Сын Синей Бороды

I

День для поездки оказался самый подходящий: промозглый, ветреный, насквозь пронизанный косыми струями холодного дождя. И прежде чем укрыться в экипаже, Берн поднял ворот плаща, ощущая смутную, стыдную радость. Сколько раз он думал о том, как это будет. Сколько раз запрещал себе прятаться. «Мне стыдиться нечего. А если кто-то думает иначе…» Но проснувшись под мерный стук дождя, всё-таки вздохнул с облегчением. Можно надеть любимый плащ, можно укрыть волосы шляпой. Из дома он вышел рано утром — выскользнул за дверь, не сказав ни слова матери, отчиму или сводным сёстрам. Все они блаженно спали в своих постелях. Берн издал неопределённый звук — то ли смешок, то ли… Они понятия не имели, что он сейчас трясётся в экипаже по разбитой серой дороге. «Они вообще ничего не понимают. Ну то есть… Виктория ещё…» Из трёх дочерей, которых мать родила во втором браке, Виктория — средняя — была и самой красивой, и самой… Берн не мог подобрать слова. Просто лишь Виктория смотрела на него так, точно он не досадная ошибка, не изгой, не проклятый. Виктория всё чувствовала и в самые тяжёлые дни подходила к Берну со спины, обнимала и… ничего не говорила. Не могла. Наверное, именно природная немота сделала её столь совершенной собеседницей. Но о своём решении Берн даже ей не рассказал: начала бы размахивать руками, побежала бы за матерью… Светловолосый безголосый ангел в его мыслях растаял — на смену ему пришёл совсем другой образ. Хотя… мать часто говорила: мол, в юности больше всего походила именно на Викторию, а не на зеленоглазую Марию или пухленькую Диану. «О, я была хороша в ту пору. Соседки говаривали матушке, что волосы у меня — точно лён, а глаза — лазурь чистая. А уж талия!.. Чтобы вы понимали, талию мою можно было обхватить двумя ладонями». В последнее верилось с трудом: чтобы его мать — женщина грузная, с глубокими морщинами у вечно что-то жующего рта — и вдруг… почти нимфа! «Лживая нимфа с руками в крови», — мрачно подумал Берн и в который раз за последние пару часов нащупал пальцами связку ключей в кармане. Он мог бы и не красть эти ключи. Через месяц — в день его совершеннолетия — мать была обязана отдать ему связку, едва ли не благословить на посещение того дома. «Моего настоящего дома». Но она бы не отдала. Нашла бы предлог… Схватилась за сердце… «Будто мне не плевать». Берн сердито поджал губы, подвигал ногами — в теле жило сумрачное волнение. Тело хотело на улицу — под дождь. Охладиться. А он сам… «Правда. Мне нужна правда», — в который раз повторил Берн, раззадоривая самого себя, мысленно убеждаясь: он правильно сделал, что не стал ждать, что рискнул. Он и без того жил во лжи слишком долго.

***

Берн помнил, как в первый раз узнал, что такое ложь. Ему только-только исполнилось четыре года. После завтрака матушка придирчиво оглядела его безволосую голову («А почему меня бреют, а Марию — нет?» «Что ты такое спрашиваешь, Бернард! Мария — девочка, она должна носить длинные волосы! А мальчишек всегда бреют») и сказала: — Надо подбрить. Берн вздрогнул, предвещая ненавистную процедуру, потянул мать за руку: — Матушка… Теперь уже по её телу прошла дрожь. Она не любила, когда Берн её трогал. Он старался делать это как можно реже. Сейчас матушка оказалась настолько потрясена его вольностью, что опустилась на стул, прикрыв рукой округлившийся живот — она ждала ещё одного ребёнка. Берн думал порой: «Может, родится мальчик, и тогда матушка начнёт брить его, а про меня забудет?». Вдруг хлопнула дверь, в столовую заглянул отчим — высокий купец с глуповатым именем Шарль, которое мать обычно произносила с особым придыханием. — Марта, что с тобой? Что случилось? Отчим взглянул на Берна с подозрением — мальчик срочно стал рассматривать линии на своих ладонях: — Матушка хотела меня побрить, — наконец сказал Берн, потрогав свою голову — и правда немного ощетинившуюся. Отчим свёл брови к переносице, подошёл к матушке и погладил её по плечу. Берн смотрел, как склонилась голова отчима — он чуть ли не лбом вдавился в лоб матери… У отчима волосы длинные, до плеч, рассыпаются по плечам, лезут матери в нос. Но она не отстраняется… Она… Матушка вдруг подняла руку и коснулась светлых прядей — ласково, что-то шепнула… вроде «почему не собрал?». Берн прикусил губу. Он и раньше видел, как матушка касается волос отчима, но сейчас… сейчас это оказалось больнее, ярче. Берн не знал почему. Показалось — холод окутал сердце. Или это Берн придумал позже… Главное — он спросил шёпотом, потому что сил кричать не было: — А почему… почему ему можно… с волосами? — Берн, говори с отцом уважительно! — тут же подала голос матушка. Но отчим не был его отцом — Берн давно это знал. Старая нянька сказала. Да и бабушка… И сам отчим смотрел на него совсем не так, как на Марию. Маленькое тело Берна вдруг пронзило понимание — острое, давно жившее где-то в дальнем уголке сердца: что-то неправильное с его, Берна, волосами. Ведь не бреется не только отчим, но и мужчины-слуги, и мальчишки, которых он изредка видит из окна… И Берн не дал себя побрить, когда мать справилась с приступом слабости и вернулась к своему замыслу. Берн схоронился в шкафу и сидел там долго-долго, а когда его нашли, так брыкался и кусался, что мать не рискнула подходить к нему с бритвой. И прежде чем занятый отчим взял дело в свои руки, Берн успел увидеть в мутном зеркале: тонкие короткие волоски на голове были синими. Неудивительно, что матушка хотела его побрить. Она ненавидела синий цвет.

