Обмен

Это случилось после многих дней, как Арлекин познакомился с Эром. Арлекина одолевало жуткое чувство собственничества, особенно тогда, когда Пьеро подходил к его лучику солнца в кромешной тьме. И этот день не стал исключением, Пьеро внаглую на глазах Арлекина обхватил своими большими руками талию парня, притягивая его к себе, сам же утыкаясь маской в изгиб шеи, заставляя Арлекина сжать челюсть и шумно вздохнуть. Эр стоял, не понимая, что происходит, два шута, которые боролись за его внимание и действия Пьеро заставляли его смущаться, краснеть как школьнику на первом свидании. Пару мгновений, Арлекин заметил, как Пьеро открыл пасть, что бы вцепиться в шею парня, на что зеленый шут быстро реагирует и оказавшись рядом, вырывает эра из чужих лап и прижимает к себе, прикрывая парня своим плащом. Маска на лице арлекина не показывала эмоций, лишь глаза опасно сверкнули, устремившись в чужие глаза красного шута. — Ты что творишь, идиот! — Рука Арлекина прижала голову эра к своей груди, пряча от взгляда Пьеро. Красный шут ухмыляется и подходит ближе, протягивая руку к парню, но ее сразу же ударяет Арлекин. — Не тронь. — конфликт между двумя шутами готов было начаться, но Эр, который был в ступоре, очнулся и резко оттолкнул от себя Арлекина, что вызвало у него ощущение будто от него оторвали кусок плоти. — Я вам не зверушка какая-то! — повышеным тоном сказал Эр, тут же отходя от обоих шутов. — Я ухожу, и так задержался из-за ваших игр. — Пьеро не разговаривал на публике, по этому лишь хищно прищурил глаза, провожая Эра взглядом, а после посмотрел на Арлекина. Тот стоял сжав кулаки, мгновение и Пьеро хавают за руку и тянут в переулок. — Ты идиот! Что ты делаешь? Зачем ты пытаешься специально вывести меня из себя, придурка кусок! — Пьеро натягивает улыбку и отвечает хриплым от молчания голосом. — Потому что мне нравится смотреть, как твой обожаемый кусок еды краснеет не от твоих же касаний.. представь, как ему будет противно, узная он, что ты им буквально одержим? Я бы посмотрел на его богатую реакцию на вечно спокойном лице.. — как только Пьеро договорил, его схватил за грудки Арлекин и прижал к стене, взгляд был убийственный, а голос опасно приобрел нотки злобы. — Только попробуй ему сказать, чертова молчаливая псина! — Пьеро ухмыльнулся вновь, отворачивая голову и поднимая руки в жесте «я сдаюсь» — Отпусти, — голос Пьеро оставался всё таким же хриплым, почти ласковым, словно происходящее его забавляло. — Ты сейчас похож на бешеного пса, Арлекин. Такой милый. Арлекин лишь сильнее сжал пальцы на груди соперника, ткань костюма жалобно затрещала. В груди клокотало что-то тёмное, липкое — это чувство собственничества разрасталось, заполняя каждую клетку. — Ты не понимаешь, — процедил Арлекин сквозь зубы. — Он не для таких, как ты. Не для твоих грязных игр. — О, я всё понимаю, — Пьеро медленно повернул голову обратно, и даже сквозь маску было видно, как хищно блестят его глаза. — Ты боишься, что он предпочтёт меня. Что твоему «лучику» будет интереснее с тем, кто не прячет лицо за фарфором. Арлекин дёрнулся, словно от пощёчины. На мгновение его хватка ослабла, и Пьеро тут же этим воспользовался — резко перехватил инициативу, толкнув зелёного шута в противоположную стену. Теперь уже красный нависал сверху, одной рукой удерживая запястья Арлекина над головой. — Трепещи, — прошептал Пьеро почти в самую маску. — Твой Эр убежал. Он не хочет быть твоей вещью. А ты