Этюд в розовых тонах

***

Дождь начался в шесть. К восьми он превратил Сеул в акварель — расплывчатую, текучую, почти прозрачную. Со Ён стояла у окна мастерской и смотрела, как капли стекают по стеклу. Одна. Вторая. Третья. Можно было бы посчитать, но смысл? На мольберте застыл незаконченный портрет. Клиент ждал уже вторую неделю. Краски не ложились. Кисть не слушалась. Вдохновение ушло в запой вместе с кофе, который остывал в кружке уже третий час. — Нужно проветрить голову, — сказала она пустой комнате. Никто не ответил. Конечно. Бар на первом этаже её дома манил светом из-под козырька. Со Ён спустилась, не переодеваясь — в той же растянутой футболке и джинсах, в которых красила утром. Волосы собраны в узел на макушке. Под глазами — тени, которые не скроет никакой консилер. В баре было тепло. И шумно. И пахло виски и чем-то жареным. Она села за столик у стены. Заказала бокал красного. Достала маленький блокнот и начала рисовать — тени людей за соседними столами, изгиб бутылки на барной стойке, пальцы бармена, перебирающие бокалы. А потом он вошёл. Она не заметила этого момента. Просто подняла глаза, а он уже стоял у барной стойки. В чёрной куртке, мокрой от дождя. Тёмные волосы прилипли ко лбу. Он стряхнул капли с плеч и огляделся. Со Ён не могла оторвать взгляд. Она рисовала людей десять лет. Изгиб шеи. Посадку головы. То, как свет падает на скулы. Она видела красивых — много. Она рисовала красивых — часто. Но этот был другим. В нём была какая-то напряжённая тишина. Как будто он слушал что-то, чего не слышали остальные. Он заметил её взгляд. Не сразу. Сначала заказал виски. Потом медленно повернул голову. Их глаза встретились, и Со Ён почувствовала то странное чувство, которое невозможно объяснить — как будто внутри что-то щёлкнуло. Встало на место. Или, наоборот, сломалось. Он не улыбнулся. Просто смотрел. Долго. Потом поднял свой бокал и сделал глоток, не отводя взгляда. Обычно она отворачивалась первой. Но сегодня — нет. Сегодня она смотрела в ответ. Он подошёл сам. Через десять минут, когда её блокнот уже исписался силуэтом его спины у стойки. Он просто встал напротив и спросил: — Это место занято? Со Ён покачала головой. Он сел. Заказал ещё виски — себе и ей. — Ты художница, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Откуда знаешь? — Блокнот. — Он кивнул на её руки. — И пальцы. В краске. Она посмотрела на свои руки. И правда. Синяя полоска на указательном. Охра под ногтем. Она даже не заметила, когда красила в последний раз. — Со Ён, — представилась она. — Гонхо. Они молчали. Это не было неловко. Это было странно — как будто слова не нужны. Как будто можно просто сидеть, пить виски и смотреть друг на друга, и этого достаточно. — Ты похож на человека, который не задаёт лишних вопросов, — сказала она. — Ты права. — Я не права. Я просто рисую людей. Это моя работа. — И что ты видишь? Она задумалась. Провела пальцем по краю бокала. — Что ты устал. Что ты не отсюда. Что ты делаешь что-то, о чём не можешь рассказать. Он не подтвердил. Не опроверг. Просто посмотрел на неё — и в его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения. — А ты похожа на человека, который устал ждать, — сказал он. — Чего? — Не знаю. Ты скажи. Со Ён не ответила. Потому что он попал. В самую точку. В ту самую, о которой она не говорила никому. Дождь за окном усилился. В баре стало тише — кто-то ушёл, кто-то пересели к барной стойке. Они остались вдвоём за маленьким столиком в углу. — Хочешь, нарисую тебя? — спросила она. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Он посмотрел на неё с усмешкой. Не насмешливой. Скорее удивлённой. — У тебя даже кистей нет. — У меня есть глаза. И память. Я рисую потом. — Сколько времени это займёт? — Два часа. Может, три. — А если я не могу ждать три часа? — Тогда иди, — сказала она легко. — Я не держу. Он не ушёл.

