Война не щадила нас...

1941 год. Утро. Все люди, да и весь народ СССР услышали оповещение, что началась война. Всех парней, а в том числе и меня призывали на фронт. Немцы напали без предупреждения... А вообще, приехал в Россию я недавно, всего-то год назад. Я с Японии, но мой друг, Коля (который и заставил переехать), мечтал познакомить меня с его знакомым. Но его мы пока не нашли, а вот война долго не стала ждать. Я пошёл на фронт один. Колю не взяли только потому, что состояние здоровья у него не лучшее. Да и проблемы с психикой тоже не пропустили (ладно, на самом деле это я уговорил , чтоб его не взяли. Слишком испугался за него). Ну, а мне... Мне терять нечего. Мне всё равно, выживу я или нет. Я никогда не стремился жить, а если сделать вид, что «случайно» попал под пулю... Очень даже хорошо. Особенно, если без боли. Вдвойне приятно. Стоя на вокзале с небольшим мешком, я твёрдо смотрел на своего друга. Он улыбался, но под его улыбкой хранится боль и страх за меня. Я хотел сказать что-то в поддержку, но меня прижали к себе. Коля был чуть выше меня, но не намного. И я удивился, насколько я согнулся, чтоб прижимать голову к его плечу. А потом я услышал дрожащий голос и почувствовал маленькие капельки на своей макушке. : — Пообещай, что не умрёшь. Когда война закончится, я познакомлю тебя со своим другом, и ты не будешь одинок. Обещаю. А ты обещай, что не умрёшь. Пожалуйста. Я молчал. Нет, он не знал о моей тяге к смерти, не знал о моей боли и страданиях. Я мог бы с радостью щас пообещать ему и уйти со спокойной душой, но язык не повернулся это сделать. «Прости Коль, я не выполню твою просьбу» хотел сказать, но не сказал. Я чувствовал, как Гоголь сдерживал крик. Крик не безумца. Крик переживания. И взяв одной рукой его плечо, отстраняясь и твёрдо смотря в гетерохромные глаза, я сказал: — Я не умру. Обещаю, я не умру. И не врал. Я буду стараться выжить ради него, но если смерть меня настанет, я не буду сопротивляться. Да, так я и решил. А поверивший мне, Колька улыбнулся. Поезд должен был тронуться через минуту, поэтому я развернулся и пошёл. А он махал мне в след. Зайдя в вагон, на прощание, улыбнувшись ему в окно, я тоже помахал. Но мысли были одни и те же... Я видел его в последний раз.