именно вещью его и сделал. Задушил своей одержимостью. — Заткнись, — голос Арлекина дрогнул впервые за всё время. — А что потом? — продолжал Пьеро, не обращая внимания. — Когда он узнает, сколько ночей ты простоял под его окнами? Сколько раз пробирался в его комнату, чтобы просто смотреть, как он спит? — Откуда ты... — выдохнул Арлекин, и в его голосе вместо злобы вдруг проступил ужас. Пьеро отстранился, поправляя свой воротник. В переулке повисла тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием зелёного шута. — Я много чего знаю, — тихо сказал Пьеро, разворачиваясь к выходу. — И если ты не хочешь, чтобы твой драгоценный Эр узнал правду о том, какой ты на самом деле... советую играть по моим правилам. Он почти скрылся в полумраке улицы, когда Арлекин нашёл в себе силы выкрикнуть: — Зачем тебе это?! Красный шут не обернулся. — Потому что скучно, — донеслось в ответ. — А вы двое — единственное развлечение в этой дыре. Арлекин остался стоять, прижимаясь спиной к холодной стене. Где-то далеко, за поворотом, хлопнула дверь — и он не мог понять, был ли это уход Эра или возвращение Пьеро. Собственное сердце билось где-то в горле, и впервые за долгое время Арлекин почувствовал не жажду обладания, а холодный, липкий страх. А вдруг Пьеро прав? И он действительно превратил своего «лучика» в клетку? Эр шёл по пустынной ночной улице, сжимая в кармане пальцы в кулаки. В ушах всё ещё звенели голоса — хриплый шёпот Пьеро и сдавленная ярость Арлекина. Он не обернулся ни разу, хотя спиной чувствовал чужой взгляд. Или два чужих взгляда. — Идиоты, — прошептал он себе под нос, ускоряя шаг. В груди саднило — не физически, а как-то по-другому. Будто от него действительно оторвали кусок. Он не зверушка. Не игрушка. Не вещь, которую можно перетягивать, как канат на ярмарочном представлении. Завернув за угол, Эр остановился у фонаря, прислонился лбом к холодному металлу. Закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояла картина: Арлекин прижимает его к себе, укрывая плащом, а сам дрожит от едва сдерживаемой ярости. А потом — Пьеро, который смотрел так, словно раздевал взглядом. От воспоминания Эр поёжился. — Стой, — раздалось за спиной. Голос он узнал сразу — низкий, вибрирующий, с хрипотцой. Не Арлекин. Другой. — Я сказал — уйди, — бросил Эр, не оборачиваясь. — Хватит на сегодня игр. — Это не игра, — Пьеро вышел из тени, остановился в паре шагов. Без своей обычной ухмылки — маска казалась мрачной, почти траурной. — С ним нужно что-то делать. Эр наконец повернулся, вглядываясь в красные глаза за белым фарфором. — С кем — с ним? Или со мной? — С ним, — Пьеро сделал шаг ближе. Эр не отступил, хотя внутри всё сжалось. — Он сходит с ума, если ты не рядом. Ты это видел. Он готов убить меня за то, что я просто посмотрел в твою сторону. — Ты тоже не святой, — тихо сказал Эр. — Ты делаешь это специально. Играешь с ним. И со мной. Пьеро молчал долго — так долго, что Эр уже решил, что красный шут вернулся к своему обычному немому состоянию. Но тот вдруг поднял руку и медленно, почти осторожно снял маску. Под ней оказалось бледное, измождённое лицо с глубокими тенями под глазами и тонкими, плотно сжатыми губами. Эр впервые видел его без маски — и на секунду потерял дар речи. — Да, — прошептал Пьеро, и в его голосе не осталось ни насмешки, ни напускного спокойствия. — Я делаю это специально. Потому что если он не перестанет душить тебя своей одержимостью... ты