Сказание об óни и кицунэ

      Внутренний дворик оказался именно таким, каким Ишигами запомнил его с прошлого фестиваля. Увитый диким виноградом каменный закуток, отгороженный от праздничного шума деревянной решёткой. Лунный свет заливал неровную брусчатку, серебрил листья и паутину, делал белое хаори Гена почти светящимся.       Óни подошёл сзади, не скрывая шагов, и остановился вплотную. Положил ладони на чужие плечи, чуть сжал.       — Ты был прав, — произнёс он негромко, глядя поверх плеча на лунные тени. — Здесь красиво. Но я сюда пришёл не за красотой.       Развернул Гена к себе — медленно, давая возможность передумать, сбежать, отшутиться. Но лис не сделал ничего из этого. Просто стоял и смотрел, спрятав ладони в рукавах.       — Я хочу тебя поцеловать, — продолжил Сенку, поднимая руку к его лицу и проводя большим пальцем по нижней губе, — так, чтобы ты перестал прятаться за своими шутками. Чтобы твоя лисья сущность наконец-то взяла верх над твоим идеальным самоконтролем. Чтобы ты наконец ответил мне по-настоящему.       Ген не отвёл взгляда. Его губы чуть дрогнули под подушечкой пальца — не от страха, а от чего-то, чему он сам пока не мог подобрать названия.       — Ты даже не представляешь, как давно я этого ждал, — произнёс он тихо, почти без привычной усмешки.       Ушки дрогнули, качнулись вперёд — не прижались, не защитились, а наоборот, подались навстречу, как будто хотели услышать ещё. Хвост, до этого напряжённо замерший, медленно скользнул вниз по бедру óни, и кончик его, чуть дрогнув, коснулся щиколотки.       Óни сделал шаг вперёд. Спина Гена уперлась в увитую виноградом стену. Одна ладонь óни легла на камень рядом с его головой, вторая скользнула по скуле и замерла, согревая прикосновением.       — Я наблюдал за тобой весь вечер. Весь фестиваль. Все наши встречи до этого. Ты танцевал, смеялся, дразнил меня, ел свои дурацкие такояки и делал вид, что тебе всё равно. А я стоял и думал только о том, как хочу, чтобы ты смотрел на меня вот так — без привычной усмешки, без колкостей, без твоего вечного спектакля.       Ген чуть склонил голову к плечу — всё с той же полуулыбкой, но теперь она была другой. Теплее.       — И как? Нравится то, что видишь?       — Очень, — ответил Сенку без тени усмешки. — И я хочу, чтобы ты оставался таким до конца этой ночи.       Ишигами наклонился и поцеловал — без спешки, но глубоко, основательно, вкладывая в этот поцелуй все невысказанные слова и сдерживаемые желания.       Поцелуй перестал быть нежным почти сразу. Стоило губам соприкоснуться, стоило почувствовать, как Ген выдыхает ему в рот и подаётся навстречу, а не отстраняется — Сенку отпустил последние ограничения. Ладонь с каменной стены переместилась на затылок кицунэ, зарылась в волосы — белые и чёрные пряди смешались под пальцами, — сжала, фиксируя, не давая увернуться. Вторая рука легла на талию, проехалась по изгибу поясницы, притискивая ближе — так, чтобы между телами не осталось воздуха.       Ген ответил с той же жадностью. Его ладони наконец-то покинули рукава и легли на грудь óни, прошлись по ткани кимоно, сжали отвороты, подтягивая демона ещё ближе. Коготки чуть царапнули ключицу — случайно или нарочно, Сенку уже не разбирал.       Он оторвался от губ кицунэ только чтобы проложить дорожку поцелуев по челюсти, по шее, туда, где под бледной кожей бешено бился пульс. Прикусил — не сильно, но достаточно, чтобы Ген тихо охнул и вцепился пальцами в его плечи.       — Если хочешь, чтобы я остановился, — прошептал Ишигами между поцелуями, спускаясь к ключице, отодвигая ворот хаори в сторону, — тебе придется сказать «нет». Но ты его не говоришь. Так что я продолжаю.       Правое ушко — белое — дёрнулось у самого его виска. Хвост плотно прижался к бедру Сенку — без всякой игривости, требовательно, по-хозяйски.       — И не скажу, — выдохнул Ген хрипло, запрокидывая голову и подставляя горло под новые поцелуи.       Сенку не помнил, как они оказались на земле. Вернее, не на голой земле — он сам, сдёрнул с плеч черную накидку и бросил на траву под виноградной лозой. Лунный свет серебрил брусчатку вокруг, но здесь, у стены, было темнее — только белые волосы Гена светились в полумраке, разметавшись по тёмной ткани.       Óни нависал над лисом, упираясь коленями по обе стороны от его бёдер, и смотрел вниз. Ген лежал под ним — хаори распахнуто, кимоно сбито, грудь вздымается часто-часто. Глаза блестят, ушки подрагивают, на губах — всё та же хитрая полуулыбка.       — Всё ещё скалишься, — заметил Сенку низко и провёл ладонью по его груди, по животу, по бедру, сминая шёлк. — Даже сейчас. Восхитительно.       — Это врождённое, Сенку-чан, — отозвался Ген, но голос сорвался на последнем слове, потому что ладонь демона скользнула под ткань, легла на горячую кожу. — Ах…       — Вот так, — выдохнул Ишигами, наклоняясь и целуя приоткрытые губы, — вот так ты должен звучать. Без этих вот твоих «чан». Просто моё имя.       Дальше слов стало меньше.       Хаори полетело в сторону первым: Сенку потянул белую ткань с плеч Гена — не срывая, но и не церемонясь, — и та соскользнула на траву, зашуршав, как осенние листья. Затем пальцы нащупали пояс хакама. Ишигами распустил его быстро — завязки поддались сразу. А вот под ним, под тканью хакама, прощупывался тонкий шнур оби — узкий, почти незаметный, но держащий крепко. Слишком крепко для дрожащих от нетерпения пальцев. Ген тихо хмыкнул, приподнимая бёдра, помогая. Коготки скользнули по тыльной стороне ладони демона, направляя, поддевая узел в нужном месте.       — Спешишь, Сенку-чан? — прошептал он, и в его голосе всё ещё звенела та самая хитринка, но теперь она была смазанной, сдавленной сбитым дыханием.       — Я ждал несколько месяцев, Ген, — отозвался óни, наконец распуская узел и отбрасывая оби прочь. — Это не спешка. Это эффективность.       Хакама последовали за оби. Сенку стягивал ткань с бёдер, и каждый сантиметр обнажающейся кожи встречал прикосновением губ или пальцев. Внутренняя сторона бедра — поцелуй, долгий, с лёгким прикусом, от которого кицунэ дёрнулся и шумно выдохнул. Колено — поглаживание большим пальцем, круговое, почти рассеянное. Щиколотка — поцелуй в косточку, невесомый и почти благоговейный.       — Ты… методичный, — выдавил Асагири, и его ушки дёрнулись и задрожали, когда Ишигами добрался губами до сгиба колена.       — Я учёный, — напомнил óни, не отрываясь от своего занятия. — А ты — самый интересный эксперимент в моей жизни.       Кимоно он снимал медленнее всего. Не потому что ткань не поддавалась — она скользила, как вода, — а потому что каждый открытый участок тела требовал изучения. Ключицы: Сенку провёл по ним языком, отмечая, как лис вздрагивает, как его дыхание сбивается, как пальцы с коготками впиваются в плечи демона — то ли удерживая, то ли притягивая ближе. Грудь: ладонь легла на левую сторону, чувствуя, как под рёбрами колотится сердце — быстро, неровно. Ишигами мысленно считал удары, не в силах отключить аналитическую часть мозга даже сейчас. Сто двадцать в минуту. Учащённый пульс, расширенные зрачки, поверхностное дыхание — классические признаки возбуждения, но у Гена они были особенными. Живыми. Настоящими.       — Ты считаешь мой пульс? — выдохнул кицунэ с чем-то средним между смехом и стоном.       — Сто двадцать два, — подтвердил Сенку. — И растёт. Любопытно. Волнительно.       