***

До сих пор идёт 1941 год. Ситуация тяжёлая, но все наши держатся. Наверное, немного и благодаря мне. Я всегда находил слова поддержки, мог разбавить ситуацию тупой шуткой. Например, мне часто приходилось помогать нашему младшему солдату, Накаджиме Ацуши, не потерять дух. Он был из живущих людей, поэтому как по мне, он хороший боец не только за страну, но и за жизнь. А так нас много. Мой товарищ и напарник, Накахара Чуя, до тошноты со своими идеалами Куникида, главный и самый смышлёный, но ленивый Эдогава Рампо и много много других интересных людей. Но как бы я не старался проникнуться доверием, я никому не доверял. Абсолютно. Да и зачем искать человека, который тебя поймёт во время войны? Никому ни до этого... За этот год, я получил не мало тяжёлых ранений, которые плохо на меня влияли, но признавать этого не хотелось. Да и не до меня сейчас. Так что единственное, что я делал, это улыбался и, так сказать, старался не умереть. Ну, а что? Почему бы и нет? Но ситуация всё равно была тяжела. Нормальных оружий и техники почти не было, люди погибали с каждым днём всё больше и больше. Этот год я пережил. К сожалению, я остался живой, но и к счастью, небольшому, но счастью. Единственное неудобство — теперь дифицит бинтов, и поэтому сильно я не мог их носить. Но они всегда были со мной и на шее. На шее, потому что именно там я привык их чувствовать. На руках и теле, конечно, не помешает бы, но всё же это лучшее, чем ничего. ........................................................................... — Командир Огай, мы нашли местного жителя. Он ранен, но если подлатать, он выживет, — говорил Чуя, неожиданно, даже для меня, зайдя в палатку. Вообще, именно его я люблю бесить больше всего, но как бы тяжело я не был ранен, он всегда меня спасал... Этому, я удивлялся больше всего. 1942 год. Ситуация не лучше чем раньше, так как до сих пор нормального оружия нет, а запасы кончаются. Многие деревни и города разбомбили, и многие мирные люди погибли.. Хотя, на жизни людей мне давно плевать. Я видел, как люди страдали и хуже, от мучительной и долгой смерти, поэтому мгновенная смерть, как по мне, лучше. С момента последней встречи в городе, я не получал и не отправил ни одного письма. Просто не хотел рассказывать Коле про моё состояние, а он, явно в такой же тяжёлой ситуации. И если уж говорить про моё состояние, то вот как бы меня описал Чуя: «Этот подонок бледнее обычного, всё тело в ранах и шрамах, некоторые даже были б смертельными, но как обычно, его пришлось спасать из пут смерти. Под глазами давно синяки, да и он уже на скелета больше похож...» И это я только начало рассказал. Не сомневаюсь, что он многого хорошего расскажет... Ах да, кстати. В палату (забыл сказать, я помощник нашего командира Мори Огая, хоть и с ранением, но мне приходится работать через боль) на руках один из солдатов принёс парня, с тёмными до плеч волосами и безжизненными, лиловыми глазами... (Чёрт возьми!) Невольно, я засмотрелся на него. Профиль был резким, кожа бледная, чуть ли не белая, он был ужасно худ, а его тонкие длинные пальцы были ужасно холодны. Он был похож на мертвеца. Мне захотелось согреть его, притянуть к себе, чтобы ему было не холодно. Но я вовремя отвернулся и проклял себя за такие мысли. Случайно, наши взгляды встретились и из его приоткрытых глаз было... Ничего почти не видно. Я всегда мог прочесть человека по глазам, действиям и тому подобное. Но его мотивы, его крысиную ухмылку, я не прочёл. То есть прочёл, но пока понять ничего нельзя было. Видимо, меня он тоже не смог, потому что его ухмылка немного дрогнула. Но тут он закашлял кровью. И из раздумий меня вывел голос командира: — Дазай, отнеси его в палату к врачу. — Слушаюсь командир, — встав, ответил я. Тело парня оказалось лёгким, но мне не понравилось, что на боку вся одежда была в крови, а его рука которой он за меня держался, держала всё слабее и слабее. Я не хотел, чтобы он терял сознание, просто потому что тащить и так такового мертвеца не хотелось. Мне стало на него не наплевать. Удивительно, конечно. Положив его на землю, я решил обвязать его своими бинтами. Сняв с себя гимнастёрку, я начал развязывать их с шеи. Показывать свои шрамы никак не хотелось, но всё равно. Никого не волновало от чего они, да и вряд ли кто-то удивиться. Война же... Парень, почувствовав, что лежит, приоткрыл глаза. Оказывается, его голос был чересчур хриплый, чем я предполагал.: — Ты... Чего? — Спасаю тебя от сильного кровотечения, — с ухмылкой сказал я. — Потерпи, будет больно. Мои бинты были на мне давно, поэтому не менял я их, наверное, уже как неделю. Вряд ли это поможет, но это лучше, чем ничего. — Я... — брюнет хотел что-то сказать, но замолчал. Я поднял его, еле державшуюся на нём, тонкую верхнюю одежду, чтобы завязать рану. Я видел его бледное тело и мне хотелось спросить почему, но вряд ли он скажет что-то кроме «Война же». Хоть он и был ужасно костлявый и еле державшийся на ногах, меня поражало как он всё это время держался. Странно, впервые проявляю к кому-то интерес. От этих мыслей, я невольно покраснел. Молча начал перевязывать рану. Парень же, молча смотрел куда-то вдаль. Довязав, я хотел помочь ему подняться, но тот только покачал головой, явно не доверяя мне. Он встал сам, но держаться не мог, и я подхватил его под плечо, ухмыляясь: — Далеко не уйдёшь, представляешь? — Завались. И кинул на меня недовольный взгляд. А я потащил его к палате. — Да, кстати, а зовут то тебя как? — осведомился спросить я. — Фёдор. Фёдор Достоевский. — Федя значит, — не смог сдержаться от улыбки, на что снова получил недовольный взгляд. — Слышал, тебя Дазай? — Верно. Дазай Осаму. Рад знакомству. На этот раз, Фёдор слабо ухмыльнулся. Дальше мы шли молча. Хотя у меня было такое ощущение, что я его знаю. Или слышал о нём... Но долго думать я не смог, с неба я услышал звук самолётов и взрыв снарядов. И перед нами он тоже упал. Сообразить я мало что смог, единственное, упал на землю, начиная терять сознание и чувствуя, что кто-то на меня лёг поверх...