***

Возможно, в чём-то Берн ошибался: сидел в шкафу не сутки, а двое… Или не сам увидел волоски в зеркале, а спросил няню или кого-то из слуг, что не так с его пробивающимися волосами. Может, ещё до этого он услышал разговоры об отце... Детали размывались, но знание в сердце жило. Сначала лишь удивляло. Потом начало смущать. Жечь. Мучить. Люди шептались. Люди кричали. Замечали его... всегда. «Это же сын того убийцы!» «Какой урод!» «Нет, вы только подумайте, он ещё и бороду отпустил… Бесстыдник». «Его звали Генрих Сайфел, — мог бы сказать Берн. — У моего отца было имя!» Но он молчал. Отцу бы наверняка не понравилось, если бы Берн начал выкрикивать его имя налево и направо. Отец точно презирал обывателей — осудивших его посмертно мещан… «Они не понимают. Не видят истины: отец пал жертвой преступного умысла, подлого обмана» — размышлял Берн, вылезая из экипажа. Возница сказал, что дальше проехать не может — дороги к «проклятому» дому нет. Конечно, никто не заботился о собственности Берна. Мать в своей ограниченности считает дом, где провела пару месяцев первого брака, «жилищем диавола». «Гусыня!» Привычная злость на несправедливость и глупость мира давала силы, помогала Берну идти вперёд, не замечать того, как подрагивают руки. Он ведь ни капли не боялся, верно? Берн не верил в призраков, которые, по слухам, обитали в старом доме. «С чего бы им там быть, если мёртвые жёны — лишь жуткая выдумка». И даже если там таится дух его несчастного, оклеветанного отца… Разве он мог бы тронуть Берна — своего единственного сына? Разве не почувствовал бы зова родной крови… и этой силы, что таилась в пальцах Берна? Он прикусил губу. Поспешил в свое родовое гнездо, то и дело попадая ногами в лужи, с трудом придерживая шляпу на голове и поплотнее запахивая плащ, который с остервенением терзал ветер. «Я должен попасть туда… домой. Там — ответ. Там — дневники отца… объяснение. Наконец. Я разоблачу её».

