BLOOM

***

Окна круглой башни выходили на залив. Дождь падал не водой. Медной крошкой — мелкой, тяжёлой, светящейся изнутри. Частицы кружились в воздухе, как пыльца, оседали на каменных подоконниках, стекали по стёклам тягучими золотыми дорожками. Город Цинтерия всегда был влажным — не от воды, от магии, которая пульсировала в каждом камне, в каждой трещине в мостовой, в каждой оконной раме. Рики сидел на подоконнике, поджав колени к груди. Светлые волосы намокли от пара — тёплого, сладковатого, поднимающегося из садов внизу. Он смотрел на улицу, но не видел её. Пальцы бездумно гладили шершавый подоконник, водили по выбоинам в камне. Экзамен по трансфигурации. Заклинание «Кровь в росу», которое никак не давалось — всякий раз вместо капель на лепестках получался медный дождь, который лил теперь уже третью ночь подряд. И тело. Его тело — с влажными складками между ног, с пульсирующей в такт дыханию теплотой, с клитором, который дёргался от каждого резкого движения — тело, которое никогда не станет тем, чего ждут от волшебника мужского пола. Он не стеснялся. Просто устал прятать. Не то чтобы кто-то заставлял. Просто легче было молчать. Не объяснять. Не видеть, как взгляд собеседника сползает ниже пояса, а потом обратно — с прищуром, с вопросом, с плохо скрытым отвращением. Рики выдохнул. Пар осел на стекле. Чонсон увидел его через улицу. Остановился. Кровь в жилах — густая, тёмная, почти недвижимая — вдруг рванула вперёд, забилась в висках, застучала под языком, зацокала в кончиках пальцев. Он забыл это чувство. Триста лет — и вдруг сердце, которое он считал мёртвым, дёрнулось под рёбрами, как птица в клетке. Парень на подоконнике. Светлые волосы — как пыльца одуванчика, разметанная по плечам. Шея открытая, беззащитная, с ямочкой у основания, где бьётся пульс. И запах. Не крови — Чонсон знал запах крови. Металл, медь, соль. Этот запах был другим. Теплом. Влажностью. Магией, которая пахла дождём, мёдом и чем-то сладким, как цветущий жасмин в полночь, когда лепестки уже начали увядать, но всё ещё держатся. Чонсон пересёк улицу. Не помнил, как ноги переступали. Не помнил, как поднялся по лестнице. Оказался у дверей башни — высоких, дубовых, с медной ручкой в форме львиной головы. Позвонил. Через минуту дверь открыл Рики. Сонный — глаза ещё не привыкли к темноте, моргают часто, ресницы трутся друг о друга. Растрепанный — светлые волосы торчат в разные стороны, одна прядь упала на лоб, прилипла к вспотевшей коже. В широкой белой рубашке, которая сползла с правого плеча, открывая родинку выше ключицы — маленькую, тёмную, похожую на каплю засохшей смолы. Они смотрели друг на друга. Чонсон забыл, зачем пришёл. Язык прилип к нёбу. Пальцы онемели. Рики забыл, что хотел спросить. Рот открылся — и закрылся. Воздух застрял в горле. – Ты волшебник, – сказал Чонсон. Не вопрос. Голос низкий, с хрипотцой, как будто он не разговаривал несколько дней. – А ты… – Рики всмотрелся в бледную кожу, в тени под глазами, в жилы на шее — неподвижные, непульсирующие, как вены на мраморной статуе. – Ты не дышишь. – Я вампир. Тишина повисла между ними. Тяжёлая, влажная, как воздух перед грозой. – Ты пришёл меня убить? – голос Рики не дрогнул. Только кадык дёрнулся — один раз, едва заметно. – Я пришёл… – Чонсон замолчал. Провёл языком по губам. Потому что не знал. Потому что ноги принесли его сюда без спроса, без плана, без разрешения. Потому что запах этого парня разбирал его на атомы — молекула за молекулой, клетка за клеткой. И впервые за триста лет ему захотелось не пить. Смотреть. Просто смотреть — как светлые волосы падают на глаза, как родинка дёргается в такт сердцебиению, как рубашка сползает всё ниже, открывая ключицу. – Я пришёл посмотреть, – закончил он. Рики не закрыл дверь. Отступил на шаг. Плечом коснулся косяка. Рубашка соскользнула ещё ниже — теперь видна вся ключица, впадина у горла, начало грудины. Чонсон вошёл.