***

Дальше я очнулся в палате. Как попал в неё, не понял, но повернув голову, увидел Фёдора. Но я не улыбнулся. Наоборот. Его лицо было в ранах, а приоткрытые губы издавали тяжёлые вздохи. — С ним всё будет в порядке, — услышал я знакомый голос нашего военного врача — Йосано. — Просто тяжёлое ранение. Через неделю очнётся. Я молчал. Я догадался, что он закрыл меня своим телом. Но зачем? — Чёртов дьявол, — с ухмылкой сказал я и, чувствуя боль во всём теле, провалился в сон. Но единственное, что я смог увидеть, это привычную для меня пустоту...

***

Через месяц я написал Коле письмо. Оно было коротким, но достаточно хорошим: «Привет Коль. Не знаю, как у вас там дела, но я жив. С ранениями, но жив. Месяц назад к нам привели парня. Его зовут Фёдор. Со здоровьем у меня всё хорошо, а сам ты как?». Ах да, Фёдора взяли в отряд, и теперь мы ходили вместе. Он теперь тоже солдат. Просто Огай решил, что всё равно парень еле живой... Ничего такого не будет, если будет помогать нам. Сказать, кстати, как я ему надоедал, не передать словами. Было смешно наблюдать. Но иногда он смотрел на меня слишком... Слишком выразительно. И в один вечер, когда мы дежурили, он сказал: — Знаешь... Читать книгу без букв сложно. Но даже без букв, можно прочесть. Так что не думай, что тебя не «видят». Я молчал. А что сказать? Я понял про что он, но что я мог сказать, что тоже не мог его прочитать полностью? И я лишь ответил: —Ты прав. Но у каждого дьявола есть ангел хранитель, а у каждого человека есть человек, который его понимает... — Смешно наблюдать за тем, как ты говоришь про то, что не знаешь, — перебил он меня. Достоевский повернул голову в мою сторону, но на его лице не было ухмылки, в глазах не было этой смешанной злобы с капелькой хитрости... Взгляд его был понимающий... Даже режащий душу... И мне захотелось прижаться к нему и рассказать сколько боли принёс мне этот грешный мир...Но всё, что я сделал, это ухмыльнулся и добавил: — Тебе ли меня не знать, Федь? Фёдор на это лишь ухмыльнулся своей крысиной ухмылкой: — И вправду. Я знаю о тебе больше, чем ты думаешь. Нежели ты обо мне, суицидник, — последнее слово хоть он и прошептал, но наполнил его таким ядом, что я замер. Но быстро прийдя в мысль, я нашёл что ему ответить: — Даже это знаешь. Всегда знал, что крысы суются во всё куда не надо, — и повернулся уже полностью к нему лицом. Он тоже повернулся, и мы оба с минуты ухмылялись друг другу. Но он решил нарушить молчание и, развернувшись спиной, кинул: — Нам предстоит многое пройти, Дазай. Уж будь аккуратней, я слышал Чуя получил ранение, и теперь я буду работать с тобой. Надеюсь, ты умрёшь очень скоро и в мучениях. Я бы мог сказать ему что-то более колкое, но его слова были как масло в огонь. Во мне пробудился азарт, который я никогда не чувствовал: — До скорого, Фёдор. Надеюсь, ты тоже сдохнешь вместе со мной со своими грехами. — На суицид не пойду, можешь не предлагать, — мимолётно ответил тот. — Ты бьёшь мне сердце! — наигранно, положив руку на лоб и театрально вздохнув, я сделал обиженное лицо. Но вскоре он ушёл куда-то, а я остался пока стоять. Ну что ж, интересно узнать Фёдора...