II

«Кхм… что у нас тут? Спальня? Может…» — подумала Лейна, осторожно открывая дверь в тёмную комнату. К затхлому запаху, пропитавшему весь дом, добавилась удушливая примесь чего-то цветочного. Розы? Лилии? В богатых домах, в которые Лейне доводилось залезать, время от времени, жили такие ароматы. «Дарил ли Синий Борода цветы этой своей жене? Хотя даже если так, пахнет точно не ими…» Лейна оглядела спальню — большая кровать под запылённым балдахином, давно выстуженный камин, маленький столик. С какой из жён он делил эту спальню? За время обысков у Лейны сложилась теория: Синяя Борода каждый раз пытался начать жизнь сначала. Ту комнату, где жил с прежней — убитой — женой закрывал, а для красавицы-новобрачной обставлял новую спальню. Лейна нашла в большом доме уже пять спален — весьма похожих друг на друга… Но кое-что отличалось, конечно: в одной её впечатлил гигантских размеров сундук (к сожалению, пустой), в другой — огромный гобелен, кажется, с апостолами. Нашла Лейна и спальню, где на столе лежала парочка книг с изъеденными, рассыпающимися в руках страницами. «И среди тех книг не было его дневников». Лейна тяжело вздохнула, попыталась открыть запертый ящик столика — пальцы скользнули по тёмному немного шершавому дереву, сметая слой пыли. Интересно, эту спальню вообще раньше не обыскивали? Привычным движением достав из кармана штанов отмычку, Лейна вскрыла замок. Внутри обнаружился засохший цветок и золотой медальон. Лёгкая улыбка коснулась губ. «Кхм… хорошо». Лейна взвесила украшение на ладони так, как это обычно делала Мадлен. «Кажется, настоящее золото», — решила Лейна, хотя уверена не была. «— Нахватай там всего побольше, — сказала Мадлен, объявив, что настал черёд Лейны искать дневники Синей Бороды для их постоянного, не отчаивающегося заказчика. — Разве там что-то осталось после Джеффа и Тома? — с сомнением спросила Лейна. — Порадуй меня, — усмехнулась в ответ Мадлен, которая определённо не собиралась вступать в долгий разговор. Порой Мадлен пробивало на разглагольствования, однако чаще она выражала всё взглядом, кивком головы… или крепкой затрещиной. Очень доходчиво. Не оставляет вопросов. И услышав это краткое «порадуй меня», Лейна поняла, что должна постараться… Стало ясно: Джефф и Том — опытные товарищи, оба старше Лейны лет на десять — привыкли ловить крупную рыбу, ей же предстояло вынести из дома Синей Бороды последние крохи и заодно посмотреть: вдруг дневники всё же пылятся где-то под кроватью или прячутся в плохо обысканном сундуке. «Но, скорее всего, дневников не существует. Иначе Джефф, Том или другие искатели давно нашли бы их». Лейна вздохнула, вновь вспоминая холодный оценивающий взгляд Мадлен. Лейна так и не поняла: её отправили сюда, чтобы она доказала свою полезность? Или же сослали в бывшее жилище Синей Бороды дочищать за другими ворами как неудачницу? Дождь за окном не унимался, бил по крыше и стенам — под однообразный стук, под гулкое завывание ветра, столь хорошо слышное в этих выстуженных, пустующих комнатах, Лейна вышла в коридор. Огляделась. Она обыскивала дом уже четвёртый день подряд — сегодня вот собиралась выбраться в ближайшую деревушку, добыть еды и вернуться, — она пыталась понять, сколько должна провести здесь. Неделю? Полторы? Если и правда задаться целью найти дневники, то нужно, наверное, потратить месяцы — дом большой, с бесчисленными комнатами, узкими лестницами и обширным подвалом… И сколько здесь тайников — в стенах, в статуях, в предметах мебели! Лейна и сама нашла несколько, и видела давно вскрытые — один, в голове мраморного ангела, сыграл с ней злую шутку, как только она зашла в дом. Ангел показался Лейне таким печальным и красивым — запылённый, с отбитым кончиком носа, но особой тоской в глазах. И дыра в его голове точно должна была скрывать нечто важное. Плевать, что тайник давно вскрыли… Забыв об осторожности, Лейна сунула в голову ангела руку и тут же ощутила на пальцах что-то противно-мягкое… обругала себя идиоткой и взмолилась: «Пусть это будет просто дерьмо, а не что-нибудь похуже». И потом ещё долго вытирала испачканную бурой гадостью ладонь, воняющую гнилью, об изъеденный молью ковёр, на котором была изображена алая река с золотыми берегами. «Реки крови… да у него всё на виду было. И почему лишь восьмая жена догадалась о том, что он сумасшедший головорез?» — подумала Лейна тогда. Впрочем, вскоре она отвлеклась: вновь стала осыпать себя ругательствами. А если бы в тайнике оказалось что-то вроде капкана, и она вообще лишилась бы руки? Дом стоял открытый, охраняемый лишь байками о живших в нём призраках… сюда кто угодно мог зайти и учинить, что вздумается. «Идиотка. Разиня. Дурила. Дерьмоголовая! Дьявол меня забери…» С того момента она была осторожнее — не совала руки куда ни попадя, постоянно смотрела под ноги. Пыталась доказать себе, что всё же не безнадёжна. «Я хороша в своём деле… ну в основном, — убеждала себя Лейна. — И вдруг… Мадлен всё же верит в то, что дневники существуют? И… если я найду их?» Сейчас Лейна подошла к очередной спальне. Она всё представляла, как удивятся её напарники, если… то есть когда… она вернётся с дневниками Синей Бороды, как Джефф взъерошит ей волосы огромной лапищей, а Том подмигнёт единственным глазом и предложит ей самую большую кружку эля, как Мадлен скажет: «Не зря я взяла тебя к нам»… да, представляя всё это, буквально ощущая горьковатый вкус хмеля во рту и тяжесть тёплой руки на голове, Лейна чувствовала себя прекрасно. Ровно мгновение. Потому что внезапно послышался удар: хлопнула дверь… входная? Кто-то зашёл в дом, не церемонясь, не стараясь спрятаться. «Случайный путник? Может, просто пытается спрятаться от дождя и даже не знает, что это за место… Или другой искатель? Заказчик нанял кого-то ещё?» Встревоженная Лейна, стараясь ступать очень тихо, изменила планы: направилась к лестнице. Нужно было посмотреть, не представляет ли угрозы этот новый гость…

