Жертва для Бога

Сугробы таяли. Аякс видел это из окна своего дома, когда только проснулся. Стекло запотело за ночь, но он провёл по нему ладонью, стирая влажную пелену, и его взору открылся новый мир — не тот, что вчера или неделю назад. Белое покрывало, укрывавшее землю всю зиму, теперь съёживалось, оседало, превращалось в грязные лохмотья льда, которые хлюпали под ногами и сверкали на солнце миллиардом крошечных искр. Зима заканчивалась. Он чувствовал это всем телом — тем особым чутьём, которое досталось ему по рождению и которое не могли притупить ни годы, ни Бездна. Весна нежной хваткой забирала у своей старшей сестры поводья, чтобы самой прокатиться по миру. Она не спрашивала разрешения, а просто приходила, расталкивая снежные пласты сапожками, вдыхая жизнь в промёрзшую землю, пробуждая природу ото сна. И оставляла за собой распускающиеся цветы с ароматом свежести. Это был тот самый запах, от которого у Аякса щипало в носу, но он никогда не признался бы в этом вслух. Прекрасное время. Скоро можно будет не зажигать печь, чтобы протопить дом, светило само обеспечит им тепло. Скоро можно будет убрать в шкаф тяжёлые верхние одежды, доставая лёгкие накидки и тонкие ткани, чтобы солнце грело кожу сквозь лён и шёлк. Аякс уже предвкушал, как выйдет на крыльцо в одной рубашке, закатает рукава до локтей и просто постоит, закрыв глаза, подставляя лицо первым тёплым лучам. Вырастет трава. Сначала робкая, бледно-зелёная, только-только проклюнувшаяся из земли. Потом — сочная, высокая, до колен, а то и выше. И тогда Чайльд снова будет кататься по ней со своими младшими, кувыркаться, бороться, смётывать их в кучу и хохотать до упаду. Воспитывать в них интерес к охоте и сражениям. Даже если пока что только к несерьёзным — к тем, где главная цель не убить, а научиться двигаться, чувствовать тело, предугадывать движения противника. Родовое оружие им разрешат не раньше того, как за спиной появится второй и третий хвосты. Это закон и традиции. Древние, нерушимые, выкованные поколениями их предков. Пока же только обучение наукам и искусству. Каллиграфия, чтобы рука была твёрдой, а почерк изящным. Стратегия, чтобы голова была ясной. Танцы, чтобы тело было гибким. Георафия, чтобы ориентироваться на любой местности. Музыка, чтобы душа была тонкой. И многое другое. Всё для того, чтобы всесторонне развить лисят — дать им не только клыки, но и умение ими пользоваться. Чайльд знал это. Он и сам проходил подобное когда-то, до того, как пошёл на службу к Царице. До того, как покинул дом, оставив позади детство, игры с братьями и сёстрами, уроки старших и запах весенней травы. Это было не обязательно — жители их огромного племени сами выбирали, хотят ли стать воинами Фатуи или остаться в клане. Никто не заставлял и не требовал. Просто у Аякса не было большого выбора. Либо так, либо сеять хаос в собственном доме, изнывая от желания битв и жажды крови, пока однажды эта жажда не перекроет всё остальное. Он выбрал путь воина. Не потому, что вынудили — потому что внутри было что-то, что не давало покоя. Что-то, что толкало вперёд, за горизонт, в битвы, где ставкой была жизнь. Его братики и сестрички же могут стать кем захотят. Земледельцами. Торговцами. Хранителями домашнего очага. Поэтами. Художниками. Кем угодно — мир огромен и щедр на возможности. Он и их родители обеспечат им лучшее будущее. Чайльд уже стал Одиннадцатым предвестником Фатуи, и это откроет многие дороги, так как выше него только Царица и Лорды. Связи, деньги, влияние — всё, что нужно, чтобы младшие никогда не знали нужды. Чтобы у них был выбор, которого не стало у него. Аякс отвернулся от окна, потянулся, хрустнув позвоночником, и улыбнулся — той улыбкой, которую редко показывал чужим. Тёплой, почти нежной, совсем не той, что застывала на его лице во время сражений или была для соплеменников. За стенкой его комнаты возились лисята — его сёстры спорили, кто пойдёт умываться первым, а братья уже, кажется, успели подраться и теперь выясняли отношения шёпотом, чтобы не разбудить родителей. В доме пахло свежим хлебом и молоком. Где-то на кухне звякнула посуда, потому что мать встала раньше всех, как всегда. Весна начинала вступать в права. И Чайльд был этому рад как ребёнок, даже если уже давно вырос. Он начал напевать под нос незамысловатый мотивчик, который напевала его мать, Ольга, когда месила тесто, и Чайльд поймал себя на мысли, что делает это неосознанно, просто потому что мелодия застряла в голове где-то глубоко, в самых ранних воспоминаниях. Аякс собирался тоже сходить в купальни, он уже предвкушал, как горячая вода расслабит мышцы, как пар окутает лицо, и можно будет просто зависнуть в этом состоянии, прочёсывая хвосты дубовым гребнем. Ему, как старшему, можно было посещать те купальни, которыми пользовались их родители. Отдельные, тихие, с каменными чашами, выдолбленными прямо в скале, и горячими источниками, что били из-под земли. Не толпиться с его братьями в общей мужской бане, где вечно шумно, душно и кто-нибудь обязательно опрокинет на тебя таз с водой (случайно или нет, разницы никакой). Это было просто чудесным фактом. Потому что с этими сорванцами нормально умыться, не встревая в разборки или хитрые ловушки, было сложно. Почти невозможно. Попробуй расслабиться, когда за спиной маячит чья-то хитрая мордашка, а в руках у этой наглой рыжей бестии ведро ледяной воды. Или когда пол становится скользким от мыла, разлитого с особым коварством, и ты катишься по камням, нелепо взмахивая руками, а из угла раздаётся сдавленное хихиканье. Иногда он искренне жалел, что его младшие именно кицунэ, а не, например, медвежата. У тех хотя бы нет моторчика под хвостом, который вынуждает искать приключения и подшучивать над окружающими каждую свободную минуту. У медвежат есть хоть какой-то режим сна и покоя. Конечно, Аякс сам в детстве был таким же — неугомонным, вездесущим, вечно лезущим куда не надо и закатывающим истерики, если его не брали в очередную авантюру. Но сейчас, глядя на младших со стороны, он искренне удивлялся, как родители не сошли с ума. Хуже Антона и Тевкра были только Тоня и Настя, что плели интриги как настоящие дворцовые змеи. Эти не станут кидаться водой, считая слишком вульгарным. Они продумают план на три хода вперёд, вовлекут в него полдома и устроят такое, что бедный Аякс будет разгребать последствия целую неделю. Отличие их шалостей от истинных дворцовых интриг лишь в том, что их шутки не заканчивались смертью. Чаще всего. Если повезёт. Так что да, иметь почти личную ванную — благословение, достойное милости от Моракса. Моракс... Аякс на мгновение замер, прикусив губу. Мысль пришла неожиданно, вынырнув из глубин памяти, где хранились те знания, что передавались из поколения в поколение и заучивались всеми. А ведь приближается праздник фонарей и день ритуала. Каждый год, весной, когда сугробы таяли и первые цветы пробивались сквозь ещё мёрзлую землю, их племя собиралось у древнего алтаря. Старейшины зажигали благовония, шаманы били в бубны, а лисята помладше с любопытством глазели на церемонию, не до конца понимая её значения. Царица — их вождь, их мать, их земная богиня — выбирала кого-то многообещающего из племени. Того, кто был достаточно силён, достаточно молод, достаточно... неважно. Неважно, по какому принципу она выбирала. Важен был результат. Этого избранника преподносили как дар их Архонту. Тому, кто защищает территории Тайвата от Бездны. С хиличурлами и Волками Разрыва жители могли справиться и сами. В конце концов, на что им оружие и Глаза Бога, если не для защиты своего дома? Обычные твари, даже самые крупные и свирепые, поддавались охоте, если действовать сообща, с умом и без лишней храбрости. С ними справлялись. Всегда справлялись. Но вот с многочисленными проявлениями скверны — с той тягучей, липкой тьмой, что сочилась из ран мира, с теми местами, где сама земля гнила и превращалась в болото, рождая чудовищ, которых не брали обычные стрелы и мечи, — с этим мог справиться только Моракс. Великий дракон. Последний из тех, кто жил с рассвета их мира. Он видел, как рождались горы, как разливались моря, как первые люди учились добывать огонь и строить жилища. Он помнил имена богов, которые давно превратились в пыль. А это, ни много ни мало, — шесть тысяч лет. И в ответ на защиту племя Тайват, единственное и самое огромное поселение людей, по древней договорённости отдавало одного человека. Каждый год. В праздник Остары, когда день становился равен ночи, и завеса между землёй и подземными Артериями стихий истончалась настолько, что даже обычные люди могли почувствовать дыхание элементной энергии. Аякс никогда не присутствовал при самом обряде передачи. Это было таинство, на которое допускали только избранных, то есть Лордов, Предвестников и саму Царицу. Он знал только то, что однажды его предок ушёл и не вернулся. И что ему тогда сказали: «Он служит теперь Великому Дракону. Он избран. Это честь». Но глаза отца, когда он произносил эти слова, говорили совсем другое. И на вопрос о том, почему никто не возвращается, не