***

Они пили чай на кухне. Рики заварил имбирный — тёртый корень бросил в медный чайник, залил кипятком, добавил мёд. Пар поднялся над носиком — острый, согревающий, с горьковатым послевкусием. Чонсон держал кружку в ладонях. Не пил. Просто грел пальцы о горячую керамику. – Тебе нельзя, – заметил Рики, глядя, как пар оседает на бледной коже. – Нельзя. – Зачем взял? – Чтобы было чем занять руки. Рики посмотрел на его пальцы. Длинные, тонкие, с идеально гладкой кожей — без морщин, без царапин, без жизни. Ногти — бледно-голубые, как у мертвеца. – У тебя есть пульс? – спросил Рики. – Нет. – А сердце бьётся? Чонсон поднял взгляд. Глаза — чёрные, без бликов, как две дыры в пространстве. – Когда я рядом с тобой — да. Рики поперхнулся чаем. Горячая жидкость обожгла горло, пошла носом, защипала в ноздрях. Он закашлялся — громко, надсадно, с хрипом. Чонсон не двинулся с места. Просто смотрел, как Рики вытирает губы тыльной стороной ладони, как щёки краснеют от смущения, как на верхней губе остаётся капля мёда. – Твой запах, – сказал Чонсон. – Я пришёл с улицы, а он всё ещё во мне. В носу. Под языком. В лёгких, которые не дышат, но помнят. Сладкий. Терпкий. Как жимолость в июне. Рики покраснел ещё сильнее. Кровь прилила к щекам, к шее, к ушам — он чувствовал, как горят мочки, как пульсирует кожа под рубашкой. – Ты смущён, – заметил Чонсон. – Не смей это замечать. – Почему? – Потому что ты не человек. У тебя нет права читать мои реакции. Чонсон поставил кружку на стол. Медленно. Пальцы разжались по одному. Керамика стукнула о дерево — глухо, на низкой ноте. Он наклонился вперёд. Локти — на стол, пальцы — в замок. Близко. Так близко, что Рики видел трещинки на его губах — сухих, истончившихся, как пергамент. – Если бы я был человеком, я бы не пришёл. Я бы испугался. Я бы подумал, что парень в окне — это слишком красиво, чтобы быть настоящим. Слишком светло для моей темноты. Слишком тепло для моей кожи. Я бы прошёл мимо. Выпил кофе в круглосуточной закусочной. Лёг спать в своём склепе. И никогда бы не узнал, как пахнет имбирный чай в твоей кухне. Рики молчал. Пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели — но скальд помнит, что это клише, поэтому уточним: пальцы впились в керамику, ногти оставили на глазури микроскопические царапины. Чонсон встал. Обогнул стол. Медленно, как хищник, который не торопится. Остановился у плеча Рики — близко, почти вплотную, но не касаясь. Руки висели вдоль тела. Пальцы подрагивали — едва заметно, как струны после удара. – Могу я? – спросил Чонсон. Голос упал на полтона. Стал бархатным, почти неслышным. – Что именно? – Коснуться. Рики закрыл глаза. Свет за веками стал оранжевым — от лампы, от имбирного чая, от тепла, исходящего от тела Чонсона, хотя вампиры не излучают тепло. Это была иллюзия. Но Рики чувствовал. Чонсон провёл пальцем по плечу Рики — сквозь ткань рубашки, от шеи до локтя. Движение было медленным, почти торжественным. Палец скользил по хлопку, оставляя за собой холодную дорожку. Кожа под тканью покрылась мурашками — мелкими, частыми, как песок под ветром. Чонсон убрал руку. – Ты реален, – сказал он. – А ты? – Я не был реален триста лет. До этой минуты. Рики открыл глаза. Посмотрел на Чонсона снизу вверх. Шея вытянулась, открывая ямочку у горла — ту самую, где бился пульс. Чонсон смотрел на эту ямочку. Сглатывал — хотя ему нечего было глотать. В горле пересохло. Или наоборот — наполнилось слюной, горячей, липкой, незнакомой. – Тебе нужно уйти, – сказал Рики. – Не могу. – Почему? – Потому что если я уйду, то никогда не узнаю, как пахнет твоя кожа без рубашки.