***

Дверь поддалась легко. Берну даже показалось — какая нелепость, — что дом впустил его сам, что его тут ждали. Берн не успел толком рассмотреть свое фамильное гнездо — дождь застилал глаза, ветер сбивал с ног, вот и шляпу его унёс, и теперь мокрые волосы налипали на лоб и щёки. Пока Берн шёл к дому от дороги, тот казался огромным тёмно-серым массивом впереди, с узкими окнами, с крышей, будто вросшей в грозовой небосвод. Вроде бы по стенам пыталась ползти зелёная поросль… Берн не был уверен. «Ещё разберусь». Если Берну понравится в доме, то можно будет переехать сюда. «И… даже взять с собой Викторию». Конечно, не сразу… понадобится подновить дом отца, однако… Дом встретил его тихой, тревожной тьмой. Шаг. Другой. Берн смутно различил силуэт у лестницы — большая фигура с крыльями… Почему почти на входе стоит статуя ангела? Как странно… Вдохнув, Берн поморщился — пахло чем-то мерзким. «А ведь дверь не была заперта… Значит, сюда может зайти любой бродяга, испортить тут всё. Отвратительно… И матери с отчимом плевать! Ну кто бы сомневался…» Берн почесал нос, точно раздражённый вонью, и сделал ещё шаг в сторону лестницы. Под ногами что-то шелестело, поскрипывало… Какая только гадость сюда ни попала. А ещё Берн услышал странный звук — словно маленький зверёк, напуганный им, убежал вглубь коридора. Крыса или мышь, очевидно. «Так, подняться наверх или сначала осмотреть первый этаж?» Глаза привыкали к мраку, Берн уже различал скол на месте носа у ангела да и узкие ступеньки видел. И тут его голову будто пронзило: — Ступай. — Шагни. — Скорее. Берн резко отступил назад, подавил возглас удивления, зажав рот ладонью. Что это? Голоса… и такие громкие, оглушительные в этой тишине. Стало не по себе. — Кто здесь? — спросил он, прежде чем успел подумать: а стоит ли отвечать незнакомкам, выдавать себя? «Ведь голоса женские… и их несколько. Как странно». — Сёстры говорят, что ты можешь идти вперёд. А я бы оставила тебя здесь… Твоя кровь так кричит, лишает сна… — Не пугай его, Сара, он может быть неплохим мальчиком. Ты же помнишь о ребёнке в моём чреве? Ради него. — Помню, сестра. Помню. Голоса пронизывали воздух, проходили сквозь Берна, стонами разбивались о стены, шёпотом сплетались в его голове. Напрасно он оглядывался и кружился на месте как пёс, напрасно поднимал руки, наделённые загадочной, но такой бесполезной сейчас силой. Берн мог причинить боль тем, у кого было тело. А эти незнакомки… «Неужели…» И как же холодно стало. Точно дождь и ветер ворвались в дом — а, может, и правда? — зуб не попадал на зуб, колени тряслись. — Иди же. Мы покажем тебе. Ты должен знать. Берн занёс ногу и поднялся на ступеньку. И ещё на одну. И снова. Окоченевшее тело двигалось помимо его воли, воздух морозно звенел, и казалось, с губ скоро начнёт срываться пар. Берн ещё пытался бессильно спросить: «Кто вы?», но бесплотные, невидимые женщины не отвечали, лишь кружили вокруг него, переговариваясь, подчиняя его волю. И если с утра Берн твердил: «Призраков не существует», то теперь… «И правда призраки? Но…» — он вцепился в синие завивающиеся волоски на подбородке. У него была загадочная сила, пугающая других борода, которую он не мог сбрить… так почему же на свете не быть призракам? Берн едва не споткнулся, едва не полетел вниз по лестнице. Ведь если они призраки, значит… Стиснул зубы, случайно прикусил язык — больно. «Нет. Я не ошибаюсь… Нет».

***

— Расскажи о моём отце. Мать поморщилась, кинула, не глядя на Берна: — Что о нём говорить? — добавила, подойдя к сервированному столу, поменяла две одинаковые белые тарелки местами. — Мне ничего неизвестно, — выдохнул Берн, подходя к матери. Он застал её перед ужином. Пришёл из книжной лавки, где снова слышал шепотки незнакомцев: «Подумать только, у него тоже синяя борода!», «Я бы на его месте сбрил этот позор…». Его место… как будто кто-то из грязных сплетников может представить, каково это — быть на его месте! «Просто сбрить! Словно это возможно…» С тех пор, как он в первый раз использовал магическую силу, бритьё не помогало. И правильно. Ему нечего стыдиться. Он хочет носить эту бороду. Волосы. Хочет. Даже если порой шарф и плащ служат ему щитом… да, порой, в гадкие минуты слабости. Там, в лавке, Берн, охваченный злобой, еле заглушил в себе желание согнуть указательные пальцы в излюбленном жесте, скрутить любопытных гадов волной боли… Отказался от этой мысли, сбросил с себя тёмное наваждение, лишь потому что в лавке бы его манёвр быстро заметили. Поспешно вышел на улицу и всё повторял про себя: «Я должен узнать. Спросить у неё. Припереть к стенке лгунью». …И вот теперь мать сглотнула, встретилась взглядом с Берном — он так хотел дорасти до отчима, но остался ростом с мать, это всё из-за её крови, наверняка отец был высоким. — Бернард, ты прекрасно знаешь, кем был твой отец. Молись за него. И довольно. В водянистых материнских глазах не промелькнула тень раскаяния. «Она так закостенела в своей отвратительной лжи». Берн едко хмыкнул: — Знаю?.. Да, я знаю то, что ты изволила всем рассказать — твою сказку о чудовище, убивавшем своих жён, якобы угрожавшем тебе… Он не отрывал взгляда от покрасневшего лица матери. Она так лихорадочно жевала свои губы. «Я всё верно разгадал». — Я уже не мальчик. Понимаю, как всё было на самом деле. Отступил от неё на шаг, прислонившись к столу бедром, скрестил руки на груди. «Сознавайся же, гусыня». Мать снова вульгарно сморщила нос, подойдя к нему принюхалась: — Ты напился, что ли? О чём говоришь, никак не возьму в толк. Напился! Он пытается выяснить правду, подтвердить давнюю, отшлифованную годами раздумий теорию, а мать… «Как он вообще мог на ней жениться? Она же глупа как пробка». Берн открыл рот, чтобы выплюнуть ей в лицо то, до чего дошёл благодаря своему выдающемуся уму, но вдруг пухлая материнская рука потянулась к его лбу. Чего она хотела? Узнать, не в горячке ли он? «Она, правда, потрогает меня?» Но ладонь застыла — кожа не коснулась кожи. Берн не выдержал: закрыл глаза, отшатнулся, а затем и вовсе вылетел из столовой. «Я поговорю с ней потом».