Живот: мышцы под кожей напряглись, когда демон провёл ладонью вниз. Здесь он задержался — не потому что хотел помучить, а потому что реакция Гена на прикосновения к этой области была… весьма информативной. Кицунэ выгибался, хвост бил по земле, ушки прижимались, но губы оставались приоткрытыми, влажными, зовущими. Ишигами наклонился и поцеловал его — медленно, глубоко, чувствуя, как чужой язык скользит навстречу, как клыки слегка царапают губу, как Ген стонет прямо в поцелуй.       — Ты, — прошептал óни, оторвавшись на миллиметр, — особенно остро реагируешь на прикосновения здесь, — он погладил низ живота, — и здесь, — вторая рука коснулась основания хвоста, и кицунэ всхлипнул, — сильнее, чем где-либо ещё. Я заметил.       — Ты… записывать это собрался? — прошипел Асагири, но его голос срывался, а бёдра сами подались навстречу.       — Мысленно. Потом запишу. Сейчас я занят.       Последние детали одежды — что-то шёлковое, уже неважно — отправились туда же, в траву. И теперь Ген лежал перед ним полностью обнажённый, если не считать меха ушей и хвоста, в лунном свете, с припухшими от поцелуев губами и потемневшими голубыми глазами. Сенку на мгновение замер, просто глядя, запоминая.       Затем óни развязал собственный оби — быстро, без той методичности, с какой раздевал Асагири, — и сбросил зелёное кимоно в траву, к остальной одежде. Теперь между ними не осталось ничего, кроме лунного света и дрожащего воздуха.       Он провёл ладонью по бедру кицунэ, раздвигая его ноги, устраиваясь между ними. Пальцы скользнули ниже — не грубо, но уверенно. Провёл, проверяя, и хмыкнул. Стоило лису достичь определённого градуса желания, и его тело начинало готовиться к близости самостоятельно — без посторонней помощи, без боли, без дискомфорта.       — Физиология кицунэ, — прокомментировал он вслух. — Удивительно удобно.       — Ты серьёзно… сейчас… читаешь лекцию? — выдохнул Ген, но его голос сорвался, когда палец Ишигами скользнул глубже.       — Просто фиксирую данные. Ты очень… отзывчивый.       — Заткнись и… Мх…       — И? — Сенку чуть изогнул палец, и Асагири забыл, что хотел сказать.       Демон двигался медленно, осторожно, растягивая, подготавливая. Наблюдал за лицом Гена — как тот закусывает губу, как жмурится, как хвост прижимается к его предплечью, не останавливая, но словно говоря «да». Капли пота блестели на ключицах, грудь вздымалась часто-часто, ушки подрагивали в такт движениям.       Он добавил второй палец, и лис выгнулся дугой. Третий — и кицунэ всхлипнул, подаваясь бёдрами навстречу, безмолвно прося большего.       — Сенку, — выдохнул кицунэ, и в этом имени не было ни хитринки, ни игры. Только голод. Только мольба. — Хватит уже… изучать.       — Хорошо, — прошептал Ишигами. — Сейчас.       Он вытащил пальцы — медленно, чувствуя, как тело Гена сжимается, не желая отпускать. Придвинулся ближе, устраиваясь между разведённых бёдер. Одной рукой придержал себя, направляя, — и, едва подавшись вперёд, замер, давая кицунэ привыкнуть к ощущению. Второй рукой он уперся в скомканную накидку рядом с плечом лиса. Только когда тело Асагири чуть податливее приняло его, Сенку переместил ладонь на бедро — поглаживая, успокаивая — и вошёл до конца, медленно, сдерживая собственное дыхание.       Лис выгнулся под ним. Его спина оторвалась от скомканной накидки, белые волосы разметались по тёмной ткани, а когти впились в плечи Сенку — на этот раз до царапин, оставляя алые дорожки на коже.       Сенку наклонился и коснулся губами лба Гена — невесомо, почти благоговейно. Рожки запульсировали теплом, магия внутри них отозвалась на эту близость острее, чем он ожидал, — глухо, тягуче, до самого основания.       Хвост хлестнул по земле с глухим шлепком, потом ещё раз. Основание его напряглось, сам хвост распушился — óни краем глаза заметил, как белая шерсть встала дыбом, — и тут же скользнул по бедру демона, заставляя прижаться теснее, глубже, не оставляя ни миллиметра расстояния. Ушки прижались к голове, но подрагивали мелко-мелко, выдавая то, что голосом Ген, возможно, не сказал бы и сейчас.       