***

Ладно, шутки шутками, но война продолжалась. Признать, с Федей было неплохо. Он понимал меня и действовал, чувствуя план в голове. Он, кстати, так и не давал мне умирать. Дьявол, блин, хреновый... А на каждую мою попытку попасться под пулю (да, к сожалению, про суицид Федя и в правду угадал) он давал мне подзатыльник и тащил дальше. Недолго, конечно, потому что война есть война, но на мои просьбы отпустить и не бить, он не успокаивался. Но мне не было больно. Было как-то... Как-то приятно даже. Вечно это его недовольное и серьёзное лицо, его худое тело всегда было рядом, даже прикрывая меня. Я тогда лишь ныл, что зачем он это делает, мне на радость умереть, но в душе, где-то глубоко-глубоко, мне просто было очень неожиданно и приятно, что за меня готовы бороться. Хотя такая крыса очень-очень подозрительна... И, наверное... Вот тогда у меня поселилась надежда, что, может, у меня будет друг, который будет меня понимать... Но не об этом. Вообще, я давно устал от всего. От этих военных фраз, от беготни под обстрелами, таскать эти гранаты, мины, оружие... Но, к сожалению, либо умри, либо трудись, а как можно было понять, спокойно умереть мне не дадут... Эх, ладно... Прорвёмся...

***

Зима, тот же год. Вы слышали о такой дороге, как дороге жизни? С одной стороны, очень заманчивое название, но честно, умереть на ней я не хотел.. Даже правильней сказать, под ней... Зимой, на реке Ладоге, когда лёд замерзал нужно было переправиться на другой берег, и это... Был единственный способ. Желание умереть у меня было, но... Не в таких обстоятельствах. Слишком холодно. Но жизнь не спрашивала хочу я или нет. Наш отряд отправили на берег к Ленинграду, и мне, как главному, нужно было идти впереди, чтоб проверять лёд на прочность. А был кстати, даже не январь. Было только начало декабря, но морозы, на удивление, пока не пришли. Поэтому, единственное, за что я немного боялся, так это будет ли крепок лёд. Но ослушаться приказа я боялся, так что пришлось идти. И этот Фёдор, кстати, пошёл за мной. Хотя я говорил ему: — Иди в конец, будешь следить, чтобы сзади не напали, и никто не провалился. Он молчал. Но крысиная ухмылка подсказывала мне, что он явно в чём-то подозревает. Потом он всё же ответил, но от этого ответа я удивился. — Ты идёшь первый, но вдруг провалишься ты. Тебе не кажется лучшим вариантом, чтобы сзади тебя был тот, кто если что сможет тебя вытащить... — Да, но... — Не перебивай. Тем более, я немного знаком с рекой, я уже ходил по ней, - и видя мой недоумевающий взгляд, он добавил. — Когда ты работал с бумагами, мне давали вести отряды. Вздохнув, мне пришлось смириться. Этот русский, наверное, больше знал в этом толк. Сказать честно, когда я шёл смотря под лёд, мои руки дрожали. Было... Было страшно идти, но всё равно приходилось. Да и я дрожал от постоянного холодного ветра. Фёдор шёл позади, и, на удивление, его присутствие меня успокаивало. Но тут я услышал треск. Я остановился, выставив руку в знак того, чтобы Достоевский тоже остановил отряд. Взяв палку, которую тащил с собой, я выставил её вперёд, идя уже мелкими шагами. Сзади я услышал голос: — Дазай, подожди... Но не дослушал до конца. Я всё же провалился. Но, зараза, лунка куда я провалился была слишком маленькой, чтобы суметь выбраться, а воздуха глотнуть не успел. Я почувствовал, как начал задыхаться. Как бы я не бил и не бился об лёд, он был всё же крепче моих сил. Через пару секунд, я уже не пытался ничего делать. Наглотался воды, да и тело замёрзло. Но тут я почувствовал, совсем капельку, прикосновения. Почувствовал, как меня берут за руку и даже тащут вверх. Показалось, что меня приводят в чувство... Так стоп. Я закашлял, приходя в чувства и выплёвывая воду, чувствуя, как дрожу, но в следующее мгновение... В следующее мгновение, Фёдор прижал меня к себе и что-то шептал. Он был весь сырой и тоже дрожал, но затуманенными мозгами, я догадался, что достал меня именно он. — Федя... — хотел сказать я, но остановился. Сил не было, а холод был. Да и что сказать, когда чувствуешь, что он дрожал не от холода. То есть, от холода, но что-то мне говорили, что вряд ли... — Захлопнись... Дурак. Зачем ты дальше шёл, я же говорил тебе остановиться. А если бы я сзади шёл? Повезло что я вытащить тебя смог, а другие бы как? Идиот, идиот... — Федя, прошу успокойся... Я бы не умер, — приобняв его, я всё равно дрожал, но в душе стало как-то теплее... Потом, он всё же отстранился от меня и помог подняться. Взгляд его стал холоднее, чем обычно и, честно, я уж не мог понять почему. Но мы продолжили путь. Война ведь не закончена, да и приказ нужно было выполнять. (В итоге, мы достигли цели, но мне пришлось потом перед Мори отчитываться. Чёрт, а эта крыса ушла куда-то...) ........................................................................... Честно, 1943, был для меня самым... эмоциональным даже... С ним много что случилось, а начался он интересней всего..