***

Незнакомец был странным — шёл по лестницам и коридорам медленно, всё время натыкался на предметы, ударялся об углы и стены. Время от времени он вертел головой и бормотал что-то. Кажется, «нет-нет». Следить за ним оказалось просто до скуки. Возможно, если бы Лейна зашагала с ним вровень, он бы её не увидел. Хотя так она не рисковала: держалась позади молодого человека, разглядывая его — он был щуплый, чуть ниже её: с втянутой в плечи головой и привыкшей горбиться спиной. В темноте коридора невозможно было разглядеть его подробно, но он, кажется, носил бороду. «Наверное, хочет казаться старше. Наивный. Что он вообще здесь делает? Куда идёт?»

***

«Куда я иду?» — спрашивал себя Берн, когда гул голосов в голове слегка утихал. Но то были лишь мгновения. Краткие вспышки. Плотное марево застилало глаза; нос и уши точно забило что-то тёплое, мягкое. Коридор. Лестница. Коридор. Или в обратном порядке? Ещё недавно казалось — в доме холодно, но теперь по лбу катился пот. Почему? «Что…» — Ты поможешь нам, а мы — тебе. — Как же ты страдал. Если бы я могла обнять тебя… — Неужели тебе правда жаль его, Катрин? — Неужели тебе — нет? — Замолчите обе. Он освободит нас. Скоро. — Скоро… — Скоро! Скрип. Всё темнее. Вода на носу. Берн здесь и вместе с тем — нет. «Зачем я пришёл сюда? Как… как мне…» Коридор сужается. Есть только одна комната. Во всём доме. Во всей стране. Во всём мире. Резкий вдох. Трудный выдох. Немного воздуха. Немного свободы. «У меня есть сила… но как…» Боль распарывает ладонь — Берн наблюдает, как его кровь стекает в замочную скважину. Сколько его крови им нужно? Они заберут всю? — Входи, мальчик. — Ты сможешь. — Ты один из нас. — У моего ребёнка могли быть такие же глаза. Ты мог быть моим… — Хватит, Катрин. Они говорят. Говорят. Говорят. «Кто — они?» Берн знает и не знает одновременно. Сердце, кажется, перестало стучать — нет, я бы умер. Но, возможно, и правда уже… То зуб не попадает на зуб, то жарко так, что хочется содрать бороду вместе с кожей. Глаз нет — пелена гуще. Но если замечаешь пелену, то глаза есть? Берн останавливается, когда ему велят. Берн слышит голоса во лбу, в затылке, уши все заняты ими. Ладонь горит или наоборот захолодела. Он сам — изо льда. Из огня. Из пепла. — Перестаньте… Он говорит вслух или только мечтает о том, чтобы сказать? Он обессилен, ноги не держат. — Что с ним? — Мы перестарались? — Проклятие! Нам нужны его слёзы, а не смерть! — Пожалейте мальчика. — Замолчи! — Пож… — успевает пробормотать Берн, уже не чувствуя себя собой, рассыпаясь на части, сливаясь с домом отца. «Мне страшно… папа».

***

Он рухнул на пол в нескольких шагах от Лейны, так и не заметив, что она за ним следила — весь бледный, с растрёпанными волосами. Кажется, и губы искусал. Не торопясь, прийти на помощь к странному незнакомцу, Лейна оглядела комнату, в которую он её невольно привёл, — она здесь никогда не была. И почему-то ей казалось: никто из прежних искателей — тоже. Холодное тёмное помещение, лишённое окон. Воздух тут давил на нос — от затхлости и вони Лейна закашлялась. Кинув осторожный взгляд на незнакомца — вдруг уже очнулся, — подошла к стенам… и вздрогнула, заметив, впаянные в них железные крюки. «Говорят, в той комнате его восьмая жена нашла семь тел, висевших на крюках… или то, что от этих тел осталось». Лейна пожевала губу: возможно ли, чтобы это была та самая комната? Всем известно: её никому не удавалось найти. Поговаривали: вдова заперла комнату и выбросила ключ. А другие рассказывали: вдова и сама — колдунья, иначе как бы победила это чудовище? И когда Синяя Борода умер, женщина зачаровала комнату, и та исчезла. Признаться, Лейна вполне верила во второй вариант. Том и Джефф правда спорили: мол, там же были братья, они и спасли несчастную женщину. И если Мадлен в это время оказывалась рядом, они с Лейной обязательно переглядывались: почему мужчинам столь сильно хочется верить, что без них спасение невозможно? «Вот этого, видимо, мне придётся спасать», — хмыкнула про себя Лейна, опять переводя взгляд с лежавшего на полу молодого мужчины к стене. И обратно. Кажется, крюков было восемь. «Он заготовил восьмой, когда женился на ней? Сделал это до того, как предложить ей стать невестой? Или уже после?» Лейна обошла комнату, попыталась обследовать стены, пошевелить камни, крюки, но только испачкала ладони — пылью, и кажется, ржавчиной. Возможно, ничего интересного тут и не было. Любопытно только, куда исчезли трупы... останки. Или вдова их вынесла? Мадлен вроде однажды пыталась связаться с женщиной, вызнать у неё подробности о Синей Бороде, о дневниках, но, как и другие, ничего не добилась. «— Её нынешний муженёк говорит всем, что она вовсе никогда не была замужем за тем чудовищем. Брехня ещё та. Но он мужик смелый, с ним не сладишь… женился же на вдове Бороды, не побоялся проклятия. — Проклятия? — Ну этот душегубец — точно не простым человеком был. Одна борода чего стоит!.. Куда же тут без проклятия, дьявол его возьми». Из воспоминаний Лейну вырвал слабый стон — незнакомец приходил в себя. Девушка приблизилась к нему — склонилась, желая разглядеть лицо… и вдруг… — Нет! Нет! Взмах рукой — и она отлетает в стену, бьётся головой. Звук глухой. Затылок гудит. «Разбила? Или всё же нет?» Лейна вся — боль, непонимание. Шепчет сипло: — Чт… Пытается встать, но не может. Видит — он уже стоит на ногах, по-прежнему сгорбившись. Гадкий карлик. Направляет на неё руку, сжимает пальцы в кулак, кричит… — Это ты наслала голоса? Что ты делаешь в замке?! Ещё один удар о стену. Боль захватывает тело. Боль мешает видеть. Мешает даже удивляться, откуда у незнакомца такая сила — кто он? Плевать на него. Пусть сдохнет. Главное… «Я умру?»