ответил. Чайльд тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Сегодня не тот день, чтобы думать о таких вещах. Сегодня первый по-настоящему тёплый день, и он идёт в купальни, и никто не помешает ему насладиться горячей водой и тишиной. Он свернул за угол, уже слыша шум падающей воды и чувствуя знакомый запах серы и влажного камня. — Эй, старший! — донеслось откуда-то сбоку. — Подожди! Мы с тобой! Аякс ускорил шаг, сделав вид, что не услышал. — Нет, — пробормотал он себе под нос. — Только не сегодня. Пожалуйста. Только не сегодня. Позади раздался топот множества ног, и кто-то явно превратился в лисью ипостась, чтобы бежать быстрее. — Аякс! Ты куда? Мы тоже хотим в твою ванну! — Она не моя! — крикнул он через плечо, не сбавляя шага. — И нет! Вам в другую! — Но там скучно! — А мне плевать! Вздохнув, Чайльд перекинулся в лисью шубку и рысцой побежал вперёд, по лабиринту их поместья. Нужно было успеть до того, как рыжие шутники доберутся до него. --- — Аякс, ты к нам надолго в этот раз? Как идёт твоя служба? — Алексей поддел вилкой мясную нарезку, щедро политую гранатовым соусом. Тёмно-рубиновые капли медленно стекали по нежным ломтикам, впитываясь в волокна и оставляя на керамической тарелке затейливые разводы. Завтрак проходил как обычно: в семейном кругу, за большим дубовым столом в малом зале. Чайльду всегда нравилась эта комната её большими окнами, выходящими на восток, где по утрам солнце заливало всё вокруг мягким золотистым светом, создавая иллюзию открытого пространства. Сейчас лучи скользили по полированной столешнице, заставляя хрустальные вазы с фруктами бросать на скатерть радужные блики. — Не знаю точно, Царица может призвать меня в любой момент, когда ей понадобится. — Аякс гордо ухмыльнулся, приподнимая подбородок и взмахивая ярко-рыжим, как его шевелюра, хвостом. Он был горд тем, что забрался так высоко. Пушистый белый кончик чуть растрепался от удовольствия нахождения дома, где можно было сидеть за столом с семьёй, чувствовать тепло родных стен. — Но отпускные мне дали на неделю. Чтобы привести все дела в порядок. Он с наслаждением захрустел обжаренными до золотистой корочки крылышками, которые матушка готовила по семейному рецепту. Хрустящая кожица лопалась на зубах, выпуская сок, смешанный с пряными травами и чесноком, и Чайльд прикрыл глаза от наслаждения. Нигде больше не было ничего подобного. Даже в ледяном дворце Царицы, где, вообще-то, можно было встретить блюда всех кухонь Тейвата, особенно когда Лорды и Предвестники собирались вместе с правительницей за столом на самые важные праздники. Там готовили искусно, виртуозно, но в каждой подаче не хватало чего-то главного. Домашнего тепла. Материнской любви. Той самой щепотки души, которую невозможно ни купить, ни украсть, ни выпросить. Поэтому по домашней готовке матери он скучал так же сильно, как по младшим. И был слишком увлечён едой и этим счастливым моментом спокойной семейной трапезы, чтобы заметить мгновенно промелькнувшую мрачность на лицах родителей. Ольга отвела взгляд в сторону. Алексей на мгновение замер с вилкой в руке, и его пальцы чуть сильнее сжали серебряный прибор. Но оба быстро взяли себя в руки — маски привычного спокойствия вернулись на места, словно их и не снимали. Только рыжий хвост Чайльда продолжал довольно помахивать из стороны в сторону, не замечая ничего. — Всего неделю? — переспросила Тоня, за обе щёки уплетающая сырники с вишнёвым вареньем. Из её тарелки уже исчезла половина, а на губах и щеках девчонки алели сладкие разводы. — Это так мало, братик. Мы не успеем сходить по всем ларькам за это время. Она надула губы, и в этом жесте Чайльду почудилось что-то до боли знакомое — детство, беззаботность, когда единственной проблемой был выбор, куда пойти гулять. — Да сдались ему ваши рынки, — фыркнул Антон, не дав сестре закончить мысль. — Аякс пойдёт на охоту с нами, он ещё в прошлый раз обещал! Мальчишка показал язык близняшке, одновременно с этим перекладывая жаренную морковку в тарелку Чайльда — щедро, с горкой, явно пытаясь убрать всё из своего блюда. Оранжевые кусочки, глянцевые от масла, аппетитно блестели на керамике. Но это заметил Тевкр, сидевший по другую руку, и мгновенно забрал их себе, в обмен шумно насыпая зелёный горошек. История повторилась: скользкие шарики перекочевали к Антону. А потом Тевкр попытался выловить особо крупный кусок прямо из-под носа брата. Чайльд пожалел, что сел между ними. — Аяксу некогда с вами играть, щенки, — строго отрезала Ольга, сверкнув синими глазами: точь-в-точь как у старшего сына раньше, только строже, с налётом той властности, что и держала в узде всех этих шалопаев. У Аякса такой живой цвет давно пропал, похороненный под холодной глубиной океана. — У него и своих дел много, а времени в обрез. Прекратите баловаться. Она деловито подложила мальчишкам ещё овощей. Аккуратно, парой ловких движений, чтобы съели всё, а не только то, что нравится. Никаких пререканий. Только быстрый взгляд, от которого и Тевкр, и Антон мгновенно притихли, опустив глаза к тарелкам и прижав пушистые ушки к головам. Чайльд весело рассмеялся, видя выражения лиц братьев — смесь послушания и едва скрываемого возмущения, такую забавную, что невозможно было не улыбнуться. Архонты, как ему этого не хватало. Этого шума. Этого запаха домашней еды. Этих вечных перепалок из-за овощей. Тепла, которое не нужно заслуживать, оно просто есть, потому что ты свой. Потому что ты дома. — Думаю, я найду пару дней, чтобы сходить с младшими на охоту и на площадь, — сказал он, обводя взглядом притихших братьев и сестёр. — Я же обещал, мам. Всё в порядке. Дела подождут. Он потрепал Антона и Тевкра по кудрявым макушкам. Мягкие, непослушные пряди щекотали пальцы, и мальчишки довольно зажмурились, как котята, которых гладят по шёрстке. Потом чуть виновато, чуть успокаивающе улыбнулся на недовольные мордашки Тони с Настей, которые сидели по другую сторону стола и смотрели на эту сцену с кислыми минами. Девчонки тоже хотели вот так же понежиться в его внимании. Но их места были напротив братьев, и они явно переглядывались, обмениваясь многозначительными взглядами, которые не предвещали ничего хорошего. И, судя по взглядам, которые не скрывали девчонки, они уже сейчас готовили мальчишкам большую подлянку за то, что те заняли стулья возле Аякса. Месть кицунэ была тихой, изощрённой и всегда, всегда неожиданной. Чайльд мысленно пообещал себе держаться от этого эпицентра подальше. Пока не поймёт, чего именно ждать от девчонок, и не решат ли они пошутить и над ним тоже. Иначе его «неделя отпуска» рискует превратиться в «неделю хаоса». А за окном уже вовсю сияло весеннее солнце, и где-то вдали звенели капелью сосульки, падая с крыш и разбиваясь на тысячу осколков. Хорошее утро. И всего неделя до праздника Остары. Времени полно, чтобы всё успеть и потом понаблюдать за празнестыом из первых рядов. Чайльд потянулся за следующим крылышком, чувствуя, как на губах сама собой расцветает улыбка. --- — Можете повторить? Мне кажется, мой слух меня подводит. — Чайльд нахмурился, опираясь на одно колено, пока стоял перед ледяным троном своей госпожи. Сердце колотилось где-то у горла часто и гулко, отдаваясь в висках пульсацией. Он не мог ослышаться. Не мог. Но слова, только что сорвавшиеся с белоснежных губ, отказывались укладываться в голове, как пазл, у которого вынули самую важную деталь. Царица восседала на своём идеально-ровном, величественном троне, вырубленном из цельной глыбы вечного льда или созданного её же собственным Глазом Бога. Белоснежная лисица с холодными серыми глазами, на дне которых затаилась любовь к её народу, ради которого она заморозила собственное сердце сотни лет назад. Она терпеливо повела пушистыми ушами, припорошенными снежинками, словно давая ему время переварить услышанное. — Ты удостоился чести стать Дарованным в этом году, мой дорогой Одиннадцатый. — Голос её звучал мягко, почти ласково, но сталь в нём чувствовалась даже сквозь бархат интонаций. — На исходе завтрашнего вечера именно ты взойдёшь на алтарь в последний час празднования Остары. Девятихвостая кицунэ шевельнулась всего на миллиметр, не больше, но белые искрящиеся кристаллики сорвались с её богатого меха на хвостах, разлетаясь в воздухе, как осколки разбитой надежды. Они кружились в холодном свете фонарей, переливались всеми оттенками радуги, оседали на холодном полу и тут же таяли, не оставляя следа. — Но... — Чайльд хотел возмутиться. Хотел взъяриться на то, что его, Предвестника Фатуи, Одиннадцатого из сильнейших воинов Царицы, собираются оторвать от привычной жизни, от битв и семьи, чтобы отдать на услужение Архонту. Это честь, Аякс и сам понимал. И внутренне замирал от одной лишь мысли настолько приблизиться к обожаемому Богу сражений — к тому самому Мораксу, о котором слагали легенды и которому молились даже враги. Мысль о том, что он сможет быть рядом с Великим Драконом, что его клинки возможно будут защищать границы Тейвата под руководством самого сильного существа в этом мире... от этого кровь горячилась, и хвосты