Тысяча и одно «нет».

Альфёдов не помнил того момента, когда понял, что любит Джаста.

      Наверное, этого момента вообще не было. Не было щелчка, не было озарения, не было той сцены из фильмов, где всё замирает и главный герой вдруг осознаёт — вот оно. Всё было иначе. Медленно. Постепенно. Как будто он тонул в этом чувстве, но не хотел выныривать.       Они познакомились на первом курсе. Общага, шумные коридоры, куча новых лиц — и одно, которое почему-то запомнилось. Джаст сидел в углу столовой с ноутбуком, что-то программировал, на его лице была такая концентрация, будто он решал судьбу мира. Альфёдов тогда просто подсел спросить, свободно ли место. Джаст буркнул "да", даже не подняв глаз.

Всё. С этого началось.

      Сначала они просто пересекались в универе. Потом Альфёдов начал искать его взглядом в аудиториях. Потом — специально приходить пораньше, чтобы занять место рядом. Потом — ждать после пар, чтобы выйти вместе. Джаст не противился. Джаст вообще никак не реагировал. Просто принимал как данность.       Это и было самым ужасным. Потому что Джаст ничего не делал, чтобы привязать его к себе. Он просто был. Был собой. Молчаливым, замкнутым, иногда резким. Спал по четыре часа в сутки, потому что дописывал код. Забывал поесть, если никто не напоминал. Злился, когда что-то шло не по плану. И Альфёдов смотрел на это — и влюблялся ещё сильнее.       К концу первого курса они стали лучшими друзьями. По крайней мере, Альфёдов так думал. Они вместе делали проекты, вместе зависали в библиотеке, вместе ходили в кафешку за углом, где Джаст всегда заказывал один и тот же чёрный кофе без сахара. Альфёдов запоминал всё. Его любимый напиток. Его любимую музыку (Джаст говорил, что слушает "всё подряд", но Альфёдов заметил, что он чаще останавливается на инди-роке). Его привычку теребить край одежды, когда нервничает.

Джаст ничего этого не замечал.

Он просто принимал. Принимал заботу, подарки, внимание. Как будто так и надо. Как будто все друзья ведут себя так же.

      Альфёдов дарил ему подарки. Не на праздники — просто так. Увидел в магазине смешную кружку с кодом — купил. Нашёл книгу по программированию на редком языке — заказал. Заметил, что Джаст сломал все свои наушники — подарил новые, хорошие, с шумоподавлением.       Джаст говорил "спасибо" и убирал подарки в рюкзак. Без лишних эмоций. Иногда — с лёгким недоумением, мол, зачем ты это купил. Альфёдов отвечал: "Просто увидел и подумал о тебе". Джаст кивал, как будто это было нормально.       Для Альфёдова это был язык любви. Он не умел говорить красиво, не умел признаваться в чувствах, не умел делать романтические жесты с цветами и свечами. Он умел только так — замечать мелочи и дарить кусочки своего внимания. Он думал, что если стараться достаточно сильно, Джаст однажды поймёт. Посмотрит на него другими глазами и скажет: "Альф, я всё понял. Я тоже".       Но Джаст не понимал. Или не хотел понимать. Или понимал, но делал вид, что нет. Потому что принимать любовь, не отвечая на неё, — это удобно. Очень удобно. Ты ничего не делаешь, а тебя любят. О тебе заботятся. Тебе дарят подарки. Ты просто существуешь, и кто-то считает тебя центром своей вселенной.

Джаст существовал. А Альфёдов постепенно сходил с ума.

      Он ревновал. Молча, глотая этот ком в горле. Когда Джаст говорил о ком-то из одногруппников — "он помог мне с кодом", "она подсказала хорошую библиотеку" — внутри всё закипало. Альфёдов злился на себя за эту ревность. Понимал, что не имеет права. Они же просто друзья. Друзья не ревнуют. Друзья радуются, когда у друга есть другие друзья.       Но он не радовался. Он хотел быть единственным. Единственным, кому Джаст улыбается (да, это была редкость, но иногда — иногда Джаст улыбался, и от этой улыбки у Альфёдова подкашивались колени). Единственным, с кем Джаст делится проблемами. Единственным, кто нужен.       Он не был единственным. Он был просто одним из. Возможно, самым близким, но не настолько, чтобы Джаст заметил его отсутствие.       Альфёдов начал оставлять знаки внимания более явные. Не только подарки. Он стал чаще прикасаться — к плечу, к руке, когда показывал что-то на экране ноутбука. Он стал смотреть дольше обычного, поймав взгляд Джаста. Он стал говорить комплименты — не в лоб, а в сторону, как бы невзначай. "Тебе идёт этот свитер", "Ты сегодня выглядишь отдохнувшим".       Джаст никак не реагировал. Просто кивал, иногда бросал короткое "спасибо" и переводил тему. Как будто не замечал. Как будто Альфёдов говорил о погоде.       Это было больно. Но Альфёдов терпел. Потому что думал: если я скажу прямо — всё рухнет. Он боялся. Боялся потерять даже эту, такую неравную, дружбу. Боялся, что Джаст отвернётся, перестанет разговаривать, будет избегать. Боялся остаться один.

Но терпеть вечно невозможно.

      К концу второго курса он был вымотан. Эмоционально. Физически. Бессонница, постоянное обдумывание каждого жеста, каждого слова Джаста. Он прокручивал в голове диалоги, пытаясь найти намёки на взаимность. Ему казалось, что иногда — очень редко — Джаст смотрит на него чуть теплее обычного. Что иногда его голос становится мягче, когда он обращается к Альфёдову. Что иногда он сам начинает разговор первым.