***

Они переместились в гостиную. Рики включил лампу — магический светильник в виде стеклянного шара, внутри которого горел оранжевый уголь. Свет был тёплым, тягучим, как мёд. Он ложился на лица, на стены, на старую мебель красного дерева. Чонсон сел на диван — обитый бархатом, с продавленными подушками. Рики — напротив, в кресло. Спинка высокая, подлокотники широкие. Он поджал колени к груди, обхватил их руками. Рубашка сползла с правого плеча — окончательно. Теперь была видна вся ключица, плечо, начало груди. Чонсон смотрел на открытую кожу. На родинку выше ключицы — маленькую, тёмную, похожую на каплю. На то, как Рики кусает губу — нервно, неосознанно, до белых следов зубов. – Ты боишься меня? – спросил Чонсон. – Нет. – А чего боишься? Рики помолчал. Пальцы поглаживали колени — круговыми движениями, успокаивающими. В комнате было тихо. Только дождь за окном — медный, шуршащий, как шёлк. – Что ты уйдёшь, когда увидишь, какое у меня тело, – сказал Рики. Чонсон замер. Веки дрогнули. – Какое? Рики отвернулся к окну. На стекле оседала медная пыльца. Частицы света ползли вниз, оставляя за собой золотые дорожки. – Я волшебник. Мужчина. Но у меня есть… – он запнулся. Вдохнул. Выдохнул. – У меня есть вагина. Я родился с ней. Или магия сделала. Я не знаю. Не важно. Важно, что ты… – Что я? – голос Чонсона упал до шёпота. – Что ты уйдёшь. Или останешься, но будешь смотреть с жалостью. С брезгливостью. С холодом. Чонсон встал. Подошёл к креслу. Опустился на колени — медленно, как перед алтарём. Взял руки Рики. В свои. Холодными пальцами — в горячие, влажные, дрожащие. Не сильно. Нежно. Как держат птенца, который выпал из гнезда. – Я видел много тел, – сказал Чонсон. – За триста лет. Женских, мужских, ничьих. Тела в гробницах, тела на полях битв, тела в постелях, куда меня звали, чтобы я укусил. Я пил кровь из рук, из шей, из бёдер. Я не чувствовал ничего. Триста лет — пустота. Холод. Тишина. Он провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони Рики. Круговыми движениями. Медленно. – А сегодня я увидел парня в окне. Светлые волосы. Родинку над ключицей. Имбирный чай. И понял, что хочу не пить. Хочу быть рядом. Дышать твоим воздухом. Считать твои ресницы. Запоминать, как ты моргаешь. Рики смотрел в его глаза. В них не было бликов — чёрные, как две бездны. Но в безднах что-то мерцало. Слабо. Редко. Как далёкие звёзды. – Покажи мне своё тело, – сказал Чонсон. – Не потому, что я хочу его трахнуть. А потому что я хочу его знать. Каждую складку. Каждый изгиб. Каждое место, где ты прячешь стыд. Рики выдохнул. Длинно. Шумно. Расстегнул пуговицы на рубашке. Первую — пальцы скользнули по перламутру. Вторую — пуговица выскочила из петли с тихим щелчком. Третью. Четвёртую. Ткань разошлась, открывая грудь — бледную, с редкими веснушками на плечах, с тонкими голубыми венами под ключицами. Соски — розовые, напряжённые от холода, от страха, от близости. Ниже — живот, плоский, с полоской светлых волос от пупка вниз. Ниже — резинка мягких домашних штанов серого цвета. Чонсон не спешил. Смотрел. Запоминал каждую деталь: родинку на левом