начинали подрагивать от нетерпения. Но это нарушит все его планы на жизнь. Он не хочет становиться монахом или тем, кем там становятся те, кого выбирают. Не хочет навсегда прощаться с семьёй, с братьями и сёстрами, с родителями, которые смотрели на него с такой тоской за завтраками. Не хочет исчезнуть из их жизни навсегда, став просто именем на поминальной табличке. Вот только кто бы его спрашивал? Правительница не примет отказа. Не в этом вопросе. Чайльд не может ничего, кроме как согласиться. Он дал клятву. Он продал ей свою жизнь, свою верность, каждую каплю своей крови. И теперь настал час расплаты. — Будет исполнено, моя Царица. — Голос его звучал ровно, но внутри всё кипело. Слова дались с трудом, потому что горло сдавило, и пришлось делать паузы, чтобы не сорваться на гневный крик. — Умница, Чайльд. — Женщина мягко улыбнулась, склонившись и потрепав его по волосам длинными пальцами с идеальными коготками, похожими на ледяные осколки. — Я всегда знала, что ты будешь достойным Предвестником. Он почувствовал прохладное, почти невесомое прикосновение, которое могло быть лучшей наградой в любой другой день, но сейчас его прошиб холод до самых костей. Не потому, что руки госпожи были ледяными, они всегда такими были. А потому, что Чайльд прекрасно видел: улыбка не дошла до глаз. До тех самых глаз, которые он полюбил, как только увидел, и которым доверился за их внутренний свет. В них не было тепла. Ни капли. Только лёд и спокойная, всезнающая пустота. Аякс был готов верить своей госпоже как себе. Он клялся выполнять любые её пожелания, не задавая вопросов, не сомневаясь, не оглядываясь назад. Он отдал ей свою душу, свою жизнь, каждый удар своего сердца. Но не было ли это ошибкой? Почему фраза «я всегда знала» звучит так, словно у неё есть подтекст? Словно за этими простыми словами скрывается нечто большее — нечто, о чём ему никогда не говорили, но что всегда планировали с самого начала. Планировала ли она... отдать его Мораксу? С того самого дня, когда рыжий мальчишка с неутомимой жаждой битв в мёртвых, безжизненных синих глазах переступил порог её тронного зала? Был ли он для неё всегда просто расходным материалом, красивой пешкой в древней игре, которую даже не считали нужным предупредить о правилах? Чайльд сжал зубы, чувствуя, как в горле встаёт ком. Нет. Не сейчас. Не здесь. Не перед ней. — Могу ли я попрощаться с семьёй? — спросил он, поднимая взгляд. Синие глаза встретились с серыми, и впервые за долгое время Аякс не увидел в них того, к чему привык. Нежные пальцы в шелковистых волосах замерли на мгновение. Потом почти больно сжали волнистые пряди — раз, другой, словно Царица раздумывала, позволить ли эту маленькую слабость своему верному псу. И исчезли. Рука вернулась на подлокотник трона, а сама правительница выпрямилась, откинулась на спинку и посмотрела сверху вниз. Холодно, отстранённо, как смотрят на того, кто осмелился просить слишком многого. — Нет. — Одно короткое, рубленое слово, не терпящее возражений. — Я уже дала тебе неделю на то, чтобы ты уладил все свои дела, дорогой. Лисица поправила белые пряди, убирая ту, что упала на щёку — жест такой человеческий, такой привычный, что от этого контраста становилось почти физически больно. — Уже поздно, возвращайся в свои покои. Завтра с утра начнутся приготовления к ритуалу. — Она махнула рукой, словно отгоняла надоевшего питомца. — Синьора проводит тебя до места назначения, оставайся в светлице. — Как вы пожелаете, Госпожа. — тихо, но намеренно твёрдо произнёс Чайльд. Он поднялся на ноги резко, пружинисто, как воин, который готов к бою, но не знает, с какой стороны ждать удара. И быстро исчез из поля зрения Царицы, почти бегом покидая тронный зал. Белые полы его плаща взметнулись, открывая вид на восемь огненно-рыжих, почти красных хвостов. Они метнулись за ним, как язык пламени, как крик, который не успел сорваться с губ. Всё было хорошо. Хорошо же? Коридоры дворца тянулись бесконечной чередой: ледяные стены, ледяные полы, ледяные фонари, которые горели, но не давали тепла. Чайльд шёл быстро, почти бежал, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. Он не чувствовал боли. Он чувствовал только пустоту. И предательство, которое, возможно, было только плодом его разгорячённого воображения. Но возможно — нет. А за окнами уже сгущались сумерки, и первый снег медленно падал на замёрзшую землю, укрывая её белым саваном. Чайльд остановился посреди пустого коридора, прижал уши к волосам, прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза. — Мама, — прошептал он одними губами. — Прости. В ответ ему звучала только тишина. И далёкий вой ветра за стенами. — Посмотрите-ка, кто тут такой унылый. Рыжий стог сена, ты ли это? Я надеялся, что не увижу тебя больше. Голос Скарамуччи раздался откуда-то сбоку. Звонкий и ядовитый, с той особой интонацией, от которой хотелось немедленно вцепиться в глотку. Аякс вздрогнул, выныривая из пучины мрачных мыслей, и наконец вспомнил, что где-то в этой стороне находились апартаменты этого язвительного гриба. Ну что же... Чем не повод сразиться? Даже если словесно. Сейчас, после разговора с Царицей, ему отчаянно хотелось ударить кого-нибудь. Или хотя бы укусить словами. А Скарамучча был для этого идеальной мишенью с его вечно недовольным лицом, которое просилось под кулак. — То же самое могу сказать тебе, низкорослая поганка. — Чайльд плавно развернулся, придал себе нагло-высокомерное выражение, за которым привычно прятал всё, что не хотел показывать. Уголки губ изогнулись в усмешке, бровь взлетела вверх, а восемь огненно-рыжих, как языки пламени хвостов распушились за спиной, придавая ему ещё более внушительный вид. — Как погодка снизу? Он специально сделал ударение на последнем слове, глядя сверху вниз, с высоты своего немалого роста. Скарамучча был ниже. Намного ниже. И эта простая физическая деталь всегда служила отличным оружием в их мелких перепалках. — Тц. — Шестая презрительно скривил губы, его фиолетовые глаза сверкнули в полумраке коридора. — Шутки из разряда второсортных служек? Твои стандарты падают, зверёныш. — Так ты знаешь, как общаются второсортные служки? — Чайльд усмехнулся, показывая острые клычки. — Не из личного ли общения? Он выпрямился, расправил плечи, чувствуя мелочное удовольствие от того, что Скарамучча вынужден задрать голову, чтобы смотреть ему в лицо. И понимание в тёмных, почти чёрных глазах противника — то самое, которое говорило «да, я знаю, что ты надо мной издеваешься, и я это запоминаю, чтобы отыграться после» — рассмешило лиса, поднимая упадническое настроение. Сердце всё ещё ныло, где-то глубоко в груди засел ледяной ком, но сейчас, в этой привычной перепалке, Аякс мог хотя бы притвориться, что всё нормально. Что он всё ещё свободен. Что завтра не наступит никогда. — Не строй такую морду, иначе мухомором станешь. — Заткни пасть, животное, воняет псиной. — Скарамучча презрительно фыркнул, поправил такой же белый плащ на плечах. — Сказал гриб. — Чайльд закатил глаза. Он уже жалел, что ввязался в этот разговор. С этим полуросликом он никогда дружбы не водил, да даже мирных разговоров не было, одни спичи с ядом, да попытки ужалить побольнее. Что-нибудь интересное от этого долбанного растения он услышать и не надеялся. Лучше бы драку предложил, честное слово. Хотя бы кулаками помахать, и то было бы легче, чем стоять тут и слушать это шипение. Но Скарамучча, вопреки ожиданиям, не уходил. Он замер на месте, скрестив руки на груди, и в его глазах мелькнуло что-то, что Чайльд не хотел разбирать. Любопытство? Злорадство? Насмешка? — Так почему ты такой кислый, линявая шавка? — спросил Шестой, и в голосе его прозвучало нечто, отдалённо напоминающее... интерес? — Не припомню, чтобы ты хоть раз шёл таким от Царицы. Обычно ты вылетаешь оттуда с горящими глазами и полными штанами восторга. А сейчас... — он сделал паузу, окидывая Аякса насмешливым взглядом. — Ты похож на пса, которого пнули. Аякс помрачнел. Перед глазами снова промелькнул недавний диалог: ледяной трон, белоснежные волосы, холодные серые глаза. И слова, которые всё ещё отзывались болью где-то под рёбрами. Чтобы отвлечься, он в упор посмотрел на Скарамуччу. И ничего нового, в общем, не увидел. Всё та же широкая плоская шляпа-гриб, которая, кажется, приросла к его голове намертво. Пурпурные крылья с электрическими искорками, сложенные за спиной. Бледная, почти фарфоровая кожа, на которой никогда не появлялся румянец. Фиолетовые глаза с странными, будто искусственными бликами. И вечно недовольная рожа, которую хотелось стереть или ударить. Всё те же одежды в японском стиле, которые он, кажется, никогда не менял, и сверкающий Глаз Бога на вороте. Хоть что-то остаётся неизменным в этом мире. Даже если это ядовитые грибы. — Мне сообщили, что в этом году мне быть Дарованным, — сухо и нехотя произнёс Чайльд, сам не зная зачем. Возможно, ему просто хотелось выговориться. Возможно, он надеялся, что Скарамучча скажет что-то, что перечеркнет этот приговор. Скажет, что это ошибка. Что такого не может быть. Что Царица