#хёнликанонинеебёт

***

      — Ты…       Феликс в дверях. В халате. В лёгком ахуе.       — А ты кого ожидал увидеть, Меган Фокс?       Тормозит. Но двери всё-таки открывает, не стоять же на пороге. И на том спасибо. Хёнджин проскальзывает внутрь, тут же разворачивается и припечатывает к лакированной деревяшке белобрысый затылок. Лезет языком в рот, и в прорезь между бортами халата — трясущимися руками. Он соскучился и часа не прошло. Феликс не отвечает. Позволяет облизывать свои губы и только дышит загнанной на скачках кобылой.       — Спина болит.       Блять…       Хёнджин отстраняется. Заправляет мокрые после душа высветленные пряди за уши. На левом веснушки. Он не дурак, но даже сейчас, спустя столько лет, готов расцеловать каждую.       — Мазь с собой есть?       Вопрос риторический. Феликс без чемодана медикаментов не путешествует. Хёнджин за эти годы научился делать массаж, ставить обезбол внутримышечно и позе «наездник наоборот», чтоб на чужую спину нагрузку минимизировать. Он вообще много чему научился за эти годы — не пиздеть в этот список не входит, к сожалению (Феликса).       — Нахер было так скакать? Не мог поспокойнее как-то? Опять из последних сил на адреналине…       Феликс растекается бесформенной болючей жижей по отельной койке, белый махровый халат пеной прибоя облизывает его голени. Хван в тайне хочет его косплеить — так же распластаться у Феликса в ногах и покрывать поцелуями каждый миллиметр его кожи. Но вместо этого он шарится в дорожной косметичке на туалетном столике, выискивая в одном из отделений вонючую мазь.       Огромная туба зажата в руке, спортивки и футболка отправляются за борт постели. Феликс голый и горячий после ванны, Хёнджин не хочет его пачкать одеждой. Если чем и измарает, то своими пошлыми мыслями и слюной, что едва ли не капает с уголка рта, когда он усаживается на феликсовы бёдра. Собственный, чуть привставший от такого вида, член забавно шлёпается о молочно-белые булки, тоже кстати в крапинку — от веснушек Феликса у Хёнджина рвёт башню и сносит фундамент здравого смысла под самое основание.       Инстинкты завывают сиренами и хочется заменить мазь в руке смазкой на силиконовой основе, но Феликс под ним кряхтит и косится, повернув голову на подушке. Бубнит в продольный шов наволочки, почти прикусывая уголок от боли:       — Если я не усну, можешь потом трахнуть. Только сделай всё сам, я так заебался…       Хван так-то тоже, но это другое. Моральные заёбы не в счёт, когда одному из них физически плохо. Хёнджин разогревает мазь, растирая липкость консистенции между ладоней. Укладывает их на поясницу, нежно поглаживает ложбинку позвоночника. Феликс в ответ вымученно стонет и жмурится.       — Так сильно болит?       Тупой вопрос награждается бесцветным Угу в тиснение нитей постельного. В отеле белое почти всё — от белья до навороченных светильников. Аналогия с больничными палатами всплывает сама по себе и прогоняется из дурной башки ссаными тряпками. Хёнджин втирает мазь в забитые мышцы, проминает, надавливая лишь слегка, с особой осторожностью. Феликс благодарно мычит в ответ и тянет уголок рта к уху.       — Прости…       Бестолочь он, хоть и любимый. Хёнджин на него не злится. Никогда. Ни за то, что Феликс так увлечённо и самозабвенно входит в раж на выступлениях. Ни за то, что после этих его выходок Хвану приходиться играть в медсестричку, но без короткого халатика и всех этих Подышите в трубочку, Сейчас сделаю вам укольчик — пошлые шутки смешны им двоим, но только когда они оба голые и возбуждены до предела.       И уж тем более Хёнджин не сердится за то, что…       — Ты был невероятно горяч сегодня. Я думал, кончу от одного твоего вида в этом пиджаке.       У Феликса тихий, полный усталости смех и лучики морщинок от уголка глаза до самых висков. Под ними россыпь веснушек, и Хван хуёвый медработник и массажист никудышний — он наклоняется и целует крупные пятнышки на выступе скулы. Руки всё ещё наминают одеревеневшие широчайшие, подушечки больших скользят вдоль линии позвоночника, как по направляющим. Хёнджин целует периферию лица, ухо, шею. Щекочет кончиками прядей, пока Феликс расслабляется и начинает смеяться уже не так замученно.       Чужие большие губы вытягиваются уточкой — Феликс изгибает шею и выпрашивает поцелуев. Боль понемногу отступает, раз он снова игривый и прикусывает хванову нижнюю, оттягивая на себя. И проводит языком, облизывая словно по-собачьи. Балбес.       — Руки помой. И, Хёнджин-а… — Феликс изворачивается под ним, как бы намекая, что сеанс массажа окончен. — Прости, но сегодня ты сверху, я не вывезу.       Да без проблем. Хвану вообще не принципиально — как. Он с Феликсом хоть просто рядом поспать, свернувшись калачиком, готов. Если его при этом ещё и за ухом почешут, вообще не жизнь, а малина!       — Не усни только, я быстро.       Хёнджин клюёт звонким чмоком в веснушчатый нос и резво соскакивает с постели.