сбежишь. — С чего ты взял? — выдохнул Эр. Пьеро усмехнулся уголком губ, но улыбка вышла грустной. — Потому что я смотрел, как он исчезает. И как ты краснеешь не от него, а от моего внимания. Это не про меня, Эр. Это про то, что тебе страшно от того, какой он с тобой. А со мной ты хоть на минуту чувствуешь себя свободным. Эр не нашёлся, что ответить. Пьеро медленно надел маску обратно, пряча лицо за привычным фарфором. — Я не хочу его победы. И не хочу твоей боли, — голос снова стал хриплым, безжизненным. — Но если продолжится так, как сейчас... ты просто исчезнешь. И он не переживёт этого. Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа. Эр остался стоять под фонарём, чувствуя, как внутри поднимается что-то тяжёлое, мутное — не страх, не злость, а странная, щемящая жалость к обоим. К одному — который душит. Ко второму — который провоцирует, чтобы спасти. — Чёртовы клоуны, — прошептал Эр в пустоту и, обхватив себя за плечи, побрёл домой. А в переулке, за углом, всё ещё стоял Арлекин, прижавшись спиной к стене, и смотрел на удаляющуюся фигуру. В его руке, сжатой в кулак, хрустнул край собственного плаща. — Ты не имел права, — прошептал он, обращаясь к ушедшему Пьеро. — Показывать ему своё лицо. Только не ты. Он сполз по стене вниз, пряча лицо в ладонях. — Только не мне вслед. Эр не спал. Он сидел на подоконнике своей маленькой комнаты, прижав колени к груди, и смотрел в ночное окно. За стеклом качались деревья, луна пряталась за рваными облаками, а в голове всё ещё звучал чужой шёпот. Слишком много для одной ночи. Слишком много для одного человека. Стук в дверь раздался далеко за полночь. Три удара — коротких, почти робких. Не похоже на Пьеро — тот не стучался бы вовсе. И не похоже на Арлекина — тот предпочитал появляться неслышно, как тень. Эр спрыгнул с подоконника, босиком прошлёпал к двери. В груди неприятно ёкнуло, когда он приоткрыл щёлку. На пороге стоял Арлекин. Без своей обычной выправки — плечи поникли, зелёный плащ наброшен кое-как, маска сидела криво, а из-под неё виднелась бледная полоска подбородка. — Что тебе нужно? — голос Эра прозвучал глуше, чем хотелось бы. Устало. Арлекин молчал. Простоял так несколько долгих секунд — Эр почти собрался закрыть дверь, когда зелёный шут вдруг опустился на колени. Прямо на холодный каменный пол коридора. — Прости, — выдохнул Арлекин. Голос дрожал — Эр никогда не слышал его таким. — Прости меня, Эр. Я... я знаю, что я делаю больно. Знаю, что душат. Знаю, что ты не моя вещь. Эр замер, вцепившись пальцами в дверной косяк. — Встань, — сказал он тихо. — Не надо так. — Надо, — Арлекин поднял голову, и сквозь прорези маски Эр увидел глаза — покрасневшие, влажные. — Если я не сделаю это сейчас... я никогда не смогу сказать. Пьеро прав. Я одержим. Я слежу за тобой, я считаю твои вздохи, я ненавижу всех, кто смотрит в твою сторону. И это... это не любовь, да? Вопрос повис в воздухе — тяжёлый, как мокрый плащ. Эр медленно опустился на корточки, оказавшись с Арлекином почти на одном уровне. Протянул руку — и осторожно коснулся пальцами края чужой маски. — Сними, — попросил он тихо. — Пожалуйста. Арлекин вздрогнул, словно его ударили, но послушался. Стянул маску дрожащими руками — и Эр впервые увидел его лицо. Не таким, как у Пьеро — не бледным и измождённым. Нет, лицо Арлекина оказалось молодым, почти мальчишеским, с острыми скулами и ямочкой на подбородке. Но глаза... Глаза были старыми. Уставшими. Полными