передумает. Но Шестой молчал. Он смотрел на Аякса долгим, нечитаемым взглядом — так смотрят на что-то, чего не ожидали увидеть. Или на то, что не могут понять. Казалось, он ждал, что это очередная шутка, что сейчас лис привычно-гадко ухмыльнётся, начиная дразнить и провоцировать. Но нет. Ничего не было. Рыжеволосый стоял на месте, вжавшись спиной в холодную стену, с хмурым выражением на лице и мёртвыми, пустыми синими глазами, которые смотрели куда-то сквозь Скарамуччу, сквозь коридор, сквозь весь этот ледяной дворец. Скарамучча открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Не ожидал, что выберут тебя, — наконец произнёс он, и в его голосе не было привычной насмешки. Только что-то странное, отдалённо напоминающее... растерянность? Даже если так, он быстро спрятал это под легкомысленностью и язвительностью. — Ну и ладно. Зато никто больше не будет доставать меня. Он натянул на лицо бесстрастное выражение, которое было у него почти всегда. — Прощай, рыжий нахал, — бросил он через плечо, уже поворачиваясь, чтобы уйти. — Прощай, гриб, — тихо ответил Чайльд, глядя ему в спину. Белый плащ Шестого мелькнул за поворотом, и коридор снова опустел. Только холодный ветер гулял по ледяным коридорам. Аякс остался стоять один, прислонившись к стене, и чувствовал, как с каждой секундой внутри разрастается пустота. Словно он снова упал в Бездну, из которой не было выхода никому до него. --- — Прекрати вести себя как ребёнок. Эти одежды обязательны. Голос Синьоры звучал холодно, отстранённо, с той ноткой превосходства, которая появлялась у неё всякий раз, когда она говорила с теми, кого считала ниже себя. А Чайльда она считала ниже себя. Определённо. Бесповоротно. С первого дня их знакомства. — Я похож на девицу лёгкого поведения! — Чайльд зло оскалился, сверля тигрицу горящими ненавистью синими глазами. Длинные, острые клыки, готовые впиться в чужую плоть, обнажились, вырываясь из-под контроля. — Я не пойду в этом! Шесть его хвостов метались за спиной, как змеи, распушившись до предела. Они хлестали воздух, оставляя за собой росчерки и голубые искры, били по стенам, по мебели, по всему, что попадалось под горячую руку. Два оставшихся хвоста прикрывали тело, которое почти не скрывала полупрозрачная, лёгкая, как утренний туман, ткань. Чайльд не сразу обратил на это внимание. Когда одеяние только накинули на плечи, оно выглядело просто золотистым — плотным, тяжёлым, почти благородным. Но стоило ему только попасть под свет люстр ледяного дворца, как ткань стала прозрачной. И под ней стала видна веснушчатая кожа. Каждая родинка и нарисованные золотым цветом знаки. Каждый изгиб мышц. Всё. Да и сам фасон больше походил на платье или халат, чем на нормальную мужскую одежду. Длинные разрезы до самого бедра, широкие рукава, которые оголяли плечи при каждом неаккуратном движении, и этот дурацкий пояс, который всё норовил развязаться. — Это традиция, — отрезала Синьора, не повышая голоса, но в её тоне чувствовалась сталь. — Согласна, цвета и ткань подобрали... оригинально. — Она скривилась, словно слово было горьким на вкус. — Но сам наряд является неотъемлемой частью ритуала. Даже ты не пойдёшь против этого, мальчишка. Тигрица закатила глаза, сложив руки на груди. Она тоже не хотела быть рядом с Чайльдом, так как они с первых дней не сошлись характерами, и каждое их взаимодействие напоминало схватку двух хищников, которые никак не могли поделить территорию. Но приказы правительницы не обсуждались. Даже такие неприятные. — Успокойся уже, — бросила она, глядя на него как на нашкодившего щенка. — Да это просто издевательство! — Аякс почти рычал, хвосты били по полу, вздымая кристаллики льда с прозрачно-голубого пола. — Сначала эти дурацкие процедуры, во время которых меня чуть ли не до блеска отдраили! Каждую часть тела! Вылизывали, как породистого скакуна! — Он трясся от ярости, вспоминая, как служанки терли его мочалками, скребли под ногтями, отшелушивали кожу, пока она не стала розовой, как у новорождённого поросёнка. — А теперь ещё и как проститутку одевают! Я блядский воин, а не блядь! Аякс мог бы и дальше возмущаться, выливая в пространство и на окружающих всю ярость и обиду, которую накопил за этот день. Слова лились потоком: грязные, злые, полные отчаяния и бессилия. И он бы ещё долго кричал, размахивая хвостами и царапая стены когтями, но... Его прервали. Удар по лицу пришёлся неожиданно — резкий, хлёсткий, с мощью, которой от хрупкой на вид тигрицы никто бы не ожидал. Голова мотнулась в сторону, щёку обожгло, и Чайльд на мгновение ослеп от вспышки чистой, белой ярости. Он не заметил, как Синьора приблизилась. Как замахнулась. Как её ладонь впечаталась в его скулу с противным шлепком, разнесшимся по комнате, как выстрел. Это подействовало. Но не так, как предполагала девушка. Слова были забыты. Все возражения, все аргументы, вся злость на унизительный наряд. Всё это исчезло, сметённое одной-единственной эмоцией: яростью. Чистой, животной, неконтролируемой. Чайльду просто сорвало клапан, и он бросился на тигрицу, начиная драку. Не дуэль. Не поединок. Драку. Уличную, на грани фола. За себя или мебель он не переживал — в комнате и так почти ничего не осталось целого после его истерики. Перед глазами была алая пелена, в ушах шумела кровь, и единственной мыслью было: вцепиться, порвать, уничтожить. Аякс гортанно рычал, царапался и уворачивался от её когтей, нападал и пытался укусить. В форму зверя не перекидывался, зная, что Синьора сделает то же самое, и тогда они точно разнесут западное крыло. А за это отхватят от Царицы так, что мало не покажется. Только человеческие тела и уличная драка. Без правил, без оружия — только зубы, когти и чистая, незамутнённая злоба. Прошла не одна минута, прежде чем они успокоились. Чайльд прижал Синьору к полу. Она оказалась под ним, вырываясь, шипя, царапая ему предплечья, стараясь не порвать одежду. Его рука сдавливала её шею, пальцы впивались в горло, не давая дышать. А она в ответ, что Аякс заметил это только сейчас, держала кинжал у его сердца. Лезвие впилось в открытую из-за ослабшей завязи пояса кожу, и по груди могла бы была потечь тонкая струйка крови, если бы надавили сильнее. Одно движение — и кто-то из них умрёт. Это было понятно обоим. Они замерли, глядя друг другу в глаза. Светло-серые и синие, полные ненависти, но и странного, извращённого уважения. Аякс отступил первым. Разжал хватку, освобождая горло тигрицы, и перекатом ушёл в сторону. Достаточно быстро, чтобы она не успела применить лезвие. Потом выпрямился, отряхивая это жалкое подобие одежды от воображаемой пыли. Движение вышло нервным, дёрганым. Не таким грациозным, как хотелось бы. Ткань, чёрт бы её побрал, даже не помялась. Осталась целой, сияющей, полупрозрачной, вызывая глухую, бессильную злость. Она прятала едва ли треть тела, то есть только ниже пояса. Всё остальное, включая грудь, плечи, живот и бока, было на виду. И подчёркивалось золотым блеском при каждом движении. При каждом повороте. При каждом вдохе. Теперь было понятно, зачем ему сбривали волосы со всего тела, кроме головы и хвостов. Чайльд думал, что это такая причуда, что это дань традициям, что это... Неважно. Унизительная процедура. Но быстрая — благодаря навыкам прислуги, которые драили его сноровисто, как солдатских лошадей в преддверии парада. Что не отменяло того факта, что он чуть не перекусил им горло, когда те потянулись к нему руками в самом неподходящем месте. Только присутствие Синьоры за дверью сдерживало. Только её голос, время от времени приказывающий: «Лежи смирно, зверёныш, это приказ госпожи», заставлял его терпеть и беситься только внутри. Всё ради Царицы и её указа. В котором он сомневался всё больше. — Тебе придётся смириться, Чайльд, — тигрица поднялась с пола, поправила платье и с нескрываемой злостью убрала кинжал в ножны на поясе. — И мы почти опаздываем. Ты так хочешь умереть? Хотя тебе даже этого не позволят и просто свяжут алыми канатами, если попробуешь. — Почему алыми? — Аякс нахмурился, теребя расшитый белыми нитями золотой пояс. Что-то ему намекало, что случится нечто ужасное. А интуиция его никогда не подводила. Синьора посмотрела на него так, словно он спросил, почему трава зелёная, а небо голубое. — Сам догадайся, — фыркнула она, поправляя растрепавшиеся волосы. — Не для красоты же тебе мозг дан. — Говоришь как Дотторе, — буркнул Чайльд, отворачиваясь. Ему не нравился этот разговор. Не нравился взгляд Синьоры. Не нравилось всё это. — Замолкни. — Тигрица подошла к зеркалу и принялась поправлять растрёпанную причёску, одну из тех идеальных укладок, что скрупулёзно делала по утрам. Теперь от неё остались только воспоминания да выбившиеся пряди. — Всю причёску мне испортил, поганец. Я рада, что сегодня последний день, когда мы пересекаемся. Чайльд ничего не ответил. Он просто стоял у окна, глядя на темнеющее небо, и чувствовал, как алый канат, о котором говорила Синьора, уже невидимо обвивается вокруг его запястий, сжимаясь всё туже. Скоро полночь. --- Кругом веселились люди. Они танцевали парами, хороводами