А теперь вот так: грязно, мокро и с проглоченной спермой. Поехавшие. Конченые.  Но самое странное — их это полностью устраивало. Потому что где-то под слоем всей этой похоти, грязных слов и взаимных подколов лежало то, о чём они почти никогда не говорили вслух. Но оба знали. Знали, что Руслан звонит Даниле не просто «потусить», а потому что нихуя не может уснуть, если не услышит его голос. Знали, что Кашин приезжает к нему на студию в три часа ночи не ради записи трека, а потому что Руслан написал «не спится» — и этого было достаточно. Знали, что это уже давно не дружба и даже не просто секс, а что-то, чему у них обоих не хватало смелости дать название. Но оно было. И оно было настоящим. — Ты понимаешь, — прохрипел Руслан, всё ещё пытаясь отдышаться и продолжая вытирать чужой подбородок уже почти машинально, — что мы ебанутые? Данила фыркнул, но не отстранился. Наоборот — чуть подался вперёд, подставляясь под прикосновение, и прикрыл глаза. — Ну, — голос у него был сиплый, сорванный, но в интонации сквозило то самое, привычное Данино ехидство, — ты это сейчас понял? А я тебе уже года два так говорю. Руслан коротко хмыкнул. Потом рукав опустился, и его пальцы замерли на чужой щеке — просто так, без причины. В тусклом жёлтом свете туалетной лампочки Данила выглядел до ужаса неправильно и до ужаса правильно одновременно. И шатен наконец задал вопрос, который крутился где-то на задворках проясняющегося сознания. — Слушай... Дань, а ты как вообще здесь оказался? Ты же на студии сегодня должен быть... Кашин открыл глаза и посмотрел на него. Долго, внимательно, с каким-то пьяным недоверием, будто не мог поверить, что Руслан действительно не помнит. А потом недовольно цокнул языком, и буркнул. — Вообще-то, блядь, ты мне сам позвонил. Руслан моргнул. — Чего? — Того. — Данила отвёл взгляд и принялся отряхивать колени от налипшей грязи — получалось плохо, потому что руки всё ещё дрожали. — Полчаса назад или час. Я хер знает сколько мы тут уже сидим. Ты позвонил, пьяный пиздец, начал дичь какую-то нести. Что скучаешь. Что Илюха со Славой тебя бросили и ты там один сидишь… и что хочешь, чтобы я приехал и забрал тебя отсюда. Он замолчал, стряхивая с джинсов невидимую пыль. А потом поднял глаза — и в них читалась такая смесь обиды, насмешки и чего-то ещё, глубоко запрятанного, что Руслан почувствовал, как внутри что-то сжимается. — Но кто ж знал что ты меня сразу… — он осёкся и махнул рукой куда-то в сторону ширинки Руслана. — Ну, ты понял. В кабинке повисла тишина. Даже музыка за стеной, кажется, стала тише — или это просто кровь перестала долбить в ушах. — Бля-я-ядь... — протянул он и, не выдержав, уронил голову на колени, чувствуя, как лицо заливает краской. Не от стыда, нет. От осознания того, насколько это было в его духе. — Я реально конченый.