***

«Наверняка она наслала на меня голоса! Колдунья…» Ярость бушевала в венах Берна, помогала стоять на ногах, не обращать внимания на лёгкую боль в ладони. Сила играла на кончиках его пальцев, питалась гневом. Сила была отцовским даром и использовать её здесь, под крышей этого дома… Властная, предвкушающая улыбка разорвала лицо Берна на две неровные части. Девушка — кажется, его ровесница, — билась у стены, точно зверь, загнанный в угол. «Беспомощная». Она и голос потеряла от испуга… пыталась махать руками, взывая к милосердию… совсем как… «Шорох ткани. Белое платье мелькает между кустов сада. Он ищет Викторию, потому что она прячется. Он всегда догоняет, если она ускоряет шаг. И бежит. Бежит. Бежит. — Тори, хватит! Я устал… И она тут же останавливается, замирает в ожидании…» Берн застыл — воспоминание будто пробило брешь в его разгорячённом разуме. Волнами хлынули в голову уже знакомые ненавистные голоса. — Вы видели, видели?! Он такой же… — Хотел убить её! — До сих пор хочет! — Мы послушали тебя, Катрин, но полюбуйся, в нём — только смерть. — Может, мы зря торопимся с выводами. Он ведь остановился. — Заткнись. Ты ошиблась — нам не помогут его слёзы. — Сара! — Я хочу увидеть его смерть. — И я. Я. Я. Я. Я. Пол вдруг уходит из-под ног Берна, он падает, расшибая колени, ощущая, как снова разрывается голова — и видит… наяву?.. тени, которые проходят сквозь него. Одна за другой. …волосы лавиной огненной струятся до талии, глаза блестят жаждой мщения. Горло клинком проткнуто… Может, ты не умела выбирать слова? …вместо глаз — пустые провалы, рот зашит. Ты была самой дерзкой или он возомнил себя художником, призванным исправить замысел божий? И как же много ран на теле… Говорят, порой клинок входит в плоть, как в масло… ты согласна? …нос прямой, точно у античной статуи — лицом ты безупречна. Но что с твоими запястьями? Он заставил? Или ты не выдержала? …высокий лоб — признак ума, но всё же… Ты тоже здесь, хоть и безрукая. И нечем прикрыть рану разверстую на животе. …тонкие руки тростинками гнутся, ты всё трогаешь сине-чёрную шею… Ты любила ожерелья — но ни одного с собой взять не смогла. …губы пухлые, для поцелуев созданные, а не для молчания загробного. В ладонях — крест, столько кротости в карих глазах. Сердце ножом проткнуто… Если ты не спасла его душу, кто смог бы? …голова всё клонится на бок. Наверное, потому что не прикреплена к шее, как природой положено. И ты мучаешься вновь и вновь — ты же так любила, чтобы стежок к стежку, ни одной пылинки в доме. Как вынести? Берн открывает и закрывает рот. Берн здесь и будто бы нет. Дом трясётся, стонет, точно ещё больше полнится тьмой. Жуткое ощущение накатывает на Берна: он не выберется отсюда, не сможет. Он кидается к двери, он выскакивает в коридор, бежит по лестнице… Ноги — быстрее разума. Он сможет. Спасётся. Кому нужны ответы, оплаченные собственной жизнью? Ему кажется: он постарел на полвека, пока был здесь. Задыхается и слышит, слышит… — Глупец. — Правда, думаешь, что мы отпустим тебя? — Я помолюсь за твою душу, мальчик. — У тебя есть нож?.. — Не торопи события. Вряд ли он решится так сразу. Вот он вновь на первом этаже. Дверь дома открыта — всего шаг, и он окажется в мире без голосов. Берн ощущает дуновение ветра на своём лице и будто даже капли дождя… Он делает шаг, чувствуя, как горит всё тело, как кашель рождается в лёгких. Ещё немного. За порогом он вдохнёт воздуха. Успокоится. Попытается понять, что это было… «Те женщины… не может ведь…» Берн натыкается на стену там, где должен быть проход. Он с ужасом протягивает руку и… трогает пальцами воздух — на ощупь тот гладкий, твёрдый, неодолеваемый. «Бред. Так не бывает». Но на свете есть его сила, причиняющая боль, и... надо признать — призраки… «И почему бы не быть и подобной магии?» — спрашивает себя Берн, а затем слышит шаги — вообще-то очень тихие — и оборачивается. По лестнице осторожно спускается та самая девушка. «Она убьёт меня?»