или в одиночку, выкидывая такие коленца, что у зрителей захватывало дух. Пели в такт барабанам и скрипкам, восторженно обсуждали концерты и выступления, спорили о том, кто лучше сыграл, кто громче спел, у кого наряд красивее. Ели вкусную еду, привезённую торговцами с разных регионов, в которых проживали кланы. Ароматы смешивались в причудливый коктейль, от которого кружилась голова и урчало в животе. Чайльд видел самых разных существ в этой разношерстной толпе. Цуру из Инадзумы — длинношеих, грациозных, с перламутровыми перьями, переливающимися в свете фонарей. Фениксов и енотов из Сумеру — длинноухих и пушистых, с неизменными хитрыми улыбками на мордах. Тигров и гарпий из Мондштадта — полосатых и крылатых, с острыми когтями и не менее острыми языками. Львов и ящериц из Натлана — величественных и скользких, с золотыми гривами и чешуёй, блестящей, как драгоценные камни. Змей из Энканомии — длинных, чешуйчатых, с раздвоенными языками, которые высовывались в такт музыке. Цилиней из Ли Юэ — рогатых, с глазами, полными древней мудрости и интереса. Лис и медведей из Снежной — пушистых и косолапых, с тёплым мехом и лукавыми улыбками. Их было так много, что рябило в глазах. Площадь была заполнена до отказа, и голоса людей сливались в один шум — какофонию гула, песен, криков, смеха, плача, споров и звонов бокалов. Чайльд же сидел рядом с Царицей, на подлокотнике её кресла на балконе дворца. Позолоченный, украшенный резьбой и драгоценными камнями, этот балкон нависал над толпой, как корабль над морем, отделяя вечное от смертного. Предвестники и Лорды расположились на площадке этажом ниже, и их было видно краем глаза: тёмные силуэты, ведущие беседы, и то и дело бросающие взгляд на толпу или на самого Аякса. Он не признается, что в этот момент хочет перегрызть глотки им всем. От гнева. От бессилия. От тоски. Где-то внизу, в самой гуще праздника, он видел своих родных. Ярко-рыжие хвосты матери мелькнули между танцующими — она держала за руку Тевкра, который тащил её к лотку с сахарной ватой. Отец стоял чуть поодаль, разговаривая с кем-то из старейшин, но его взгляд то и дело скользил вверх, к балкону, к сыну. Братья и сёстры крутились волчками где-то у сцены, Антон пытался стащить у Тони пирожок, Настя что-то нашёптывала на ухо Тевкру, и тот заливисто смеялся. Чайльд хотел спуститься. Хотел быть там, с ними. Хотя бы на минуту. Хотя бы чтобы обнять младших и сказать, что всё будет хорошо. Даже если это будет ложью. Но Царица не разрешила. Она придержала его за локоть, как только он хотел привстать. Ледяные, тонкие, но сильные, как стальные прутья пальцы сдавили не больно, но неумолимо. Аякс замер, чувствуя, как внутри закипает новая волна ярости, и заставил себя выдохнуть. Выдохнуть и сесть обратно. Пульчинелла ещё в начале праздника подошёл к Аяксу и шёпотом пообещал присмотреть за его семьёй. Эльф был невысоким, сутулым, с вечно уставшими глазами, но его обещание: короткое, тихое, почти случайное, вдруг стало для Чайльда якорем. Аякс правда был благодарен. Только этот эльф сподобился поговорить с ним в этот вечер, только он не смотрел на Аякса как на уже мёртвого чужого. А его обещание дало надежду на то, что всё будет не так плохо, как могло бы. Что если возникнет опасность, Предвестник поможет кицунэ, раз сам он не сможет. — Пора начинать. — Царица плавно поднялась с мягкого кресла, взмахнула белоснежными хвостами. — Дорогой, пошли. Остальные догонят нас уже у алтаря. Все речи за этот вечер были произнесены. Длинные и витиеватые, полные пожеланий, они напутствовали слушателей. Люди внизу слышали их, аплодировали, кивали, но вряд ли запомнили хотя бы половину. Им оставалось только насладиться остатками праздника, чтобы потом разойтись по домам и гостиницам, унося в памяти только хорошее. Вечер среди них был последним только для Дарованного. Только для Чайльда. Он поднялся следом, чувствуя, как хвосты сами собой поджимаются. Поправил на себе этот дурацкий золотистый наряд, ткань которого скользила по коже, холодная и противная, как змеиная чешуя. И шагнул за госпожой. Его провели запутанными коридорами вглубь дворца туда, куда раньше Аякс (уже Тарталья, как нарекла его Царица) никогда не ступал даже из чистого любопытства. Коридоры здесь были узкими, тёмными, с низкими потолками, давившими на плечи. Факелы горели тускло. Слишком холодные потоки энергии прошивали это пространство, текли из стен, из пола, из воздуха, заставляя уши прижаться к голове ещё сильнее, а внутренности сжиматься в тугой узел. — Когда окажешься по ту сторону телепорта, будь вежлив. — Голос лисицы был тих и размерен, но в нём слышалась власть и приказ. Сталь, обёрнутая в шёлк. — Не смей опозорить себя и нас своим поведением, иначе навлечёшь на Тайват гнев Моракса. — Она остановилась перед подиумом из золота, развернулась к Аяксу лицом. — Ты обязан слушаться его, мой дорогой Тарталья. Не подведи. Это последний мой тебе указ. — Как пожелаете, моя госпожа. — произнёс Чайльд на выдохе, щуря глаза. Кожа вокруг них чесалась от золотистой подводки, которую ему нанесли ещё утром и постоянно поправляли. Каждые полчаса приходил кто-то из прислуги, пританцовывая от нетерпения, и подводил стрелки заново, шепча молитвы на древнем языке. Сейчас эта косметика казалась ему кандалами — красивыми, но тяжёлыми. Остальное запомнилось смутно. Аяксу протянули глубокий кубок, вырезанный из цельного куска нефрита, с чем-то красным, густым, терпким, пахнущим кровью и пряностями. Вино. Оно оказалось крепче, чем он ожидал, обожгло горло и опустилось в желудок раскалённым комком. Ему прочитали несколько молитв, катраны которых ссливались в белый шум. Лорды в белых одеждах чуть ли не выли заунывными голосами, покачиваясь в такт невидимой мелодии. Один из них, Барбатос кажется, пытался допить вино из кубка, который чуть не выронил Чайльд, когда опустошил наполовину. Кто-то подтолкнул Аякса к резной штуковине — телепорту, — что притащила его сквозь пространство. В голове было мутновато после выпитого. Мысли путались, распадались на куски, складывались обратно в неправильном порядке. Чайльд чувствовал, как его тело перестаёт ему подчиняться, а движения становятся плавнее и развязнее. На ту сторону Аякс не прошёл, а почти упал. Он умел пользоваться телепортами, с такими огромными территориями, как во владениях Царицы, только они и спасали его бедные ноги от ежедневных марш-бросков. Но под влиянием алкоголя организму пришлось пережить серьёзную встряску. Желудок подпрыгнул и с трудом удержался на месте, горло обожгла кислая волна, и Аяксу пришлось зажмуриться и сделать несколько глубоких вдохов, чтобы не опозориться перед пустынным коридором. Это было неприятно. Как минимум. Чайльд потратил некоторое время на то, чтобы встать вертикально. Стены помогли, плавно перетечь из положения «четвереньки» в положение «прислонился и тупо смотрю в потолок». Потом, придерживаясь за каменную кладку дрожащей рукой и побрёл вперёд, туда, где светили факелы. В коридоре, где он оказался, не было ничего интересного, кроме одного факта: всё здесь было выполнено в чёрно-золотых тонах. Колонны, стены, даже пол — каждая плитка казалась покрытой тончайшим слоем золота, и от этого у Аякса начинало рябить в глазах. Если верить трухлявым книгам из библиотеки Царицы — доступ к которой был только у приближённых, и он получил его лишь после того, как стал Одиннадцатым, — это место называлось Золотой палатой. Теперь хотя бы понятно, почему именно так. Здесь всё было из золота. Буквально. Или покрыто им, или инкрустировано, или просто выкрашено в этот цвет, но выглядело так, будто хозяин здания питал нездоровую, почти болезненную страсть к этому драгоценному металлу. Чайльд не мог понять, как такое можно терпеть из века в век. У него самого глаза бы устали уже на третий год, если не раньше. Аяксу были ближе дубовые усадьбы, тёплый запах дерева и природная красота его дома, чем холодная роскошь дворца Царицы, и уж тем более этого места, которое казалось ему бездушным, как музейная экспозиция. Но он соглашался с тем, что атмосферу это навевало. Торжественную, церемонную, почти сакральную. Или это алкоголь так влиял на восприятие? Неважно. Чайльд просто хотел уже какого-то сдвига. Тишина и церемонная пустота Золотой палаты ему по вкусу не пришлись. Не в этом состоянии, когда в голове шумит, ноги заплетаются, а на душе скребут кошки. Он шёл. Коридор сменялся коридором или залом, и везде было одно и то же: чёрное, золото, тишина и мерцающие факелы. Аякс уже начал подозревать, что его заперли в бесконечной галерее древнего искусства, из которой нет выхода. Изменения произошли только через пару коридоров и три матерные речи, прошептанные под нос с чувством, толком и расстановкой. Аякс наконец нашёл двери, которые не просто украшали стену, а явно вели куда-то. Золотая преграда с инкрустацией кор-ляписа легко поддалась его напору и открылась без скрипа. Плавно, почти бесшумно, словно её смазывали каждый день на протяжении тысячелетий. А внутри... Чайльд замер. Натурально вылупился, забыв, как