***

Новый год во время войны — да, ребят, чего только эти русские не придумают. Когда все начинали немного суетиться, я, честно, бродил как в тумане. Ничего не понятно, ничего не известно, да и холодно, зараза, и поэтому я решил пойти доставать Федю. Удивительно, но когда я зашёл на его всегда бледной коже, был румянец от мороза. Он ухмыльнулся смотря на меня: — Ты чего пришёл, Дазай? — Скучно стало, вот и решил тебя достать. На мои слова, Достоевский сначала ухмыльнулся, но потом нахмурился, чему я удивился. Ладно... Знаете, если честно, я болел в это время, но скрывал это, просто потому что каждый солдат — ценнее всего, а говорить кому-то об этом, тем более, я не хотел. И только сейчас понял, что выдал себя с головы до ног. Мои руки тряслись, а сам я, наверное, был в не лучшем виде... Подойдя к столу, я хотел оправдаться: — Федь, чего ты так уставился то, а...? Но тот лишь вздохнул и, привстав, приложил свою руку к моему лбу. Я хотел отойти оттого, что его рука, холодная и тонкая, легла на мой горячий лоб под чёлкой... Но я задрожал лишь сильнее и так и остался стоять, опустив глаза в пол. Федя смотрел серьёзно. — Как долго ты с жаром ходишь? — Неделю... Может, дней пять... — Дурак. Но на моё удивление, он не стал уговаривать признаваться об этом командиру и не стал читать нудятину про то, как я себя мучаю. Он просто убрал руку и сказал: — Вечером, после того как немного посидим, сходим к Йосано, чтобы она тебя подлечила. Слишком ты исхудал уже. И выгнал меня. Кстати, он никогда меня не выгонял, надо будет припомнить ему это... А вообще, я так и не понял, зачем он это делал...