такого отчаяния, что у Эра перехватило дыхание. — Я не знаю, как иначе, — прошептал Арлекин, и слеза скатилась по его щеке. — Я никогда никого так... Я не умею любить нормально. Я умею только держать и не отпускать. Эр смотрел на него, чувствуя, как тает внутри последнее раздражение. Как на его место приходит что-то другое — тёплое, щемящее, пугающее своей глубиной. — Глупый, — выдохнул он и, не думая, потянулся вперёд, прижимаясь губами к чужому лбу. — Глупый клоун. Любовь — это не клетка. Это когда рядом дышится легче, а не тяжелее. Арлекин всхлипнул — нелепо, по-детски, и уткнулся лицом в колени Эра, обхватив его за талию так крепко, будто боялся, что тот исчезнет. — Научи меня, — глухо попросил он. — Научи меня дышать рядом с тобой, а не задыхаться. Эр запустил пальцы в чужие волосы — мягкие, спутанные. Провёл по затылку, по шее, чувствуя, как дрожит под ладонями чужое тело. — Останься сегодня, — сказал он не своим — каким-то удивительно спокойным голосом. — Не как собственность. Не как вещь. Просто... останься. Мы будем просто сидеть рядом. И ты попробуешь не душить. Арлекин поднял на него мокрые глаза — и слабо, неуверенно улыбнулся. — Я попробую. Они так и сидели в дверном проёме — двое посреди ночи, пока луна снова не выглянула из-за облаков. А внизу, на улице, у кованого фонаря стоял Пьеро, глядя на светящееся окно, и медленно, впервые за много лет, позволял себе просто дышать. Без игр. Без провокаций. Без масок. — Хоть кому-то из нас повезло, — прошептал он тишине и, поправив воротник, растворился в ночном переулке. --- Прошло три недели. Три недели, как Эр впустил Арлекина в свою жизнь не на одну ночь, а на постоянной основе. Ключи от квартиры теперь висели на поясе у зелёного шута — тяжёлые, холодные, непривычные. Арлекин ловил себя на том, что просто сжимает их в кулаке, когда Эра нет рядом. Просто чтобы чувствовать. Поначалу всё было почти хорошо. Арлекин старался — правда старался. Не следил за каждым шагом, не перехватывал запястья, когда Эр слишком долго говорил с кем-то на улице. Он научился отходить на шаг, давать пространство, дышать. Но старые привычки умирают с хрипом. — Ты снова это делаешь, — сказал Эр однажды вечером, стоя у окна. Голос у него был ровный, но Арлекин уже научился различать оттенки. Сейчас там звенела усталость. — Что именно? — Арлекин замер с книгой в руках, хотя не читал ни строчки уже полчаса. — Смотришь. Ты всегда на меня смотришь. Даже когда я отвернут. Я чувствую твой взгляд, Арлекин. Он тяжёлый. Он… давит. Арлекин опустил книгу. Хотел сказать что-то оправдательное — «я просто любуюсь», «ты красивый», — но осекся. Потому что это была неправда. Он не любовался. Он проверял. Всё ещё проверял — не исчез ли Эр, не растаял ли, не оказался ли сном. — Прости, — выдохнул он вместо оправданий. — Не говори «прости», если не знаешь, как исправить, — Эр повернулся к нему, и в его глазах горело что-то тяжёлое. Не злость. Разочарование. Это было страшнее. --- Проблемы накапливались, как пыль за шкафом — незаметно, но неумолимо. Арлекин не умел говорить. Совсем. Не о том, что болит. Он мог часами сидеть молча, перебирая в голове слова, но так и не выталкивать их наружу. Эр поначалу терпел — думал, это стеснительность, неловкость. Но потом понял: Арлекин боится. Боится сказать что-то не то, спугнуть, разрушить хрупкий мир, который они построили. Вот только молчание разрушало не медленнее. — Ты можешь просто сказать мне, что