ребре, шрам на правом предплечье — остаток детской шалости, маленькую ямочку над тазовой костью. – Ты прекрасен, – сказал Чонсон. – Не ври. – Я не умею врать. Во мне нет крови для лжи. Только правда, которую я выбрал помнить. Рики снял рубашку. Ткань упала на пол — мягко, бесшумно. Остался в штанах. Ткань натянулась в паху — влажная, липкая, тёмная от проступившей влаги. Чонсон протянул руку. Коснулся живота — подушечками пальцев, холодными, как утренний камень. Провёл от пупка до резинки штанов. Кожа под пальцами покрылась мурашками — крупными, частыми, как рябь на воде. – Ты реагируешь на меня, – заметил Чонсон. – Ты холодный. Я чувствую каждый твой палец, как ледяную иглу. – Но ты не отодвигаешься. – Не хочу отодвигаться. Чонсон убрал руку. Помолчал. Дал Рики время. – Можно? – спросил он, касаясь резинки штанов. Палец скользнул под ткань — на сантиметр, не больше. Рики кивнул. Сердце колотилось так, что он слышал его в ушах — глухой, частый стук, как дождь по крыше. Чонсон стянул штаны. Медленно. Ткань ползла по бёдрам, по коленям, по голеням. За ними — трусы. Чёрные, простые, мокрые. Насквозь. Влажный звук — когда ткань отлипла от кожи — прозвучал в тишине как выстрел. Влага ударила в нос Чонсона. Сладкая, терпкая, живая. Не кровь. Не пот. Что-то среднее. Он закрыл глаза на секунду. Вдохнул. Глубоко, хотя лёгкие не работали. Открыл. Рики сжимал бёдра. Прятал вход. Стыдился. – Не надо, – сказал Чонсон. – Не прячь. Пожалуйста. Дай мне смотреть. – Стыдно. – При мне не стыдно. Я видел раны, которые не заживали десятилетиями. Видел гниющие плоти, разорванные животы, обугленные лица. Твоё тело — не стыд. Твоё тело — цветок. Рики рассмеялся. Нервно. Сквозь слёзы, которые навернулись, но не упали. – Никто не называл это цветком. – Значит, никто не смотрел правильно. Чонсон развёл его бёдра. Пальцы легли на внутреннюю сторону — нежно, без нажима. Мышцы сопротивлялись секунду — и сдались. Раскрылись. Вход блестел. Складки были набухшими, тёмно-розовыми, влажными. Клитор выглядывал из-под капюшона — маленький, напряжённый, пульсирующий в такт сердцу. Влага стекала по промежности, по бедру, на ткань кресла. Чонсон наклонился. Не поцеловал. Просто подышал — холодным дыханием на горячую плоть. Рики выгнулся. Всхлипнул. – Ты… Ты не можешь дышать. – Могу, если захочу. Сейчас я захотел. Чтобы ты чувствовал. Чтобы ты знал — я рядом. Чонсон лизнул. Один раз — кончиком языка, от входа до клитора. Влага обожгла губы. Сладкая. Тягучая. Солоноватая на послевкусии. С привкусом мёда и меди. Рики застонал. Громко. Открыто. Откинул голову на спинку кресла. Шея вытянулась, открывая пульсирующую жилку. Чонсон лизнул ещё раз. Круговыми движениями вокруг клитора. Язык скользил по влажным складкам, собирая влагу, размазывая её по губам, по подбородку. Рики вцепился пальцами в подлокотники. Ногти оставили следы на дереве. – Остановись, – выдохнул он. Чонсон замер. Поднял голову. – Передумал? – Нет. Хочу, чтобы первый раз ты вошёл в меня. Не пальцами. Не языком. Членом. Чонсон сглотнул. Пустое горло совершило бесполезное движение. – Ты уверен? – Более чем.