III

Лейна спешила прочь — пока этот сумасшедший оставил её в покое, нужно бежать. Голова болела, но вроде не была разбита. Шкура у неё толстая — хоть в чём-то в этой жизни повезло. «Но где колдун? Не выпрыгнет ли из-за угла? Не швырнёт ли снова в стену?» Чего Лейна не предвидела, так это того, что за дневники придётся сразиться с магом. Да и кто бы мог предположить колдовскую силу в щуплом некрасивом юноше? Лейна в жизни чародеев не видала, но от других слышала: они могучие, а если уж и тонкокостные, то хотя бы высокие. Величественные. Не то, что этот… прыщ. «И какой злой… Почему не добил меня — вот что непонятно». Мысли неслись одна за другой, смутная надежда билась в сердце Лейны: сумасшедший затерялся где-то на этажах, бродит там, может, кликает призраков или чем подобные типы промышляют… «Нет здесь никаких призраков!» Она слетела по лестнице вниз, готовая вырваться на улицу, глотнуть ветра, умыться дождём, а потом — подумать, как объяснить Мадлен свой промах («Может, набрехать немного сверху? Ну там… он не просто меня в стену швырнул, а ещё и снасильничать пытался… хотя Мадлен таким не разжалобишь — скажет: «Ну отрезала бы ему хозяйство и всё»). Замерла пронзённая его взглядом, с ужасом осознавая, что он вовсе не бродит по дому. Он. Стоял. У двери. Лейна попыталась быстро достать из-за голенища сапога кинжал… и уронила его. Оружие — её единственная слабая надежда на жизнь — упало на пол, тихо звякнув. Вот как звучит смерть. Лейна не ругала себя. Её вдруг захватило ощущение предопределённости этого момента, ледяной обречённости. Язык прилип к нёбу, нос противно зачесался, но она так и не смогла поднять руку к лицу и подарить себе немного… Почему он медлил? Не бросался на неё? Не вытягивал свои руки-ветки, чтобы согнуть пальцы — как там в комнате с крюками? И ещё… «Святая Дева! У него же…» Его мрачное лицо с густыми бровями, нависающими над маленькими глазами, с неожиданно узким подбородком и пухловатыми губами… Да, его лицо, на которое падал тусклый свет из дверного проёма, обрамляла… «Синяя Борода. И волосы! И даже брови… хотя они вроде просто тёмные. Или…» Лейна смотрела на него и смотрела, хотя уже давно собиралась бежать. А он отвечал ей тем же — их взгляды сплелись, обратились цепью из страха, жестокости, боли… и, возможно, чего-то ещё — неназванного, неизъяснимого. Но затем — спустя вечность — незнакомец шагнул вперёд, попытался сказать что-то… Это отрезвило Лейну — пока ещё цела, она бросилась вверх по лестнице, спотыкаясь, не разбирая дороги. И только запершись в одной из ранее обследованных комнат вдруг осознала: кинжал остался лежать на полу. Смех прокатился по телу Лейны — от так некстати забурлившего живота до горла, в котором скопилось слишком много слюны, — потух на губах, лишь на мгновение поколебав тишину комнаты. Лейна упала на пыльную кровать, не чувствуя одеревеневших ног. Чихнула. Наконец хорошенько почесала нос. Может, это в последний раз вообще. «Слабые погибают. И правильно», — устала подумала она, разглядывая резные столбики кровати. «Тот юноша внизу… он родственник Синей Бороды? Может, сын? Вдруг его заделали на этой кровати?» И Лейна снова рассмеялась. Правда, подумав, всё же зажала себе рот рукой. Она показала себя слабой, ей полагалось умереть… Но вдруг удастся выжить? До сих пор ведь удавалось.

***

Когда девушка убежала, Берн продолжил стучать по воздуху в дверном проёме. Пытался и силу применить, но заранее понимал: бесполезно. Дар позволял причинять другим боль. «Но как сделать больно воздуху?» — Эй, где вы?! Куда ушли? Мне нужны ответы! Почему вы заперли меня здесь?! Он кричал снова и снова, но призраки молчали. В побаливающей голове было на удивление тихо да и глаза больше не застилала пелена. «А та девушка… если бы она действительно была ведьмой, вряд ли убежала бы… Но когда она спустилась, то выглядела… очень пугающей, точно пришла убить меня». Берн покачал головой и тяжело опустился на пол. Может, если пройдёт время, чары сами спадут, отчий дом выпустит его? Верилось с трудом. Он ощущал дыхание ветра на своём лице, глотал свежий воздух, но оставался узником. Это сводило с ума. «Как выйти? Неужели… я умру здесь от голода и жажды? Нет. Невозможно. Я ведь… его сын. Замок должен быть на моей стороне». Берн прикусил губу. В дверном проёме виднелось небо, медленно очищающееся от выжатых досуха туч. Ветер доносил до Берна запах мокрой земли, свежести… Рука потянулась на улицу и вновь ударилась о невидимую преграду. Берн потёр лоб. Он что-нибудь придумает. Обязательно. Ведь ему ещё нужно узнать правду. Отомстить матери. Увидеть Викторию.