***

Вечером, мы все сели за наш накрытый стол. Но он был накрыт пару кусками хлеба, водкой, откуда-то появившейся с помощью Феди, водой и вроде всё. Но я давно не ел уже, поэтому поесть хоть сейчас, было бы хорошим вариантом. Я чуть дрожал от холода, но я был уверен, что никто не заметит. Однако Фёдор был внимательнее, чем я думал. Подсев ко мне в плотную, он снял с себя шанель и накрыл ею меня. Я удивился и покраснел, а он продолжал о чём-то говорить с товарищами, будто ничего необычного и не было. Но потом, решили поднять тост за то, что приближать победу нам, наверняка, недолго осталось. Поэтому, встав и чокнувшись чашками, мы выпили (если честно, водку я никогда не пил, но отказаться почему-то не смог). Но только... Вот чёрт. Разум странно начало туманить... И я пытался понять вкус водки. Но честно, не получалось. Хотя это, наверное, и понятно почему. Во время войны какие качественные продукты могут быть...? Фёдор же, смотря на меня ухмыляясь, спросил: — Ты не пил никогда? — Пил. Но не водку, — и при этом покраснел я ещё больше. — Вот оно как, — всё также ухмыляясь, ответил он и замолчал. А я, решив, что лучше пойти, встал и сказав всем: — Я пойду, наверное... Завтра надо будет пораньше встать. — Я с тобой, наверное, пойду. Ещё споткнешься где-нибудь, — как по закону подлости, сказал Фёдор. Ну вот на кой чёрт ему за мной идти, а!? Но перечить я не стал. И вышел быстрым шагом (упустим факт, что я шатался немного), а Достоевский, догнав меня, остановил, взяв за руку. — Осаму... Ты чего? Я замер. — Стоп... Как ты меня назвал!? — Осаму... Красивое же имя... — с лёгкой улыбкой сказал этот дьявол. Я покраснел. Но ничего не ответил. Лишь положив руку на его шею и притягивая к себе... Поцеловал. Ну... Мы оба знали, что хотели этого, поэтому я не удивился, когда он ответил. Но через пару минут он отстранился. И румянец был на нём уже не от холода... Я ухмыльнулся, а он слегка нахмурился. — Идиот. А если бы нас увидели? — Мы оба знали, что никто бы не заметил нас. Сам же ради этого пошёл, — съязвил я. А он скрестил руки на груди и недовольно хмыкнул. Дальше мы бродили молча. Он хотел сказать, но я сразу понял про что и перебил его: — По поводу моего здоровья не волнуйся. Всё в порядке, я ходил к Йосано. Фёдор молча кивнул. Потом ухмыльнулся. А я гадал, почему он ухмыляется, но услышал потом: — Слышать от тебя твоё «в порядке», тоже самое если бы ты услышал от меня «я не русский». — Почему это? — не понял я, а в следующее мгновение, он остановился и встал напротив меня. Я замер. Он положил свою руку мне ближе к сердцу и прошептал: — Ты разве здесь был хоть когда-нибудь в порядке? Я ничего не сказал. Во первых, до меня не сразу дошёл смысл его слов. А когда дошёл, я просто не знал что ответить. Но, неожиданно для себя, я дал ему пощёчину и отошёл, встав спиной. Я не хотел с ним больше говорить. И он понял это. Он молча подошёл и обнял меня сзади. Крыса.

***

Год пролетел неожиданно быстро. Много, что было и много, что изменилось. Был прорыв в Блокаде Ленинграда и теперь Ленинградцы могли спокойно, то есть, более менее спокойно жить, а ещё много-много сражений, захватов и операций. Много травм, много смертей, всё как и должно было быть. Война никого не щадила. Но... Я начал переживать из-за одного... А жив ли Коля? Он не писал ни одного письма, и мне стало не по себе.... Он... Он ведь не умер, да? И видя моё состояние, Достоевский попросил рассказать, что меня тревожит. И пришлось говорить, потому что то, что мой голос дрогнул, когда я сказал «неважно», дало подвержение, что важно... И за всё время... Фёдор ни разу меня не перебил... Но меня напугало не это... Он молча слушал с какой-то тупой улыбкой. Я хотел спросить что такое, но Чуя позвал: — Парни, нам пора. И пришлось идти. А я так и не понял, почему Федя молчал...