дышать. Глаза расширились, рот приоткрылся, хвосты за спиной встали дыбом от изумления. На огромной постели, застеленной чёрным шёлком, свернулся кольцами дракон. Золотой дракон. С длинным, гибким телом, переливающимся чешуёй в свете свечей, и каштановой шерстью на загривке — мягкой, пушистой, которая спускалась от головы до самого хвоста густой гривой. Янтарные глаза (размером с самого Чайльда) с вертикальными зрачками сузились в щёлочки, и в них читалось... любопытство? Или раздражение? Аякс не мог понять, потому что мозг отказывался обрабатывать увиденное. Это был, мать его, дракон. Настоящий. Живой. Дышащий. Чайльд медленно, очень медленно закрыл дверь. Постоял пару секунд в прострации, задумчиво рассматривая чёрные закорючки иероглифов на золотой поверхности. Потом снова открыл дверь, желая убедиться, что это всё галлюцинация опьянённого сознания. Может, вино было не просто крепким, а с добавками? Может, ему подсыпали чего-то в кубок? И, ну... возможно, так и было. Потому что теперь на месте дракона был просто человек. Сидящий на краю широкой постели и пристально смотрящий в сторону Чайльда. Аяксу стало неловко. Обычно это он вводил окружающих в неловкость своей прямотой, своим бесстрашием, своей манерой лезть туда, куда не просят. Но сейчас ситуация перевернулась, и он почувствовал себя котёнком, которого застукали за воровством сметаны. Поэтому он снова закрыл дверь. И собрался пойти ещё куда-нибудь, раз эта комната занята. По мнению его пьяного мозга, это было логично. Нельзя входить в чужую спальню без спроса. Особенно если в этой спальне только что был дракон. Который теперь стал человеком. Всё правильно, ничего странного. Но уйти ему не дали. Створки резко распахнулись, и прежде чем Чайльд успел среагировать, его затянули внутрь. Сильная рука перехватила поперёк живота и затащила обратно в комнату, не обращая внимания на его сопротивление. Вот только Чайльд был не трепетная фиалка, а вполне себе воин, Одиннадцатый Предвестник, прошедший через десятки сражений и сотни тренировок. И даже в таком состоянии он был способен на многое. Не на критическое мышление, может быть, но на сопротивление точно. Этим он явно удивил визави. Потому что вместо того, чтобы повернуться и спросить, в чём, собственно, дело (как сделал бы любой нормальный человек в такой ситуации), Аякс сделал подсечку — резкую, чёткую, отработанную до автоматизма — и вывернулся из захвата. Мгновение, и он уже стоял на ногах, развернувшись лицом к противнику, а ещё через мгновение нанёс удар в челюсть. Это, к слову, у него не удалось. Ладонь незнакомца перехватила кулак в дюйме от цели, пальцы сжались с неожиданной силой. Но противник принял правила игры. Глаза его — золотые, гипнотические — вспыхнули азартом, и он сам перешёл в нападение. Кицунэ едва успевал за движениями незнакомца. Тот двигался плавно, текуче, почти лениво, но каждое его действие было выверено до миллиметра. Янтарь радужек видел Аякса, кажется, насквозь, прожигал дыру в его защите, заставляя сердце биться чаще не только от физического усилия. Попутно Чайльд разглядывал того, с кем сошёлся в пародии на поединок — потому что назвать это битвой было кощунством. Сам он то и дело сбивался от градуса в крови, ноги заплетались, удары теряли точность, а реакция запаздывала на доли секунды. Шатен напротив тоже чуть шатался — едва заметно, но Аякс заметил — и, похоже, чувствовал какое-то неудобство. Непонятно из-за чего: Чайльд видел, что бойцом тот был хорош, очень хорош, но что-то мешало ему, раз движения были несколько скованными. Неловкость? Смущение? Или тоже алкоголь? Он не мог сказать, в какой момент динамика изменилась. Просто в один миг он с ноги пробивает бок шатена, каблук врезается в рёбра, и тот тяжело выдыхает, на секунду теряя равновесие. А в следующий его прижимают спиной к холодному золоту, затылком к твёрдой поверхности, и Аякс даже не понял, как это произошло. Рука незнакомца держала его за ногу, которой он только что наносил удар, на уровне бедра, не давая опустить её обратно. Пальцы впивались в кожу через полупрозрачную ткань, оставляя горячие следы. А губы... Губы обрушились на его рот. Глубоко. Жадно. Почему-то нежно, несмотря на всю резкость движения. Чайльд даже губы приоткрыл. От удивления, от неожиданности, от того, что мозг окончательно отказался обрабатывать происходящее. Чем неизвестный воспользовался моментально: язык скользнул внутрь, заполняя собой почти всю полость, проникая так глубоко, что у Аякса перехватило дыхание. Аякс вцепился руками в плечи златоглазого — широкие, твёрдые, напряжённые под тонкой тканью белой одежды — чтобы не упасть. Нога всё ещё была приподнята, хвосты распушились и обвили чужие бёдра, и он даже не заметил, когда это произошло. Отстраниться он не мог. Да и не хотел. Мысли выветрились из головы, остались только ощущения: жар губ, тяжесть чужого тела, прижимающего его к стене, и золотые глаза, смотрящие на него из-под полуопущенных век — затуманенные, голодные, странно-хищные. Чайльд зарычал глухо, но ответил на поцелуй. Клыки царапнули чужую нижнюю губу, язык сплёлся с языком в отчаянной, пьяной, безумной пляске. Он понятия не имел, кто этот человек. Понятия не имел, что здесь происходит и чем это закончится. Но алкоголь в крови пел сладкую песню, сердце колотилось как бешеное, а внутри, где-то глубоко, разгорался огонь, медленно перетекающий вниз, к животу, чтобы закрутиться спиралью в паху. Чайльд подался бёдрами вперёд, прижимаясь ими к бёдрам соперника, чувствуя жар чужого тела даже сквозь полупрозрачную ткань. Или это его собственная кожа горела? Плевать. Он чуть потёрся, медленно, но увлечённо, как кот, который знает, что добыча никуда не денется. Ответом был гортанный смешок, низкий, вибрирующий, от которого по спине пробежали мурашки, а хвосты распушились ещё сильнее, как после сушки с помощью анемо. Златоглазый разорвал поцелуй неохотно, с явным сожалением, и впился зубами в шею Аякса. Резко, почти больно, но эта боль была сладкой, желанной, она разлилась по телу горячей волной и вырвала из груди задушенный, хриплый стон. Чайльд прикусил собственный кулак, стараясь не закричать, но получилось плохо. Звук всё равно сорвался с губ, предательский, полный удовольствия и нетерпения. Свободная рука незнакомца дёрнула за пояс халата. Одно плавное, уверенное движение, и узел развязался сам собой. Тяжёлая золотистая ткань легко, почти невесомо соскользнула с плеч, упала к их ногам, открывая путь. Полупрозрачные слои, которые должны были прикрывать тело, теперь лежали на полу, беззащитные и ненужные, обнажая светлую, почти бледную кожу. Кожу, покрытую затейливыми золотыми гео-узорами и россыпью тёплых, рыжеватых точек на плечах, на ключицах, на груди, которые делали его не просто красивым, а живым, настоящим, человечным. Кицунэ тоже не терял времени. Но так как никаких замков или завязок на одежде златоглазого он не увидел (и был слишком нетерпелив, чтобы искать их дольше пары секунд), то просто-напросто стал рвать её когтями. Длинными, острыми, отточенными настолько, что они оставляли на камне царапины. Ткань трещала и поддавалась удивительно легко. Чайльд не заботился о сохранности. Слишком хотелось увидеть, что скрывается под этими слоями. И, Архонты, это стоило того. Чайльд знал, чувствовал, что его зрачки сузились до иголочных щёлочек, как у хищника, заметившего добычу. Такая реакция помогала рассмотреть каждый изгиб и рельеф этого божественного тела: широкие плечи, узкие бёдра, мышцы, перекатывающиеся под кожей при малейшем движении. Чёрную кожу рук с геометрическими росчерками. Грудь, покрытую тонкими, едва заметными узорами. Живот, расчерченный кубиками пресса, которые хотелось изучать языком. Просто… идеальное строение. Достойное лучших скульпторов мира, тех, кто мечтал запечатлеть в мраморе совершенство, но никогда не мог его достичь. Аякс на мгновение замер, забыв, что нужно моргать. В голове промелькнула мысль: он мог бы попробовать нарисовать это тело. У него был талант, который он почти не использовал — карандаши, краски, холсты остались где-то в детстве, на полках дома, покрываясь пылью. Но сейчас, глядя на эту золотую кожу, на эти линии, Чайльд вдруг пожалел, что не взял с собой ни одного инструмента. Но потом златоглазый двинулся, и мысли о рисовании вылетели из головы, потому что рисовать было некогда, когда рядом было такое чудо. К чёрту искусство. Пусть он просто повторит этот миг ещё раз. Аякс прикусил губы. Один раз, другой, третий, вгрызаясь в них до металлического привкуса, стараясь сдержать всхлип, который рвался наружу. Соперник же, не обращая внимания на его потуги, продолжал двигать рукой. Длинные, горячие пальцы с лёгкой шершавостью мозолей сжались вокруг члена Чайльда, крепко, почти больно, сминая, сдавливая, выжимая первый скупой предоргазменный спазм, и мир перевернулся. Рыжий вонзил когти в чужие плечи. Глубоко, оставляя узкие полосы на идеальной коже. Он и сам не заметил, как это произошло, как лбом уткнулся куда-то в сгиб шеи, вдыхая запах, терпкий, с нотками земли и