***

В спальне было темно. Луна висела в окне — не медная, как дождь, а белая, молочная, прохладная. Свет ложился на подушку, на простыни, на голую стену. Рики лежал на спине. Простыни сбились под ним — влажные от пота, от желания, от всего, что он копил годы. Ткань намокла, прилипла к пояснице, к ягодицам, к бёдрам. Чонсон навис сверху. Холодный. Тяжёлый. Прозрачный в лунном свете — кожа бледная, почти светящаяся. Вены на шее — тёмные, непульсирующие, как русла пересохших рек. – У меня есть… – начал Рики. Голос сел. Он облизнул губы. – В тумбочке. Презервативы. Чонсон замер. Бровь приподнялась — медленно, как крыло бабочки. – Зачем? – Чтобы защитить тебя. И себя. Я не знаю, передаётся ли магия через жидкости. И ты вампир. Я не знаю, как это работает. Я не хочу, чтобы ты заболел. Или я. Чонсон улыбнулся. Впервые за вечер. Грустно. Нежно. Уголки губ поднялись на миллиметр — и опустились. – Триста лет никто не предлагал мне защиту. Все хотели, чтобы я укусил. Чтобы я оставил след. Чтобы я сделал их бессмертными. А ты… – А я хочу, чтобы ты был рядом. Живым. Каким есть. Без проклятий. Без болезни. Без риска. Чонсон потянулся к тумбочке. Пальцы скользнули в ящик — нащупали квадратную упаковку. Поднёс к глазам. Фольга блеснула в лунном свете. Он разорвал упаковку зубами — аккуратно, уголком клыка. Латекс выскользнул — влажный, скользкий, пахнущий смазкой с приторно-сладким ароматом клубники. Чонсон надел его. Медленно. Резина обтянула член — туго, гладко, правильно. Латекс блестел в лунном свете, переливался как плёнка на воде. – Готов, – сказал он. – И я. Чонсон наклонился. Поцеловал Рики в живот — губами холодными, как мрамор в склепе. Выше — к груди, к соску, к ямочке над ключицей. Рики выдохнул — длинно, сквозь разомкнутые губы, с хрипотцой в конце. Чонсон коснулся входа. Не вошёл. Просто приставил головку — и замер. Чувствовал, как влага обволакивает латекс, как тепло просачивается сквозь тонкую резину, как смазка смешивается с естественной влажностью. Рики закусил губу. Складки пульсировали впустую — сжимались, разжимались, требовали наполнения. Клитор дёргался от каждого движения — от каждого едва заметного касания. – Не томи, – выдохнул Рики. Чонсон вошёл. На сантиметр. Задержался. Ещё на сантиметр. Внутри было туго, горячо, влажно — как в сердцевине цветка, который раскрывается слишком медленно. Стенки сжимались вокруг латекса, обхватывали его со всех сторон, как рука в перчатке. Рики выгнул шею. Откинул голову назад. Взгляд уплыл в потолок. Губы приоткрылись. Между ними блеснула влага — слюна, смешанная со слезами, которые навернулись от переполнения. Чонсон вошёл до конца. Опустился на локти. Лоб к лбу. Губы почти касаются губ. Дыхание — холодное на горячие губы. – Ты чувствуешь? – спросил он. Голос — низкий, вибрирующий, как струна. – Что именно? – Как латекс внутри. Он скользит иначе. Правильно. Рики моргнул. Медленно. Ресницы царапнули скулы Чонсона. – Чувствую. Ты – нет? – Я чувствую тебя. Твои стенки. Как они обхватывают. Как пульсируют. Как смазка течёт по резине. Чонсон начал двигаться. Медленно. Каждое движение — как волна, которая накатывает, замирает, отступает. Вход — глубокий, до основания, до того, как Рики выдыхает стоном. Выход — почти полный, до того, как стенки сжимаются впустую. Снова вход. Без рывков. Без спешки. Рики стонал низко, горлом — негромко, в такт толчкам. Каждый вход заставлял его хватать ртом воздух, каждый выход — выдыхать скулёжом. Ногти царапали простыни — не сильно, оставляя полосы на ткани. Луна переползла с подушки на стену. Полосы света скользнули по их телам: по бледной спине Чонсона, по влажному животу Рики, по месту, где их тела соединялись — обтянутое резиной, скользкое, влажное. Рики опустил руку вниз. Пальцы нашли клитор — набухший, скользкий, выскользнувший из капюшона. Круговое движение. Ещё одно. Надавил — не сильно, средне, в такт толчкам. Чонсон почувствовал, как стенки сжались вокруг него. Сильнее. Чаще. Пульсирующе. – Ты близко, – сказал он. – Да. – Тогда сейчас. Чонсон приподнялся. Взял Рики за бёдра — пальцами в кожу, не больно, просто держа, как держат хрупкое. Глубже. Чаще. Каждый толчок — до основания, до того, как тела сталкиваются с влажным шлепком. Рики кончил. Тихо. Тело сломалось — вся грудная клетка, весь позвоночник, вся влажность, которая была в нём. Волна прошла от копчика до макушки, выгнула спину дугой, бросила голову в подушку. Стенки сжались вокруг члена Чонсона — сильно, пульсирующе, долго. Рики чувствовал каждое сокращение, каждую волну удовольствия, которая прокатывалась от клитора до груди, от груди до горла. Чонсон ждал. Не двигался. Дал Рики выдохнуть. Дал схлынуть. Потом кончил сам — глубоко, в резину, без страха, без последствий. Толчками — первый, самый сильный, второй, третий. Упал рядом. Не выходя. Остался внутри — тяжёлый, усталый, первый раз за триста лет живой. Они лежали. Не двигались. Рики чувствовал, как латекс скользит внутри — гладко, безопасно, правильно. Как влага стекает по бёдрам на простыни. Как сердце постепенно замедляется. Рики повернул голову. Посмотрел на Чонсона. На бледную кожу, на тени под глазами, на губы, которые чуть приоткрылись. – У тебя есть пульс? – спросил он. – Нет. – А сердце? Чонсон положил ладонь Рики себе на грудь. Туда, где под рёбрами, под бледной кожей, под венами что-то билось. – Сейчас — да. Стучит. Как часы, которые завели после трёхсот лет простоя. Рики улыбнулся. Придвинулся ближе. Впустил холодные руки под одеяло, прижался грудью к груди. Там, внутри, что-то билось. Слабо. Редко. Неправильно. Но билось.