***

В один день, вроде где-то в июне, когда я уже неделю как не спал и не ел, я зашёл к Фёдору. Странно, он даже не ухмыльнулся при виде меня... — Ты что-то хотел? — натянуто улыбнувшись, спросил он. Я же, вздохнул, стараясь унять дрожь. И мне было плевать, что он заметил, что я не спал и, привстав, хотел что-то сказать, но я перебил: — Ты же знаешь, зачем я пришёл. Сразу скажешь всё или мне допрос устроить? — спросил я. Его слабая улыбка заставила сжать мои руки в кулаки. А его следующая фраза добила меня: — Смерть забирает многих. То, что мы прорвали блокаду не повод радоваться... — Да сдохни! — на удивление его и моему, слишком громко проговорил я. Но я уже не контролировал себя. — Ты знал его! Так почему ты молчал!? Знал, что его уже нет в живых! Я упал на колени, пытаясь сдержать слёзы. Коля был единственным другом, что тоже носил маску как я, тоже всегда мечтал о чём-то странном, и просто мы оба знали его. А теперь, его не было в живых. Утром, Мори завёл речь о погибших мирных жителях и... К сожалению, я услышал и фамилию Николая в списке... А самое паршивое, командир разговаривал с Фёдором. Потому что этот гад знал Колю тоже. Но ничего не говорил, потому что боялся меня ранить... Дурак... — Прости меня, — услышал я тихий шёпот возле своего уха. Я не знаю, когда Достоевский успел подойти и присесть передо мной, обнимая, но мы оба знали, что это единственное, что мне бы помогло. И хорошо, что он больше не извинялся... Я ненавидел пустые слова. ............................................................................ 1944 г. Где то в поле. Знаете, я ненавидел терять людей. Но жизнь не спрашивала меня, хочу я этого или нет. Да и Война не спрашивала. Вы, наверное, подумали, кого ещё я мог потерять. Но я потерял. Рыжего. Своего рыжего товарища Накахару Чую. Он получил тяжёлое ранение и его не смогли спасти. А когда его пытались спасти, я был рядом. Я не хотел верить что он уходит. Но он сказал мне лишь одно: «Прости». И в тот момент, я хотел плакать. Я хотел зарезать себя, лишь бы не оставаться одному. Но нож у меня отобрали, а пару солдат оттащили меня. Я не плакал, но кричал. Хоть меня и заткнули потом, но всё таки... Дальше его тело взяли, и мы пошли обратно к нашим. Я не хотел никого видеть. К себе я пускал лишь Фёдора. Он молча сидел со мной рядом. Но этого мне было достаточно. Я просидел так пару дней, просто потому что ситуация подкосилась, и пришлось брать себя в руки. Но это не всё. Дальше, в самый ненужный момент я попал в плен. Я пробыл там всего лишь месяц, но это было хуже всего на свете... А вообще, попал я только из-за одной ошибки. Я не увидел слежку. То есть, когда я её почувствовал, было поздно. Отряд окружили, и нас взяли в плен. К сожалению.