***

Он пришёл к ней в мастерскую на следующий вечер. Со Ён не ждала. Но когда в дверь постучали, а на пороге оказался Гонхо — в той же чёрной куртке, с тем же внимательным взглядом, — она даже не удивилась. — Ты пришёл. — Ты обещала нарисовать. — Я обещала. Но не говорила, что бесплатно. — Что я должен? — Сидеть неподвижно. И не задавать вопросов. Он усмехнулся. Разделся. Сел на стул, который она поставила у окна. Вечерний свет падал на его лицо, высвечивая скулы, линию челюсти, тени под глазами. Со Ён не могла начать. Она смотрела на него через мольберт, сжимая уголь в пальцах, и понимала, что боится. Не его. Себя. Потому что никогда — никогда — она не хотела нарисовать человека так сильно. Она начала с линии плеч. Широкие. Напряжённые. Он сидел прямо, почти по-военному, и это выдавало в нём что-то, чего он не хотел показывать. — Ты военный, — сказала она. — Я не говорил. — Ты не говоришь. Ты молчишь, и это громче любых слов. Он промолчал. Она рисовала его шею. Длинная, с выступающим кадыком. Кожа смуглая. Там, где воротник футболки сполз вниз, виднелась ключица. Со Ён провела углём по бумаге, чувствуя, как сохнут губы. — Ты всегда так смотришь на натурщиков? — спросил он. — Только на тех, кто мне нравится. Он повернул голову. Посмотрел на неё. В упор. — Не двигайся, — попросила она. — Ты смутилась. — Я не смущаюсь. — Смутилась. Я вижу. Уши горят. Она прикусила губу. Потому что он был прав. И потому что он заметил то, чего не замечали другие. Уши. Мелочь. Но он смотрел туда — туда, куда никто не смотрит. — Сядь ровно, — сказала она. — Скажи «пожалуйста». — Пожалуйста, сядь ровно, Гонхо. Он сел ровно. Но теперь в его глазах играл огонь. И Со Ён видела это. Чувствовала. Она рисовала его руки. Длинные пальцы. Сбитые костяшки. Где-то на указательном — старая царапина. Она вывела её особенно тщательно, потому что шрамы говорили громче лиц. — Откуда это? — спросила она, кивнув на его руку. — Ударился. — Обо что? — О жизнь. Она усмехнулась. Продолжила рисовать. Через час она сказала: — Сними футболку. — Что? — Ты слышал. Гонхо смотрел на неё. Долго. Со Ён не отводила взгляд. В мастерской было тепло, почти душно. С улицы доносился шум дождя — он не прекращался уже вторые сутки. — Зачем? — спросил он. — Плечи. Я не вижу линию плеч. Ткань мешает. Он медленно стянул футболку через голову. Бросил на спинку стула. Остался сидеть перед ней — голый по пояс, смуглый, с чёткими мышцами, которые не были накачанными в спортзале. Они были настоящими. Живыми. Следом работы, в которой не расскажешь. Со Ён сглотнула. Кисть в её руке дрожала. Она провела линию по плечу, по ключице, по груди. Уголь ложился на бумагу, но она уже не видела рисунок. Она видела его. Только его. — Ты смотришь не на бумагу, — сказал он. — Я запоминаю. — Зачем? — Чтобы нарисовать потом. Он встал. Она не просила. Он встал сам. Подошёл к ней. Она сидела на табурете, и он возвышался над ней, загораживая свет. Она чувствовала его тепло. Запах дождя и чего-то горького, как кора дерева. — Гонхо… — Я не умею позировать. Я умею только делать. — Что делать? Он не ответил. Наклонился. Взял её за подбородок. Пальцы — шершавые, тёплые. Поднял её лицо вверх. — Ты хочешь нарисовать меня, — сказал он. — А я хочу тебя поцеловать. — Это не входит в условия. — Я не спрашивал про условия. Он поцеловал её. Не сразу. Сначала провёл большим пальцем по её губе. Медленно. Внимательно. Словно пробовал на ощупь. А потом накрыл её рот своим — и мир перестал существовать. Не было мастерской. Не было дождя. Не было мольберта с неоконченным рисунком. Был только он. Его губы — сначала осторожные, почти невесомые. А потом настойчивее. Глубже. Язык скользнул ей в рот, и она выдохнула — коротко, прерывисто. Его руки легли на её талию. Тонкая ткань футболки не спасала от жара его ладоней. Он притянул её ближе, и она вцепилась в его плечи — голые, горячие, живые. — Со Ён, — выдохнул он ей в губы. Она не знала, как он запомнил её имя. С первого раза. Со всеми этими ё, которые корейцы проглатывают, а иностранцы не выговаривают. Он сказал правильно. И от этого правильного у неё заныло где-то в груди. — Ты сказал, что умеешь делать, — прошептала она. — Умею. — Тогда делай. Он подхватил её. Одним движением. Сильные руки обхватили её бёдра, приподняли. Она обвила ногами его талию, и он понёс её через комнату — к дивану, на котором она спала, когда работа затягивалась далеко за полночь. Он опустил её на мягкое. Навис сверху. Его тёмные волосы упали на лоб, и она провела по ним пальцами — мягко, почти невесомо. — Ты красивее, чем на рисунке, — сказала она. — Ты ещё не закончила рисунок. — Я о другом. Он улыбнулся. Впервые за вечер. Не широко, краешком губ. Но его глаза засветились — и она поняла, что запомнит этот момент. Даже если больше никогда его не увидит. Он целовал её шею. Медленно. Не торопясь. Губами проводил по впадинке у горла, по ключице, по плечу. Футболка мешала. Он стянул её через голову — не спрашивая, просто делая, потому что она сказала «делай». Она осталась в одном белье — тонком, кружевном, том самом, которое надевают, когда хотят чувствовать себя красивыми для себя. Не