чувствуешь? — спросил Эр как-то ночью, когда они лежали в постели, но не касались друг друга. Арлекин застыл на краю матраса, как натянутая струна. — Чувствую, — глухо ответил он. — Что именно? — Слишком много. И замолчал снова. Эр отвернулся к стене, чувствуя, как в груди разрастается холод. Он не просил идеальной любви. Он просил понятности. Хотя бы капельку. --- Первая серьёзная ссора случилась из-за пустяка. Эр задержался на работе — на два часа, не предупредив. Телефон разрядился, он и не заметил. А когда вернулся домой, Арлекин стоял в прихожей. Бледный, с безумными глазами, в пальцах — смятая записка, которую он комкал и разглаживал снова и снова. — Где ты был? — голос чужим, скрежещущим. — На работе, чёрт возьми! — Эр устало стянул ботинки. — Телефон сел. Я не обязан отчитываться каждую минуту. — Не обязан, — Арлекин шагнул к нему, и в этом шаге было что-то хищное. — Но мог бы подумать. Я тут… я думал, ты не вернёшься. Думал, всё. Решил, что я слишком много для тебя. — Потому что это правда? — Эр поднял голову, и в его глазах блеснули слёзы злости. — Ты слишком много, Арлекин! Ты заполняешь собой всё. Я не могу дышать, когда ты рядом, и не могу дышать, когда тебя нет. Это не любовь, это зависимость! В комнате повисла тишина. Арлекин сделал шаг назад, как от удара. Его лицо — то самое, без маски, — исказилось. Не в гневе. В боли. — Значит, зависимость, — повторил он тихо. — Я для тебя — зависимость. — Я не так… — Именно так. — Арлекин развернулся и вышел в коридор. Эр услышал, как звякнули ключи — его ключи — и хлопнула входная дверь. Не сильно. Почти бережно. Но от этого бережного хлопка у Эра подкосились ноги, и он сполз по стене на пол, закрывая лицо руками. --- Арлекин вернулся через три часа. Эр не спал — сидел на том же месте, в прихожей, обхватив колени. Не смотрел на дверь. Боялся, что если посмотрит — её там не окажется. — Я принёс хлеб, — сказал Арлекин с порога. Голос севший, будто он всё это время кричал. Или плакал. — Твой вчерашний уже чёрствый. Эр поднял голову. Арлекин стоял, переминаясь с ноги на ногу, и в руках у него действительно был свежий батон. И ещё — маленький букет полевых цветов. Криво перевязанный бечёвкой. — Я не умею, — сказал шут глухо. — Я не умею любить так, чтобы не больно. Я умею только — всё или ничего. Но я… я пытаюсь. Правда пытаюсь. Просто у меня получается плохо. Эр смотрел на цветы. На хлеб. На лицо человека, который убивал, врал, играл — а сейчас стоял перед ним, как провинившийся щенок, и ждал приговора. — Иди сюда, — сказал Эр охрипшим голосом. Арлекин шагнул. Потом ещё один. А потом упал на колени перед сидящим Эром и уткнулся лицом ему в плечо, неловко прижимая к спине батон. Цветы хрустнули, зажатые между ними. — Если ты уйдёшь, — прошептал Арлекин в воротник чужой рубашки, — я не выживу. — А если ты не перестанешь душить — не выживу я, — так же тихо ответил Эр, обнимая его за шею. — Мы оба не выживем. Так что давай учиться. Вместе. Без «всё или ничего». С хлебом и цветами. Арлекин замер. Потом медленно, неуклюже кивнул. — С хлебом, — повторил он, и в голосе мелькнуло что-то похожее на смех. — И цветами. Цветы, конечно, завяли через два дня. Но хлеб они съели вдвоём, сидя на кухне, и Арлекин впервые за долгое время не следил за каждым движением Эра. Он просто был рядом. Пока — просто рядом. --- А через неделю случился рецидив. Эр возвращался из магазина и на углу столкнулся с Пьеро. Красный