***

Они лежали в темноте. Чонсон на боку, Рики — в кольце его рук, спиной к груди. Чонсон не дышал. Рики дышал за двоих — глубоко, мерно, в такт сердцу. – Чонсон? – М? – Ты останешься до утра? – Ты хочешь? – Я хочу, чтобы, когда проснусь, ты был здесь. Чонсон поцеловал его в макушку. Губы — холодные, но нежные. Пахло имбирём, потом, латексом и чем-то сладким — жимолостью. – Я не сплю. Я буду смотреть на тебя. Считать твои ресницы — на левом глазу их на три больше, чем на правом. Запоминать, как ты моргаешь во сне — иногда быстро, иногда медленно, в такт снам. – Это не жутко? – Это единственное, что не жутко за триста лет. Рики улыбнулся. Закрыл глаза. Через минуту он спал. Дыхание стало ровным. Ресницы перестали подрагивать. Губы разомкнулись — между ними блеснула слюна. Чонсон лежал рядом, не двигаясь. Смотрел на светлые волосы, разметанные по подушке. На родинку на плече — ту самую, которую заметил в дверях. На влажный след на простыне — там, где их тела соприкасались. Вспомнил, как пахнет жимолость. Триста лет не мог вспомнить. А сейчас — вспомнил. Так пахли волосы Рики. Сладко. Терпко. Как лето, которого у Чонсона никогда не было. Он закрыл глаза. Не спал. Просто был.

***