для других. Для себя. Он посмотрел на неё. Долго. Внимательно. Так, как не смотрел никто. Она хотела прикрыться — инстинктивно, по привычке. Но он взял её за руки и убрал в сторону. — Не надо, — сказал он. — Ты… идеальная. Он провёл пальцами по её груди поверх кружева. Легко. Почти не касаясь. Со Ён выдохнула и закрыла глаза. Его пальцы были шершавыми, сбитыми, но двигались так нежно, что это сводило с ума. Он расстегнул застёжку спереди — быстро, ловко. Кружево разошлось, и он увидел её. Всю. Свет из окна падал на её тело, выхватывая из полумрака бледную кожу, розовые соски, тени под грудью. — Со Ён, — сказал он. — Ты даже не представляешь… Он наклонился и поцеловал её грудь. Сначала одну. Потом другую. Его губы были мягкими, а язык — влажным и горячим. Он обводил сосок медленно, рисуя круги, и она выгибалась ему навстречу, вцепляясь в его волосы. Он брал её грудь в ладони — полностью, потому что она помещалась. Его пальцы сжимались мягко, почтительно, будто он держал что-то хрупкое. Большие пальцы гладили соски, нажимали, кружили, и от каждого движения у неё перехватывало дыхание. — Тебе нравится, — сказал он. Не спросил. Утвердил. — Да, — выдохнула она. — Очень. Он улыбнулся в её кожу. И продолжил. Он целовал её грудь долго. Медленно. Сосредоточенно, как будто больше не было ничего важного. Его язык скользил по её телу, собирая вкус — солоноватый, чуть сладкий, её. Он втягивал сосок в рот, посасывал, и она стонала — тихо, сдавленно, потому что не могла молчать. Она чувствовала, как между ног становится влажно. Как низ живота тянет сладкой болью. Как каждая ласка груди отзывается пульсацией там, в самом центре. — Гонхо, — прошептала она. — Пожалуйста. — Что «пожалуйста»? — Я хочу тебя. Прямо сейчас. Он поднял голову. Взгляд тёмный, тяжёлый. В его глазах было что-то, от чего у неё подогнулись колени — хотя она лежала. — Ты уверена? — Более чем. Он избавил её от остатков одежды. Быстро — джинсы, кружево, всё полетело на пол. Она осталась перед ним полностью обнажённой, и это не было страшно. Это было правильно. Он смотрел на неё. Грудь, живот, бёдра, то самое место между ног, которое она привыкла прятать. Он смотрел так, будто запоминал. Будто рисовал её своим взглядом. — Ты маленькая, — сказал он. — Вся. Такая хрупкая. — А ты большой. — Я аккуратный. Он стянул джинсы. Она видела его — возбуждённого, готового. Он был красив. Не так, как на фото. По-настоящему. Со шрамами на рёбрах и напряжёнными мышцами живота. Он лёг на неё. Не раздавил — опёрся на локти, удерживая вес. Его член коснулся её бедра, горячий, твёрдый. Она обхватила ногами его талию, притягивая ближе. — Погоди, — сказал он. — Что? — Я хочу… — он посмотрел на её грудь. — Можно я ещё? Она не поняла. А потом он снова наклонился к её груди — и начал целовать. Снова. Всё так же медленно, сосредоточенно, как будто это был главный ритуал. Она застонала громче. — Ты с ума меня сводишь, — прошептала она. — Я только начал. Он провёл языком по соскам, потом спустился ниже — к животу, к рёбрам, к впадинке между грудью и пупком. А потом вернулся. И снова целовал. И снова. Она чувствовала, как близко. Как тело готово взорваться от одной только ласки груди — без проникновения, без всего остального. — Гонхо, если ты не войдёшь в меня сейчас, я… — Что? — Я умру. Он усмехнулся. Наконец-то поднял голову. Его глаза блестели в полумраке. — Не умрёшь. Он вошёл. Медленно. Она чувствовала, как наполняется — постепенно, целиком. Он был большим. Толще, чем она ожидала. Она выдохнула и закрыла глаза. — Смотри на меня, — попросил он. Она открыла глаза. Он смотрел на неё. В упор. Двинулся — плавно, глубоко. Она вцепилась в его плечи, чувствуя, как мышцы перекатываются под кожей. — Ты внутри меня, — сказала она одними губами. — Да. — Это… Это правильно. Он не ускорялся. Не пытался взять её грубо, сильно. Он двигался медленно. Нежно. Смотрел на её лицо, на то, как она кусает губу, как выгибается, как сжимается вокруг него. Его руки не отпускали её грудь. Он гладил её. Мял. Сжимал. И каждый раз, когда его пальцы касались сосков, она стонала громче. — Тебе нравится, — снова сказал он. — Да. Не останавливайся. Он не останавливался. Они меняли позы. Сначала он был сверху — долго, медленно, пока она не начала просить быстрее. Потом она села на него — сверху, сама контролируя глубину и ритм. Его руки тянулись к её груди даже в этом положении. Он не мог без неё. Будто заворожённый. Потом он поставил её на колени, приподнял бёдра и вошёл сзади. Она уткнулась лицом в подушку, чувствуя, как каждая клеточка тела пульсирует. Он наклонился, обхватил её грудь руками сзади — и продолжил двигаться. — Гонхо, — простонала она. — Я сейчас… — Да. Я чувствую. Он сжимал её грудь в такт движениям. Мягко. Почти невесомо. И это было последней каплей. Она кончила с криком. Тело свело судорогой, внутренние мышцы пульсировали вокруг него, сжимали, не отпускали. Он замедлился, давая ей пережить, а потом вошёл ещё раз — глубоко, сильно. Она чувствовала, как он кончает внутри неё. Горячо. Долго. Он уткнулся лицом в её шею, тяжело дыша, и они лежали так — в тишине, в темноте, в запахе друг друга.