шут шёл без маски — хмурый, сосредоточенный, но при виде Эра его лицо неожиданно смягчилось. — Живой ещё? — спросил Пьеро хрипло. — А то твой ревнивец, я смотрю, совсем берега потерял. — Учимся доверию, — сухо ответил Эр. — Без толку, — покачал головой Пьеро. — Такие, как он, не меняются. Только хуже становится. Он не дотрагивался до Эра, не делал ничего двусмысленного. Просто стоял напротив — усталый, с тенью под глазами. Но этого хватило. Из-за угла вынырнул Арлекин. Глаза — бешеные, дыхание — рваное. В руке — тот самый нож, которым он резал хлеб утром. — Я же просил, — прошипел Арлекин, глядя на Пьеро, но пальцы его сжимали рукоятку так, что побелели костяшки. — Не подходи к нему. — Арлекин, — Эр шагнул между ними, подняв руки. — Спокойно. Мы просто разговаривали. — Разговаривали? Он смотрел на тебя. Я видел. — А я вижу, что ты сейчас всё испортишь, — голос Эра стал жёстким. — Положи нож. Немедленно. Арлекин не слушал. Он смотрел на Пьеро — и в этом взгляде было всё: ненависть, страх потерять, животная ярость собственника. Пьеро не двинулся с места. Только склонил голову набок, изучая Арлекина, как клоуны изучают публику перед представлением. — Отойди, Эр, — тихо сказал Пьеро. — Не лезь в собачьи разборки. — Я не собака! — рявкнул Арлекин, но этот крик прозвучал как-то… жалко. Отчаянно. Эр вдруг шагнул вперёд — и влепил Арлекину пощёчину. Не сильно. Но звонко. — Очнись, — сказал Эр, глядя прямо в безумные глаза. — Ты не зверь. Ты человек. И я здесь. Я никуда не ушёл. Я стою перед тобой. А ты стоишь с ножом из-за того, что кто-то на меня посмотрел. Это не защита, Арлекин. Это безумие. Нож выпал из ослабевших пальцев. Звякнул об асфальт. Арлекин смотрел на свои пустые руки — и по его щеке, по свежему красному следу от пощёчины, скатилась слеза. — Прости, — прошептал он. — Я… я сломался. Всего на секунду. Я просто… — Ты испугался, — мягко закончил Эр. И шагнул ближе, прижимая дрожащего шута к себе, прямо при Пьеро. — Испугался, что я выберу его. Или кого-то ещё. Но я здесь выбираю тебя. Каждый день. Но если ты не перестанешь хвататься за нож, мне придётся выбирать жизнь. Пьеро смотрел на эту сцену с непроницаемым лицом. Потом медленно развернулся и ушёл, не сказав ни слова. Арлекин плакал на плече у Эра — громко, некрасиво, сотрясаясь всем телом. А Эр гладил его по голове и думал о том, что любовь — это не только цветы и хлеб. Это ещё и пощёчины. И выбор. И каждый день — «я выбираю тебя» снова и снова. — Мы справимся, — сказал он в чужую макушку. — Но тебе нужна помощь, Арлекин. Не только я. Что-то ещё. Психиатр, тренировки, молитвы — не знаю. Но так нельзя. Арлекин поднял на него покрасневшие глаза. — Останешься со мной? Пока я… пока я буду искать эту помощь? Эр посмотрел на него долгим взглядом. — Останусь. Но если ты снова возьмёшь нож из-за чужого взгляда — я уйду. Не сразу. Но уйду. Потому что я хочу любить, а не выживать. Арлекин кивнул. И сжал руку Эра так сильно, будто от этого зависела его жизнь. Она, возможно, и зависела. Но это уже была не любовь-клетка. Это была любовь-вызов. И Арлекин принял его. Время лечит. Иногда — правда. Прошло полгода. Полгода, как Арлекин впервые переступил порог кабинета человека в очках с толстыми стёклами, который не боялся его взгляда и задавал неудобные вопросы. Полгода таблеток, разговоров, срывов и маленьких побед. Полгода, как Эр не ушёл — хотя иногда, по ночам, Арлекин просыпался в холодном поту от