Но это всё было игрой воображения. Альфёдов это знал. Знание не помогало.

      Он решился весной. Тёплый апрельский вечер, они сидели на скамейке у универа, пили кофе из автомата (отвратительный, но другого не было). Джаст, как всегда, говорил о каком-то проекте, о дедлайне, о преподавателе, который достал. Альфёдов слушал вполуха.

Потому что в его голове уже несколько дней крутилась одна мысль. Сегодня. Скажу сегодня. Больше не могу.

Он перебил Джаста на полуслове.

— Слушай, можно спросить?

Джаст замолчал. Поднял бровь. В его взгляде не было подозрения — просто лёгкое удивление.

— Валяй. — У меня... — Альфёдов сглотнул. Слова застревали в горле, как комки ваты. Он ненавидел себя за эту слабость. — У меня к тебе чувства.

Джаст не понял. Или сделал вид, что не понял.

— Чувства? Какие? — Любви, блять, — выдохнул Альфёдов. Он не хотел звучать грубо, но нервы сдали. — Я тебя люблю. Не как друга. По-другому.

Повисла тишина.

      Она длилась вечность. Альфёдов смотрел на Джаста, пытаясь угадать его реакцию. Джаст смотрел в сторону. На кофе в пластиковом стаканчике. На асфальт. Куда угодно, только не на Альфёдова. — Это шутка? — наконец спросил Джаст. Голос был ровным. Слишком ровным. — Нет. — Ты... я не... — Джаст потер переносицу. — Альф, ты хороший друг. Правда. Но я не... — Не надо, — перебил Альфёдов. Он уже всё понял. По голосу. По тому, как Джаст избегал его взгляда. По этой неловкой, давящей тишине, которая повисла между ними. — Не надо объяснять. Я всё понял. — Ты не всё понял, — Джаст наконец посмотрел на него. В его глазах не было жалости. Не было злости. Была только решимость. Та самая, с которой он обычно спорил с преподавателями. — Я не люблю тебя. И никогда не полюблю. Ты мне как брат. Мне жаль, что ты придумал себе что-то другое. "Как брат". Эти слова ударили больнее, чем "нет". "Нет" — это честно. "Нет" — это можно принять. А "как брат" — это френдзона. Это когда тебя любят, но не так. Когда ценят, но не хотят. Когда ты нужен, но не для этого.

Альфёдов кивнул. Встал. У него тряслись руки, и он спрятал их в карманы, чтобы Джаст не заметил.

— Ладно, — сказал он. — Прости, что побеспокоил.

Он ушёл. Не оборачиваясь. Слышал, как Джаст позвал его — один раз, второй. Не обернулся.

***

После того вечера Альфёдов не выходил из дома.

      Сначала просто взял паузу. Думал, что переживёт, успокоится, и они снова будут общаться, как раньше. Друзья же. Он же обещал, что не разрушит дружбу своим признанием.

Но не получилось.

      Каждый раз, когда он открывал телефон и видел сообщения от Джаста — сначала осторожные, потом более настойчивые — у него внутри всё переворачивалось. Он не мог отвечать. Не мог делать вид, что всё нормально. Не мог делать вид, что его сердце не разбито.       Джаст звонил. Писал. Сначала спрашивал, где он, что случилось. Потом — требовал ответа. Потом — злился. — Ты что, обиделся, что ли? — написал он в одном из сообщений. — Я же честно сказал. Не хочешь — не общайся.

Альфёдов читал и молчал.

      Он не обиделся. Он сломался. Разница огромная, но никто её не замечает. Когда ты обижен — ты злишься, кричишь, доказываешь свою правоту. Когда ты сломан — тебе просто насрать. На всё. На сообщения, на звонки, на себя, на жизнь.       Он перестал выходить на пары. Преподы звонили, грозили отчислением. Он забил. Мать звонила, кричала, что он позорит семью. Он забил. Джаст перестал писать через неделю. Тоже забил.

Все забили. Все, кроме него самого.

      Он сидел в своей комнате. Смотрел в стену. Слушал, как тикают часы на кухне. Иногда плакал — без звука, просто слёзы текли по щекам, а лицо оставалось каменным.       Он думал о том, как жил раньше. О том, как вставал утром и первая мысль была: "Увижу ли я сегодня Джаста?". О том, как засыпал и последняя мысль была о нём же. О том, как всё его существование крутилось вокруг одного человека.       И теперь этого человека нет. Нет даже как друга. Потому что дружба — это когда оба хотят. А когда один хочет больше — это не дружба. Это пытка.

На десятый день он перестал есть.

На пятнадцатый — перестал вставать с кровати.

На двадцатый — понял, что не хочет жить.

      Не потому, что Джаст его отверг. А потому, что без Джаста его жизнь стала пустой. А наполнять её заново — нет сил. И желания. И смысла.       Он не планировал суицид как что-то грандиозное. Не писал предсмертных записок, не выбирал красивое место, не прощался с миром в соцсетях. Он просто однажды встал, нашёл ремень и привязал его к крючку в прихожей.

Это было не драматично. Это было обыденно. Как почистить зубы или вынести мусор.

Он встал на табуретку. Посмотрел на дверь — ту самую, за которую несколько дней назад никто не постучал. Потому что некому было стучать. Потому что все, кому он был нужен, уже отвернулись.

А потом шагнул в пустоту.