***

Они не говорили. Просто лежали. Он гладил её по спине. Она — по его груди. Где-то за окном всё ещё шёл дождь. В мастерской было тепло и пахло углём, краской и ними. — Мне пора, — сказал он наконец. — Знаю. Он не спрашивал номер телефона. Не обещал вернуться. Просто встал, оделся. Посмотрел на неё — долгим, внимательным взглядом. — Твой рисунок, — сказала она. — Он ещё не готов. — Закончишь. Когда-нибудь. — А если я не захочу его заканчивать? — Тогда оставишь как есть. Он подошёл к двери. Остановился. Обернулся. — Со Ён. — М? — Сегодня… Это было хорошо. — Только хорошо? Он улыбнулся. Уже в дверях. — Лучше, чем хорошо. Но я не умею говорить об этом. — А что ты умеешь? — Уходить вовремя. Он ушёл. Дверь закрылась. Со Ён осталась сидеть на диване, голая, с мольбертом напротив, на котором застыл незаконченный портрет. Она посмотрела на рисунок. Линии плеч. Шея. Ключица. Груди не было. Она не успела. Со Ён взяла уголь и провела линию. Там, где должна была быть его грудь. Там, где она целовала. Рисунок ожил. Она никогда его больше не видела. Через неделю она узнала из новостей, что в Сеуле задержали северокорейского шпиона. Восемнадцать лет. Скрывался под чужим именем. На фото был он. Гонхо. Только в новостях его звали иначе. Со Ён смотрела на экран и гладила готовый портрет, который так и не решилась выставить. На обратной стороне было написано углём: «Он был здесь. Всего одну ночь. Но её хватило, чтобы я почувствовала себя живой». Портрет повесили в спальне. Там, где его никто не видел. Только она.

***