цветов, и чего-то ещё, что было не разобрать. И укусил. Сильно, до крови на зубах, чувствуя, как под челюстью пульсирует чужая плоть, как мышцы напрягаются под напором его челюстей. Привкус остался на губах. Но не привычный металлический, от которого сводило скулы и хотелось сплюнуть или проглотить поскорее. Другой. Медовый, чуть сладкий, с какой-то пряной ноткой, которую невозможно описать словами, её можно только чувствовать, растворяясь в ней языком, нёбом, каждой клеточкой. Чайльд слизнул её с нижней губы, и эта капля разлилась по языку тягучим, бархатным теплом, опускаясь в горло густым сиропом. — Архонты, — выдохнул он шёпотом, даже не поняв, молитва это или проклятие. Янтарные глаза смотрели затуманенно, с ромбовидными белыми зрачками, которые уже почти не отличались от белоснежного снега цветом. И в них читалось что-то, от чего у Аякса замерло сердце. Что-то голодное, древнее, что не знало слова «довольно». Моракс смотрел на него так, будто Чайльд был не просто человеком, а единственным существом в этом мире, которое стоило его внимания сейчас. Мужчина, выглядящий слишком молодо для того, чтобы так искусно управлять пальцами (каждое движение отточено, словно он делал это тысячи раз, но при этом в каждом жесте чувствовалась какая-то первобытная, почти звериная страсть), отпустил его ногу и втянул Чайльда в новый поцелуй. Ещё более жадный, чем до этого. Грубый, почти жестокий, с языком, который завоёвывал пространство рта, как захватчик, не спрашивая разрешения, не оставляя шанса на отступление. Зубы царапали губы, клыки впивались в плоть, и Аякс чувствовал, как его собственная кровь смешивается с чужой слюной, стекая по подбородку тонкой струйкой. Но в этом поцелуе было не только насилие. Было что-то ещё, что-то, от чего сердце пропускало удар. Власть, да, но власть, которая не ломала, а созидала что-то внутри. Дышать едва получалось. Воздух перехватывало, лёгкие горели, а соперник давал ему не больше пары секунд на вдох, прежде чем снова запечатывал его рот своим. И параллельно, не прерывая этого безумного танца губ и языков, тянул Аякса на кровать, назад, в глубину комнаты, где в полумраке серебрился чёрный шёлк простыней. Но как только разгорячённой, покрытой потом и гео-узорами кожи коснулась обжигающе-холодная, контрастная, заставляющая мурашки бежать по всему телу прохлада, Аякса мгновенно перевернули на живот. Резко, не спрашивая, не давая времени морально подготовиться. Сильные руки придержали его под колени, надавили на спину, заставляя прогнуться и оттопырить зад так, что поясница заныла, а мышцы бёдер напряглись до предела. Моракс действовал с той невозмутимой властностью, которая не терпит возражений, с той плавной, текучей грацией, которая отличает хищника, уверенного в своём превосходстве. Рыжие хвосты беспокойно вились в воздухе, метались из стороны в сторону, прикрывая стратегически важные места инстинктивным, древним жестом, идущим из тех времён, когда слово «уязвимость» означало «смерть». Но их оттолкнули. Не грубо, но неумолимо, раздвигая в стороны, открывая обзору то, что должно было оставаться скрытым. Пальцы сжали основания хвостов, фиксируя, лишая защиты. А прямо над ухом прозвучал голос. Властный, чуть хриплый, полный бархата и тяжести, такой, что слова вдавливали в кровать сильнее любых рук. — Убери их на время, пожалуйста. Чайльд прижал уши к голове от этого голоса. Румянец вспыхнул на щеках, разливаясь жаром до самых корней волос. Не от смущения, нет, а от того, как этот голос вибрировал, проникал под кожу, заставлял внутренности сжиматься в тугой узел. Как он приказывал и умолял одновременно, оставляя пространство для выбора, которого на самом деле не было. Моракс не просил, он требовал. Но требовал так, что Чайльд был готов без возражений подчиниться. Он просто выполнил приказ. Даже не сомневаясь. Как если бы это были слова Царицы, а может и больше. Лишние хвосты растворились без следа, семь из восьми исчезли, словно их никогда и не существовало. Лишь один остался, пушистый, рыжий, с нервно подрагивающий кончиком. Чайльд мог бы убрать и его, но тогда он перешёл бы в полностью человеческую форму, а вместе с клыками, лисьими ушами и когтями исчезла бы последняя защита. Но даже так Аякс вдруг почувствовал себя обнажённым в прямом и переносном смысле. Без своего главного украшения, без привычного оружия, голый не только телом, но и чем-то глубже. Архонты, он был готов сейчас на что угодно. Лишь бы Моракс не останавливался. Лишь бы эти золотые глаза продолжали жечь его затылок, а этот голос звучать в ушах, заставляя кровь стыть и закипать одновременно. Да, он уже догадался, что это именно он. Чайльд не тупой, такие очевидные вещи способен видеть даже в состоянии подпития. И золотые глаза, и эта манера двигаться, и голос, от которого хотелось падать на колени. Всё указывало на Архонта камня, на Великого Дракона, которому его же племя отдало в услужение. Но было плевать. Кажется, ему всё-таки что-то подсыпали в вино, обычное опьянение не заставляет желать врага с такой животной, нечеловеческой силой, не заставляет хотеть, чтобы тебя ломали, мяли, использовали как куклу. Если он выберется отсюда, то передушет всех, кто был причастен к ритуалу, как кур. Но сейчас… сейчас немного иные планы. Что-то прохладное и скользкое коснулось ягодиц. Масло, как догадался Аякс, пахнущее почему-то шелковицей, терпко, почти приторно. И он не сдержал шипения, когда внутрь что-то ввели. Судя по размеру и плавным, выверенным движениям, палец. Кицунэ сжал в когтях простыни. Ткань затрещала, поддаваясь, он чувствовал, как острия впиваются в шёлк, рвут его, но не мог остановиться. Укусил край подушки, крепко, до скрипа зубов на наволочке, чтобы заглушить себя. Стон рвался наружу, горячий, неприличный, полный удовольствия и боли одновременно, и он не хотел, чтобы его слышали. Не хотел показывать эту слабость. Но не тут-то было. — Не нужно прятать такой чудесный голос, — голос Моракса звучал прямо над ухом, глубокий, чуть насмешливый, но без капли издёвки. Скорее с примесью властности, той, что не терпит возражений, и безоговорочного подчинения, несмотря на кажущуюся вежливость слов. — Прошу тебя, не стоит. Я хочу слышать тебя. Моракс склонился ниже, провёл цепочку влажных, горячих поцелуев между лопаток, прямо по позвоночнику вниз, туда, где кожа становилась особенно чувствительной из-за близости к хвосту. Аякс поёжился, выгнулся ещё сильнее, когда к первому пальцу присоединился второй, растягивая, раздвигая, причиняя сладкую, почти невыносимую боль. Мышцы сопротивлялись, сжимались вокруг вторгшихся пальцев, и Чайльд шипел сквозь зубы, впиваясь когтями в матрас. А через пару мгновений — и третий. Его хотят убить, определённо. Это единственное объяснение. Никто не может быть таким жестоким и нежным одновременно, растягивать так медленно, почти нежно, и при этом причинять такую острую, тянущую боль. Пальцы Моракса двигались внутри него с той же точностью, с какой он, должно быть, вёл свои сражения или подписывал контракты. — Тш-ш, аккуратнее, — Моракс замедлился, чувствуя, как Аякс сжался вокруг пальцев и прогнулся сильнее. Его свободная рука легла на поясницу, надавливая, заставляя мышцы расслабиться, хотя бы чуть-чуть. — Твоя спина вряд ли может так изгибаться без последствий. — Плевать, — выдохнул Чайльд, и голос его сорвался на хрип. Он даже не узнал его, такой он был чужой, низкий, с надрывом, от пропитавших его эмоций. — Блять, пожалуйста. Хватит тянуть. — О чём ты просишь? — Пальцы внутри замерли, издевательски, почти не двигаясь, лишь чуть сгибаясь, массируя стенки изнутри, находя какие-то точки, от которых по телу разбегались искры. Моракс говорил так, будто у них впереди была вечность. — Я могу дать тебе всё, что угодно, в эту ночь. Всё, что ты пожелаешь. Нужно только попросить. — Трахни меня уже, — Аякс разжал челюсти, выпуская истёрзанную подушку, и прорычал это так громко, что, наверное, было слышно в коридоре. — Это невозможно терпеть. Хватит играть. Просто возьми меня. На секунду в комнате повисла тишина, звенящая, тяжёлая, полная ожидания. Даже свечи, казалось, перестали трещать. Только его дыхание, сбитое и хриплое. Моракс смотрел на него сверху вниз, и в его глазах было что-то, от чего Чайльд почувствовал себя крошечным. А потом Моракс коротко рассмеялся. Низко, довольно, с нотками такого торжества, от которого по спине побежали мурашки, а внутри всё оборвалось и тут же вспыхнуло заново. Это был смех хищника, который наконец получил то, что хотел. — Как скажешь, — прошептал он, и Чайльд почувствовал, как пальцы исчезают, резко, оставляя пустоту, которая тут же заполнилась чем-то другим. Бо́льшим. Гораздо бо́льшим. — Я же обещал тебе всё, что угодно. Дракон не нарушает обещаний. Аякс закусил губу до крови, чувствуя, как головка упирается во вход, горячая, пульсирующая, явно нечеловеческих размеров. И замер, ожидая. Каждая мышца была напряжена до предела, хвост замер, не шевелясь, прижатый к простыням чужими пальцами. Он знал, что будет больно. Он хотел этого сейчас, той