***

Нас привели, в какую-то деревушку, где были и другие пленные. И дети, и женщины... Страшно было смотреть... Но самое ужасное был лагерь. Там отсутствовало всё. Нормальное питание, медицинская помощь и просто обессиливание. С каждым днём я чувствовал, как слабею. С каждым днём я не чувствовал своего тела. И если раньше, я мог поддерживать ребят, то теперь это не было в моих силах. Каждый день приходили какие-то парни, чтобы каждый раз допрашивать. И каждый день нас били за то, что мы молчали... Но почему мы... Никого, кстати, почти не осталось. Кроме меня. Немцы брали наших и растреливали. Скоро должен был быть и мой черёд. Но я сбежал. Как, и как именно у меня хватило сил, я не помню. Помню лишь, что из-за сильного изнеможения я еле ходил и упал потом где-то в лесу. А очнулся потом у нас в палате. Представляете, как я был рад увидеть Фёдора. Рядом стоял Мори, и, если честно, у Достоевского плохо получилось скрыть облегчение, когда тема зашла про то, что я остался жив. Ах да, пока не забыл, ещё, я спрашивал у местных и других пленных про територию, про, может, планы на дальнейшее наступление немцев, и, по правде говоря, я узнал много нового, что помогло нам избежать огромных потерь. Так что может этот год и не был самым плохим, но после этого месяца, я лежал две недели не в силах что либо делать. Мой разум плохо что соображал, но, на моё удивление, со мной, по возможности, всегда был Федя. Он ложил голову на мои колени, и я запускал руку в его волосы. Иногда, он рассказывал как обстоят дела на фронте, но чаще мы просто молчали. А иногда, он вообще целовал мои руки, что приводило меня всё больше в чувство. Но я был удивлён. Никогда не ожидал от Фёдора такого... Он ведь дьявол, наш Бог, да просто один из солдатов. Но про него я думал часто. Всё таки война сближала нас... Но как бы то не было, она ещё не закончена, так что... Так что о чём-то больше, чем товарищ, я про него старался не думать. Да и он тоже... ............................................................................ 1945 год. Почему то надежда, что войне осталось недолго у меня пропала именно в 1945. Но чувство, что скоро она кончится, с каждым днём росло всё больше и больше. И ведь я был прав. 8 мая, ночью, был подписан акт о военной капитуляции Германии. И на этом, все выдохнули. Но я не верил... Неужели и вправду всё...? Конец войне, конец мукам, конец ранам... Даже не верится... Все были счастливы. Нам сказали собираться, так как мы должны были возвращаться. Даже у Фёдора я видел искреннюю улыбку. Сам я улыбаться так не мог... Ну, то есть я очень рад, что это конец, но... Что теперь? Жить как раньше... Ладно, об этом потом. Проезжая на машинах и улыбаясь, мы видели счастливые лица детей, слёзы на лицах женщин.... Но я не думал улыбаться искренне. Все... Все товарищи, знакомые и Коля погибли... С собой их унесла война... И больше я их не видел... Но всё же... Смотря на лица людей, нельзя было не улыбнуться. Всё же мы отстояли... Как бы тяжело мы не шли.

***

С победы над фашисткой Германии прошёл месяц. Города отстраивают, а эвакуированные возвращаются обратно. С Фёдором мы сошлись и теперь были рядом, так что сильно одиноким я себя не чувствовал. Я, честно, думал, что он только на войне меня понимал с полуслова... Но я его недооценил. Под маской холодного и скверного дьявола, скрывался человек. Обычный человек. Хоть я и не знаю, как это, быть человеком, но уж точно видел в нём его... А вообще, сейчас я стоял у могилы... На плитке, были написаны имя, год жизни и смерти и небольшой портрет человека, что захоронен в этой могилке... — Знаешь, Чу... Спасибо, что был рядом и защитил меня... Но мне жаль, что ты не дожил до победы... Твоя сестрица Кое... Скучает по тебе. Но... Покойся с миром... — прошептал я, куря сигарету. Мне было жаль его. Он был целеустремлён на жизнь, а так сложилось... Сзади я услышал шаги. — Попрощался? — спросил я у подошедшего Достоевского, не повернув и головы. Он был всё также худ и бледен, но уж получше, чем был. Федя ходил к Николаю. К его могиле. Фёдор мне ничего не сказал, а через минуту, ухмыльнулся: — Ты, наверное, слышал, что Коля мечтал быть свободным... В детстве, когда он переехал к тебе, он сказал мне, что обрести её можно только смертью... Но потом, он добавил, что умрёт только от рук друзей, ибо от слишком особого случая... Знаешь, мне кажется, Николя понял почему ты не хотел, чтобы он шёл на фронт с тобой... От этих слов у меня подкосились ноги... Да, я винил себя, что может быть, будь он на фронте, может бы... И пожил подольше... Но этого не изменить. Я не заметил, как упал на колени, как сигарета потухла, как затряслись руки и потекли слёзы. Федя, сдерживая свои, молча приобнял меня всё также сзади... . . . «Я сдержал обещание, Коля. И тебе спасибо, что своё сдержал. Вот только, жаль, что ты этого не узнаешь никогда...»