А потом с губ кицунэ сорвался стон — низкий, протяжный, идущий откуда-то из самой глубины. В нём не было ни грамма притворства — только голая, обнажённая правда, которую не подделаешь и не спрячешь за веером или ухмылкой.       Сенку замер. Не потому что не хотел продолжать, а потому что хотел запомнить этот момент навсегда. Запомнить, как выглядит Асагири, когда перестаёт себя контролировать. Как дрожат его ресницы, как приоткрыты губы, как пульс бьётся в ямке у горла — видимый, частый, живой.       Он прижался лбом ко лбу Гена, чувствуя чужое дыхание на своём лице. Их носы соприкоснулись. Тёмные рожки снова дрогнули, и он почувствовал, как по ним пробежала горячая волна — от самого основания до кончиков — в ответ на этот стон, на эту дрожь, на эту близость. Асагири смотрел на него расширенными зрачками, дыхание срывалось с губ короткими, рваными выдохами.       — Ты даже не представляешь, как красиво выглядишь сейчас, — прошептал Ишигами, и в его голосе не было ни насмешки, ни научного любопытства. Только хриплое, неприкрытое восхищение.       Он не двигался несколько ударов сердца — давал Гену привыкнуть, давал себе прочувствовать жар чужого тела, сжавшегося вокруг него. Одна ладонь по-прежнему упиралась в землю рядом с головой кицунэ, вторая легла на изгиб бедра, поглаживая большим пальцем выступающую косточку.       — Заткнись, — выдохнул Ген, но даже это прозвучало не как приказ, а как мольба. Голос сорвался, он облизал пересохшие губы. — И двигайся. Пожалуйста. Сенку.       Последнее слово ударило сильнее любого стона — просто «Сенку». Имя, вырвавшееся из груди вместе со сбитым дыханием, и стоившее всех недосказанностей этого вечера. Кицунэ сам двинул бёдрами навстречу — резко, нетерпеливо, заставляя демона со свистом втянуть воздух сквозь зубы.       Сенку усмехнулся. Не той привычной усмешкой, за которой он прятал свои чувства весь вечер, а другой — открытой, почти нежной. И подчинился.       Он начал двигаться — медленно, размеренно, находя ритм, который заставлял Гена дрожать сильнее всего. Хвост, прижатый к его бедру пульсировал в такт, когти на плечах то сжимались, то расслаблялись, оставляя новые царапины. Óни чувствовал каждую, и каждая отдавалась где-то внизу живота горячей волной.       Лунный свет скользил по их сплетённым телам — по напряжённым мышцам, по каплям пота, по смятому шёлку. Запах виноградных листьев смешивался с запахом разгорячённой кожи и мускуса. Виноградная лоза над ними чуть покачивалась от ночного ветра, осыпая их крошечными лепестками — белыми, почти прозрачными в лунном сиянии.       Ишигами наклонился и поцеловал Гена — глубоко, мокро, с привкусом саке и соли, с их общим дыханием, ставшим одним на двоих. Он проглотил его следующий стон, чувствуя, как язык кицунэ скользит навстречу, как острые клыки царапают нижнюю губу, как дрожит дыхание, запертое где-то между ними.       — Ещё, — выдохнул Асагири в поцелуй, и Сенку позволил себе раствориться в его просьбе. Никаких расчётов, только отклик, только нарастающий ритм, который они теперь делили на двоих.       Теперь это было не исследование, не осторожный эксперимент — это было что-то древнее, инстинктивное, то, что объединяло демона и кицунэ куда сильнее, чем любые слова. Их тела двигались в унисон, как будто делали это уже сотни раз, как будто знали друг друга вечность.       Ген запрокинул голову назад, подставляя шею, и óни тут же припал к нему губами — целовал, прикусывал, зализывал. Хвост скользнул по его талии, притискивая ближе, не давая отстраниться ни на сантиметр. Ушки уже не прижимались к голове — они беспомощно подрагивали в такт движениям, выдавая приближение развязки.       — Сенку… — выдохнул лис, и его голос надломился на последнем слоге. — Я…       — Знаю, — прошептал Ишигами в ответ, ускоряясь. — Я тоже. Давай. Вместе.       Ген выкрикнул его имя — громко, без всякого стеснения, и этот крик отразился от каменных стен дворика, спугнув ночную птицу с виноградной лозы. И мир взорвался — не только внутри, но и снаружи: где-то над крышами с оглушительным треском рассыпался фейерверк, и золотые искры брызнули в небо, отражаясь в расширенных зрачках лиса. Звуки парада — музыка, смех, бубенцы — на мгновение ворвались в тишину дворика и тут же отхлынули, оставив только их двоих. Сенку почувствовал, как тело Гена сжалось вокруг него в последнем, отчаянном спазме, и собственная разрядка накрыла его следом — жаркой волной, прокатившейся от основания рожек до кончиков пальцев. Имя Асагири сорвалось с его губ вместе со стоном — низким, протяжным, — и Ишигами рухнул в изнеможении, уткнувшись лицом в изгиб шеи кицунэ, заглушая последние отголоски наслаждения о чужую кожу.       Несколько долгих мгновений они лежали неподвижно. Мир возвращался к ним постепенно: сначала — запах виноградных листьев и разгорячённой кожи, потом — тихая музыка из бара, доносящаяся словно сквозь вату, потом — их собственное дыхание, всё ещё неровное. Сердца замедлялись, переходя с бешеного ритма на спокойный. Óни чувствовал, как пульс Гена бьётся о его губы — всё ещё частый, но уже не бешеный. Чувствовал, как мелко подрагивают бёдра, всё ещё сжимающиеся вокруг него в остаточных спазмах. Чувствовал когтистые пальцы на своих плечах — они больше не впивались, просто поглаживали, расслабленные, тёплые.       Óни не двигался, пока дыхание обоих не выровнялось окончательно. А потом осторожно приподнялся на локтях — медленно, стараясь не потревожить. Движение заставило Асагири поморщиться.       — Я выхожу, — предупредил Ишигами тихо, и его голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. — Будет немного… странно.       — Я в курсе, как это работает, — фыркнул Ген, но без яда. Его глаза всё ещё были полуприкрыты, ресницы влажно блестели. — Теоретически.       Сенку замер. Теоретически. Значит — только теория. Никакой практики. Мысль ударила куда-то под рёбра, выбивая весь привычный сарказм.       — Ты… серьёзно? — вырвалось у него прежде, чем он успел включить глубокий анализ ситуации.       — Я похож на того, кто будет шутить о таких вещах? — Ген наконец повернул голову и встретился с ним взглядом. В голубых глазах всё ещё плясали чертики, но под ними таилось что-то очень тихое, почти беззащитное. — И только попробуй сказать сейчас что-нибудь вроде «какой ценный экземпляр для будущих исследований». Я тебя укушу. Больно.       Он выдержал паузу, а потом уголки его губ дрогнули в той самой лисьей усмешке — усталой, но настоящей.       — Хотя… вообще-то похож. Я же кицунэ. Притворщик, провокатор, каких поискать. Только это, — он едва заметно повёл плечом, указывая на них обоих, на сплетённые тела, на сбитое дыхание, — это другое. И ты знаешь.       Демон медленно выдохнул, принимая услышанное. А затем выполнил обещанное — вышел осторожно, как и планировал, давая телу лиса привыкнуть к опустошению. Ген вздрогнул и снова поморщился, хвост дёрнулся и хлопнул по земле. Ишигами проследил за этим движением и почему-то улыбнулся — не усмехнулся, а именно улыбнулся, мягко, краешком губ.       А потом он перекатился на бок и в том же движении потянул Асагири за собой — плавно, бережно, не давая и секунды полежать в образовавшейся между ними пустоте. Прижал его спиной к своей груди, обхватил рукой поперёк живота и уткнулся носом в растрёпанные белые волосы. Хвост Гена, всё ещё подрагивающий, устало переполз через бедро Сенку и затих.       — Ты как? — спросил óни тихо, и его ладонь устроилась на животе лиса — просто так, без цели, наслаждаясь гладкостью кожи, теплом и отсутствием напряжения.       Ген моргнул, глядя в небо. Над ними виноградные листья тихо шелестели, в просветах между ними мерцали звезды.       — Как будто меня только что… исследовали, — произнёс он наконец и слегка повернул голову, встречаясь взглядом с алыми глазами. Уголки губ дрогнули в слабой ухмылке. Ушки — всё ещё прижатые к голове — едва заметно дёрнулись. — Должен признать, у тебя очень… основательный научный подход, Сенку-чан.       — «Сенку-чан»? — переспросил Ишигами с деланным возмущением. — После всего, что между нами было, ты всё ещё добавляешь этот дурацкий суффикс?       — А ты думал, секс со мной это исправит? — Ген тихо рассмеялся, и смех получился усталым, но искренним. — Это врождённое. Как мои ушки. Как хвост. Привыкай.       Сенку хмыкнул и сильнее прижал его к себе. Асагири устроился поудобнее, закрывая глаза.       — Привыкну, — пообещал óни. — У меня теперь много данных для анализа. Потребуется время.       — Ты невозможен.       — Ты тоже.       Некоторое время они лежали молча. Виноград шелестел. Праздник за решёткой продолжал греметь — музыка, смех, чьи-то пьяные выкрики. Но здесь, в закутке, залитом лунным светом, было тихо и тепло.       — Ну что, — произнёс Сенку наконец хриплым, севшим голосом. — Исследование завершено. Результаты ошеломляющие.       Ген приоткрыл один глаз и тихо рассмеялся.       — Только ты можешь говорить об исследованиях и результатах через десять минут после секса, Сенку-чан.       — Десять минут и сорок три секунды, если быть точным, — автоматически поправил Сенку. — И я серьезно. Ты… это было…       — Ох, нет, ты сейчас снова скажешь что-то смущающее, да? — Ген повернул голову, глядя на него с ленивой улыбкой.       — Я хотел сказать, что это «стоило каждой секунды ожидания», — признался Сенку без привычной усмешки. — Но ты прав, прозвучало бы смущающе.       Ген моргнул. Потом приподнялся на локте, наклонился и поцеловал его — медленно, мягко, совсем не так, как раньше. Без игры. Без провокации. Просто потому что хотел.       — Стоило, — согласился он шепотом, оторвавшись на миллиметр. — Определенно стоило.       Вдалеке взорвался очередной фейерверк, рассыпав по небу золотые искры. Праздник продолжался.       И где-то между лунным светом, остывшим саке и недоеденными такояки два ёкая наконец-то нашли то, что искали. Асагири уже завязывал оби на кимоно — без прежней щегольской тщательности, но достаточно, чтобы выглядеть прилично, — а затем накинул хаори на плечи. Сенку поднялся следом, подобрал с травы своё зелёное кимоно, надел его и затянул оби — быстро, без церемоний. Сверху набросил накидку, стряхнув с неё прилипшие травинки.       Некоторые эксперименты невозможно завершить за одну ночь. К счастью, они никуда не торопились.       — Эй, Ген, — позвал он, когда лис уже поправлял объемные рукава хаори, — твои такояки окончательно остыли. Но я знаю место, где готовят просто возмутительно вкусную лапшу. Работает до рассвета. Составишь компанию?       Ген обернулся, сверкнув клыками в уже не хитрой, а почти домашней ухмылке, и в его голубых глазах заплясали искорки восторга.       — Угощаешь, Сенку-чан?       — До конца ночи — да, — ответил Ишигами, подавая ему руку. — А потом посмотрим. В конце концов, исследование требует дополнительных данных.       Ген рассмеялся и вложил когтистые пальцы в его ладонь.       В дальнем углу дворика, за зарослями дикого винограда, обнаружилась деревянная калитка — Сенку толкнул её плечом, и она поддалась с тихим скрипом, выпуская их в узкий проулок. Оттуда они вышли обратно в праздничную ночь — туда, где их ждали горячая лапша, шумный фестиваль и, возможно, начало чего-то гораздо большего.