первобытной, животной боли, которая стирает всё, кроме чистого ощущения. Но даже так едва сдержал вскрик, когда внутрь протолкнулся чужой орган. Медленно. Сначала только головка, и Аякс задохнулся от ощущения растяжения, от того, как мышцы сжимаются вокруг незнакомой плоти, пытаясь вытолкнуть её обратно. Потом глубже, дюйм за дюймом, и Чайльд чувствовал, как трещат его внутренности, как каждый миллиметр даётся с боем, с болью, с потом и слезами, которые уже наворачивались на глаза. Ещё глубже, и он заскулил, не в силах сдержать этот жалкий звук. — Хороший мальчик, — выдохнул Моракс ему прямо в ухо, и от этого шёпота, от этого простого одобрения, Чайльда пронзило током. Боги. Это было слишком много. Для первого раза, для его тела, которое никогда раньше не принимало в себя ничего крупнее пальцев, для его разума, который окончательно отключился, оставив только чистое, незамутнённое ощущение, наполненность, тесноту, жар, который разливался откуда-то изнутри, плавя кости и собирая их заново в неправильном порядке. Чайльд зажмурился, крепко, до звёздочек перед глазами, хотел огрызнуться и сказать что-нибудь нелицеприятное этому грёбаному Архонту, но не смог издать ни одного внятного звука. Воздух выбило из лёгких от того напора, с каким начал двигаться Моракс. По-животному быстро, нетерпеливо, будто ему шлеюпод хвост подложили или скипидаром опоили. Будто он тысячу лет ждал этого момента и теперь не мог, не хотел сдерживаться. Толчки были глубокими, жёсткими, каждый раз вбивая его в матрас, сдвигая тело вперёд по скользкому шёлку. Аякс цеплялся за простыни, но они рвались под его когтями, не давая опоры, и каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в самых кончиках пальцев. Спустя всего пару минут такого темпа Аякс откинул гордость. Плевать. На всё плевать. Зубы разжались сами собой, и стоны, громкие, хриплые, полные удовольствия и боли, наполнили тишину светлицы. Они смешивались с тяжёлым, сбитым дыханием, с влажными звуками их тел, с тихим постаныванием матраса, который, казалось, вот-вот развалится под напором этой первобытной, дикой страсти. Моракс был прекрасен в своей власти. Каждое его движение было идеальным, каждое прикосновение — собственническим. Он брал, не спрашивая, но давал так, что Чайльд забывал, о чём вообще собирался просить. Моракс вертел его как хотел. Переворачивал на спину, на бок, заставлял вставать на четвереньки, прижимал лицом к матрасу, задирал бёдра так высоко, что поясница хрустела. Менял позы, углы, глубину, каждое движение было точным, выверенным, будто он знал тело Чайльда лучше, чем тот сам. От его толчков жаром отдавало куда-то под кожу, слишком ощутимо для чувствительной сейчас плоти лиса. Каждый нерв был обнажён, каждый сантиметр тела горел, и когда сильные пальцы сжимали его бёдра до синяков, так, что кости, казалось, трещали под напором, Аякс почти благодарил за эту боль. Она помогала не потеряться в океане удовольствия, оставаться на плаву, чувствовать себя живым, а не просто куском мяса, который используют. — Смотри на меня, — приказал Моракс, когда Чайльд попытался закрыть глаза. Голос не терпел возражений. — Когда я внутри тебя, ты будешь смотреть только на меня. И Аякс смотрел. В эти золотые глаза, в которых отражался его собственный распад, его собственная гибель. И не мог отвести взгляда. Лис тонул в этом жарком, бесконечном потоке. Задыхался. Сам насаживался на чужой член, когда Моракс позволял ему взять инициативу, и тогда он двигался так же жадно, бездумно, отбросив нормы и постулаты. И терял инициативу снова и снова, когда его перехватывали, переворачивали, вбивали в упругий матрас с той силой, от которой скрипели пружины и трещало изголовье кровати. Следы его зубов разбавили чистоту кожи Архонта. Плечи, шея, ключицы, везде, куда мог дотянуться, Чайльд оставлял отметины. Кровавые, глубокие, с рваными краями, такие, что не заживут и за неделю. И получал в ответ. Моракс кусался не менее жадно, и Аякс уже чувствовал, как его собственное тело разрисовано укусами, от шеи до груди, от груди до бёдер, от бёдер до внутренней стороны колен. У него даже возникло сомнение, не собираются ли его сожрать в прямом смысле, настолько сильными, настолько голодными были эти укусы. Но это только разжигало страсть ещё сильнее, заставляло кровь кипеть, а стоны становиться громче. Аякс расцарапал лопатки Моракса при особо сильных толчках: когти оставили длинные красные полосы, и на них сразу выступила та самая медово-сладкая кровь. Он слизывал её с пальцев, чувствуя, как язык немеет от этого вкуса, терпкого, пряного, опьяняющего. Закинул ноги ему на талию, обвивая её, сжимая бёдрами, чтобы стать ещё ближе. Чтобы чувствовать каждое движение изнутри. Чтобы член входил ещё глубже, ещё сильнее, стирая грань между болью и удовольствием. Они не говорили. Это было слишком сложно для рассудка, который сосредоточился только на животной, первобытной страсти. Слова были не нужны. Были только звуки, хрипы, стоны, влажные шлепки их тел, скрип постели и тяжёлое, прерывистое дыхание. Чайльд нащупал рукой каштановые волосы и намотал их на кулак, оттягивая чужую голову от своей шеи. Там и так уже ни одного живого места не осталось, сплошные засосы и укусы, которые горели и пульсировали, отдаваясь болью при каждом движении. Янтарные глаза взглянули на него. Недовольно, за то, что прервали такое приятное занятие. Но потом хитро сощурились, когда взгляд лиса прикипел к розоватым губам, испачканным в его собственной крови. Губы блестели, были припухшими, искусанными, и на нижней алели тонкие разводы, его крови, его плоти, его всего. Раздвоенный язык медленно провёл по ним, стирая красные полосы, собирая капли, и снова прячась внутри рта. Это было слишком соблазнительно. Слишком. На грани безумия. Чайльд оттолкнулся руками от простыней, шёлк скользил под влажными ладонями, не давая опоры, но он напряг корпус, задействовал все мышцы, которые ещё подчинялись, чтобы перевернуть их положение. С глухим рывком, с хриплым выдохом, мышцы горели, спина ныла, но он сделал это. И вот он уже сверху. Восседал на бёдрах Моракса, чувствуя, как тот даже не думает останавливаться. Наоборот, движения стали глубже, острее, будто Архонту нравилось, когда перед глазами была такая картина: раскрасневшийся, покрытый укусами и каплями пота лис, который трясущимися руками упирается ему в плечи, прогибается в спине и чуть расставляет ноги для упорства. Моракс не сопротивлялся. Он смотрел на Чайльда снизу вверх, и в его глазах плясали золотые искры. Он позволил лису взять контроль. На мгновение. Потому что знал: это ненадолго. Глубокие толчки выбивали из него воздух и мешали мыслить, но Аякс всё ещё мог позаботиться о собственном удовольствии. Не можешь остановить — возглавь, не так ли? Оргазм нагнал его внезапно. Как стрела, на полной скорости, без препятствий, сбивая с ног и утягивая в пропасть. Просто в один момент Моракс милостиво позволял ему управлять ситуацией и подбирать удобный для него темп, а уже в другой — подмял его под себя, даже не дав опомниться. В долю секунды Аякс снова оказался на спине, прижатый к матрасу всем весом дракона, и тот дошёл до такого бешеного ритма, что мир вокруг превратился в размытое пятно. И бесконтрольно, не сдерживаясь, пропустил сквозь тело Чайльда просто немыслимое количество гео-стихии. Это не было похоже на Глаз Бога. Это было нечто другое, чистая, первозданная сила, текущая по жилам, как расплавленное золото. Она заполняла каждую клетку, каждый нерв, переписывая их на свой лад. Аякс вскрикнул, нет, закричал, не в силах сдержать этот звук, полный боли, восторга и ужаса одновременно. Его тело судорожно сжалось вокруг чужого члена, мышцы свело судорогой, пальцы поджались, не в силах разжаться, когти впились в чужую спину до хруста позвонков. Он чувствовал, как горячая жидкость заполняет внутренности, обжигающая, пульсирующая, явно нечеловеческая, и это было почти невыносимо. А потом пришла резь. Сладкая, острая, пронзительная. Гео-стихия прошивала его насквозь, переполняла, выжигала что-то внутри, заменяя на новое. Каждый нерв горел, каждая клетка кричала, и Аякс не мог понять, умирает он или рождается заново. Столько стихии он не чувствовал даже на поле боя, даже в самых эпицентрах скверны, когда сражался с порождениями Бездны. Не то что в постели. И всё же это было слишком много для него, как понял Чайльд, теряя сознание. Края зрения потемнели, тело обмякло, хвост бессильно распластался по простыням. Где-то в отдалении он чувствовал, как по его бедрам растекается что-то тёплое и липкое. Последнее, что он увидел перед тем, как провалиться в пустоту, — золотые глаза, смотрящие на него сверху вниз. В них не было равнодушия. В них была боль, принятие, и что-то ещё, чего он не успел разобрать, слишком быстро темнота поглотила его сознание. Кажется, он понял, почему люди не возвращались от Архонта. Они просто перегорали. От такой волны чистой силы, что своим напором сжигала изнутри, превращая в пепел всё, что было до. Интересно, хоть кто-то выживал после такого?