снов, где Эр хлопал дверью навсегда. Но эти сны становились всё реже. — Ты сегодня тихий, — Эр опустился на диван рядом, положил голову на плечо Арлекину. За окном моросило — тот самый серый дождь, от которого хотелось закутаться в плед и никуда не выходить. — Думаю, — ответил Арлекин, автоматически начиная перебирать чужие волосы. Этот жест давно стал привычным — Эр мурлыкал от него, как сытый кот. — О чём? — О том, что я, кажется, впервые не боюсь, — тихо сказал Арлекин. — Сейчас. В эту минуту. Ты рядом, я рядом. Никто не держит нож. Никто не считает твои вздохи. — А что ты делаешь? — в голосе Эра скользнула лёгкая усмешка. — Считаю твои ресницы, — серьёзно ответил Арлекин. — Это другое. Эр рассмеялся — тем смехом, который Арлекин полюбил больше всего на свете. Не наигранным, не вежливым. Настоящим, хрустальным, каким смеются только дома, в безопасности. — Ты невыносим, — сказал Эр, поднимая голову и заглядывая в чужие глаза. Под ними больше не было чёрных теней — или почти не было. Арлекин наконец-то спал по ночам. Иногда — даже без кошмаров. — А ты мой, — ответил Арлекин и сам удивился, как легко это прозвучало. Без надрыва. Без собственнического скрежета. Просто — факт. Эр прищурился, словно проверяя его на честность, потом медленно потянулся и поцеловал — мягко, как делал всегда, когда хотел показать, что никуда не уходит. Арлекин ответил. Раньше его поцелуи были жадными, почти хищными — он боялся упустить, недополучить. Сейчас он научился целовать нежно. Без страха, что это в последний раз. — Я люблю тебя, — выдохнул Арлекин в чужие губы. Раньше эти слова застревали в горле — слишком страшно было произнести их вслух. Слишком уязвимо. Слишком похоже на признание собственной слабости. Теперь он говорил их каждый день. Не потому, что обязан. А потому, что они сами вырывались наружу. — Я знаю, — улыбнулся Эр, касаясь носом его щеки. — И я тебя люблю. Даже когда ты утром ворчишь, потому что я украл одеяло. — Ты всегда его крадёшь, — проворчал Арлекин без злости. — А ты всегда возвращаешь. Идеальная система. Они замолчали. Дождь барабанил по подоконнику, завывал ветер, а внутри было тепло и сухо. Арлекин накрыл их обоих пледом — тем самым, клетчатым, который Эр купил на распродаже и который Арлекин поначалу ненавидел за уродливый узор. А потом привык. И полюбил. Как всё, что связано с Эром. — Арлекин, — Эр вдруг зашевелился, зарылся носом ему в шею, дыша теплом. — Я хочу, чтобы мы куда-нибудь поехали. Вдвоём. На море. Или в горы. Туда, где нет никого, кроме нас. — Боишься, что я зарежу кого-нибудь на пляже? — хмыкнул Арлекин. — Нет, — серьёзно ответил Эр. — Боюсь, что ты будешь слишком красивым в плавках, и я не смогу сдерживаться. Арлекин моргнул. Потом расхохотался — громко, свободно, так, что эхо разнеслось по маленькой квартире. Эр улыбался, глядя на него снизу вверх, и думал о том, как же долго он ждал этого смеха. Настоящего. Без надрыва. — Ты — идиот, — отсмеявшись, сказал Арлекин, проводя большим пальцем по чужой щеке. — Самый лучший идиот в моей жизни. — Это я знаю, — Эр поцеловал подушечку его пальца. — И всё равно ты меня выбрал. — Каждый день, — кивнул Арлекин, и его глаза вдруг стали влажными, но не от боли. От чего-то другого — тёплого, огромного, что не влезало в грудь. — Каждый чёртов день выбираю. И буду выбирать. Эр привстал на локтях, посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом тихо сказал: — Тогда не тяни. Сделай