***

      — А-а-ах…       Хёнджин глотает слюни, слёзы мочат отельную наволочку. Феликс толкается, растягивая тугие неподатливые стенки уже на три пальца. Упирается левой в ягодицу, сминает и врезается коротко стриженными ногтями.       Не вывезу, ага. Да. Как спина прошла, так второе дыхание открылось?       — Больно?       Спрашивает ласково, прихватывая мочку покоцанными губами. Голос низкий, хриплый — шёпот, что рокот мотора у раритетной тачки. От него у Хвана между позвонков искрит и пальцы на ногах скручивает. Он только стонет сдавленно в подушку и приподнимает бёдра. Ему бы поглубже.       — Прости, потерпи немного.       Феликс такой дурила, причитает ещё чего-то. Неужели за все годы так и не выучил реакцию хванового тела. Он же всегда так сжимается, когда уже вот-вот, но немножечко не хватает. Когда растяжка из реальной растяжки превращается в откровенную дрочку. Когда член утыкается, как сейчас, во взбитую пену одеяла, а хотелось бы в чужой кулак.       У Хёнджина весь живот спазмами сводит и будто калёным оловом заливает от копчика до пупка. Страсть как хочется кончить, но Феликс, внезапно проснувшийся и оклемавшийся, пока Хван намывал руки и болт, будто издевается. Упирается короткими пальцами в простату, кончик среднего долбит аккурат в цель, пока указательный и безымянный надавливают на стенки. Хёнджин чувствует, как мягкие губы касаются позвоночника, рассыпают поцелуи между лопаток.       Феликс — дурная смесь из адской похоти и непринуждённой нежности. Такой, почти воздушной, едва ощутимой — как бабочки его поцелуев, что порхают по плечам. Пряди его волос щекочут кожу, а горячее дыхание мурашит всё тело миллиметр за миллиметром. Хёнджин плавится и растекается и готов уже вообще заскулить, потому что в нём откровенно хлюпает, когда Феликс вытаскивает пальцы и поглаживает ягодицы.       — Жопа у тебя… аррр! Так бы и укусил!       И кусал же. Не раз. Садюга. Но Хёнджину нравится, он не жалуется — он счастлив до усрачки, когда у Феликса ничего не болит, когда он такой как сейчас: вымотанный, уставший, но по новой заведённый и довольный.       Феликс вообще всегда доволен, когда Хван под ним стонет. Там в целом не так много для счастья надо — достаточно не тупить и вовремя признаться:       — Я тебя тоже люблю.       Феликс по-глупому смеётся. Растирает вытекающую смазку по промежности, щекочет мошонку пальцами и смеётся. Разводит булки в стороны, пристраивается, дышит тяжело — уже не до смеха. Толкается. Хёнджин мысленно вопит от восторга, но только пыхает носом и закусывает губы, чтобы не стонать столь очевидно счастливо и громко настолько, что Чан опять будет на утро выговаривать. А ибо нехуй заселяться между ними в надежде на то, что это хоть как-то им помешает.       Хёнджин выгибается навстречу первому глубокому толчку — рычание Феликса над ухом, его соски, что проезжаются по влажной от пота спине Хвана… всё это выбивает из башки последние пробки и отключает к херам тормоза. Хёнджин не сдерживает себя: смачно во весь голос всхлипывает. Глубоко и с надрывом.       Пусть весь этаж, отель и весь этот город слышит, как ему хорошо.       Пусть все знают, что завтра утром они проснутся разбитые выступлением и ночным марафоном, но до одури счастливые.       Вместе.