предложение уже, дурак. Арлекин замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. — Что? — Ты слышал, — Эр говорил ровно, но уши у него покраснели — это было единственное, что выдавало его волнение. — Я не вещь. И не зверушка. Но я хочу быть твоим. Официально. Со штампами и дурацкими кольцами. Если ты, конечно, не передумал. Арлекин смотрел на него и не верил. Не мог поверить — этот человек, который полгода назад кричал, что задыхается рядом, теперь сам просил навсегда. — У меня нет кольца, — выговорил Арлекин севшим голосом. — Вот идиот, — Эр полез в карман своих штанов, которые валялись на полу, и извлёк оттуда два тонких серебряных кольца. Самые простые, без камней, но на внутренней стороне у каждого была выгравирована крошечная маска — зелёная на одном, красная на другом. — Думал, ты первый не решишься. Пришлось самому. Арлекин смотрел на кольца, потом на Эра, потом снова на кольца. В голове шумело, как в день их первой встречи — только тогда это был страх, а сейчас… сейчас он не знал слова для того, что чувствовал. — Ты… ты купил их? Когда? — Три месяца назад, — Эр покраснел ещё сильнее. — Ждал, когда ты скажешь. Но ты всё молчал и молчал. Думал, может, не хочешь? — Не хочу? — Арлекин вдруг рассмеялся сквозь слёзы — которые всё-таки потекли, горячие, нелепые. — Я каждое утро просыпаюсь и боюсь, что ты исчезнешь. Я хочу этого больше, чем дышать. Он выхватил из чужих рук одно из колец — с зелёной маской — и дрожащими пальцами надел на безымянный палец Эра. Потом протянул свою руку. Эр медленно, с торжественной серьёзностью надел на него второе кольцо — с красным узором. — Ты теперь мой, — прошептал Эр. — А ты — мой, — ответил Арлекин, и в его голосе не было ни хватки, ни одержимости. Только тихая, глубокая нежность. — Но не вещь. Не собственность. Просто… мой человек. — Лучшая формулировка, — кивнул Эр. Они лежали под дурацким клетчатым пледом, переплетя пальцы, и смотрели на кольца, которые поймали тусклый свет дождливого дня. — Арлекин? — Мм? — Ты плачешь. — А ты нет. — Я мужчина, я не плачу. — Ты врешь. У тебя глаза мокрые. — Это дождь. — Мы в комнате. — Дождь везде, где есть ты. Арлекин притянул его ближе и поцеловал — долго, медленно, вкладывая в этот поцелуй всё, чему научился за полгода. Не брать. Не требовать. Дарить. Эр выдохнул в его губы что-то неразборчивое, и Арлекин вдруг понял — он наконец-то дома. Не в квартире. Не в теле. А в этом — в тёплом, зыбком, ненадёжном человеческом счастье. — Свадьбу сыграем весной, — сказал Эр, когда они оторвались друг от друга. — На улице. Чтобы было много цветов. — А если пойдёт дождь? — Значит, нам повезло. Дождь — это я. Арлекин улыбнулся, утыкаясь носом в чужую макушку. — Тогда пусть идёт вечно. За окном моросило. На пальцах поблёскивали кольца. Плед с уродливым узором сбился куда-то в сторону, но никто не хотел его поправлять — слишком хорошо было просто лежать, чувствуя, как бьётся чужое сердце в такт собственному. — Эр? — Мм? — Спасибо, что не ушёл. Эр помолчал. Потом поднял голову и посмотрел прямо в глаза — серьёзно, без улыбки. — Я никогда не уйду. Я тебе обещаю. Но если ты снова начнёшь меня душить — я буду бить. Словом. Или подушкой. — Идёт, — рассмеялся Арлекин. — И таблетки не забывай. — Идёт. — И готовить научись, потому что твои яйца всмятку — это преступление против человечества. — Эр. — Что? — Заткнись и дай я тебя обниму. Эр заткнулся. И дал. И это было лучшее «да» в их жизни.