***

Глухой удар. Ещё один. Противный звук, точно кто-то царапал стекло. Возмущённый шёпот… Берн открыл глаза и понял, что он снова не один. Рядом стояла та девушка — била ладонями по невидимой стене, загородившей выход, затем, кажется, попыталась надрезать воздух кинжалом. Но вдруг… заметила, что он очнулся — зачем уснул… и прямо у двери? Как можно было?! — и быстро подскочив к нему, присела, приставила лезвие к его горлу. — Не смей колдовать… урод. — Ээ… — пробормотал Берн. Холод лезвия у кожи уничтожил сонливость, но со словами у Берна пока было туго. Наконец он выдавил очевидное: — Я не стану… ну, колдовать. «А ведь её рука дрожит. Она, кажется, не убийца. И вроде... правда не колдунья... Стала бы она угрожать кинжалом, если бы была колдуньей? Да и в той комнате… наверное, отразила бы удар магией. Но кто она?» Между тем незнакомка не убирала клинок, глупо вращала глазами и сильно хмурилась. В темноте, в которую окончательно погрузился дом, с наступлением ночи, Берн видел тонкие тени морщин, расчертивших её лоб. Но это девушку не портило, потому что она и без того была некрасива. — Что ты здесь забыл? — Это мой дом… наследство, — сказал не без гордости, правда, подпорченной прорывающимся наружу страхом. Пусть девчонка и не ведьма, а всё-таки опасна: может убить его в любую секунду! Она пробормотала что-то. Затем спросила уже громче: — И как тебя зовут? Такой детский вопрос. Кажется, допрашивать людей она тоже не привыкла. — Бернард. Берн. А ты… Она отрицательно покачала головой, а потом: — Берн, ты же знаешь, что клятвы, данные людьми, которые владеют магией, имеют особую силу? — добавила тихо. — Все так говорят. Берн слышал об этом. И не то, чтобы верил… но никогда раньше не давал клятв. А теперь сталь сильнее вжалась в его беззащитное горло. Он прохрипел: — Знаю. Она грязно выругалась, но с ликующей интонацией. Звучало странно. И тут же потребовала: — Берн, немедленно поклянись тем, что тебе дорого, не причинять мне зла. Не использовать против меня свою… силу. Тогда отпущу. Ты… в бога веришь? Мать верила — и он не раз про себя смеялся над ней. Виктория верила — и он порой молился вместе с ней… за неё, ведь говорить она не могла. Только чувствовать. «Руки сплетаются в отсветах зажжённой свечи. Ладонь Виктории нежная, чистая. Виктория вся — хрупкий снег в его горсти». — Клянусь… сестрой. Девчонка взглянула на Берна с сомнением, но опустила кинжал, хоть и не выпустила его из рук. — Так, кто ты? — спросил, покрутив головой, разминая освобождённую от угрозы шею. Потом поднялся с пола. Она же вновь проигнорировала его интерес, задала свои вопросы: — Почему я не могу выйти? Это твоих рук дело? — Не моих. Не знаю. Помолчали, буравя друг друга взглядами. Берн всматривался то в чуть искривлённый нос девушки, то в шрамы на её правой щеке — бугристые борозды, уродующие её маловыразительное лицо. Наконец он сказал: — Если не представишься, буду звать тебя «эй, ты». Она рассмеялась, обнажая крупные желтоватые зубы: — Меня и похуже кликали. Наконец сказала: — Ну Лейна я. И что? — Лейна? Это что за имя вообще? В её взгляде вдруг промелькнуло смущение: — Хорошее. «Она его выдумала, что ли?» Лейна же вдруг спросила резко: — Ты окна-то проверял? Берн пожал плечами, ощущая себя так, будто учитель нашёл элементарную ошибку в его работе. — Я почему-то уснул. К его удивлению, она сказала, почесав подбородок: — Ааа… я тоже. От признания Лейны стало легче, а вот надежда на окна оказалась напрасной — воздух за ними был плотным, невидимая стена окружила весь дом. Оставив Берна внизу, девчонка исчезла на верхних этажах, попыталась подняться на крышу. «Чем нам это поможет? — думал Берн, дожидаясь её у всё того же дверного проёма. — Даже если там нет преграды, как мы спустимся вниз? Это ведь очень высоко. Или она слезет как-то? А я?» Высоты Берн боялся с детства и был рад, что Лейна не предложила пойти с ней. Эта Лейна… явно из уличных — то ли просто бродяжка, то ли воровка. Взращена грязью. Скорее бы выйти отсюда и избавиться от неприятного знакомства. — Она грязь? А ты чистый, да? – насмешливый голос зазвучал рядом, а потом — прям в голове Берна. Он издал протяжный стон: «Нет. Только не это! Не опять!» Пробормотал, закрывая лицо руками: — Не мучайте меня… Что вам надо? — Знаешь, я тоже из грязи. У меня не было ни отца, ни матери. Он стал моей надеждой на спасение… Будто холодный ветер коснулся лица Берна. Он увидел… …женщина стоит рядом с той самой статуей ангела у лестницы. Когда хлопает входная дверь, она, опережая слуг, бросается вперёд: — Вы пришли, мой господин! Раздаётся голос холодный, насмешливый: — А ты даже не причесалась к моему приходу… как была оборванкой, так и осталась. Берн моргнул — видение не исчезло, вот только женщина со склонённой головой, вся дрожащая, теперь стояла на коленях, протягивала руки к кому-то неведомому, страшному. — Простите, простите, простите… — Хватит трогать меня своими грязными пальцами! — Простите… — А знаешь, Мари, я придумал: раз ты не способна совладать со своими руками, я просто… избавлю тебя от этой проблемы. Берн содрогнулся от жуткого смеха, зазвучавшего в коридоре… «В коридоре? Почему я тут?» — Потому что мы так хотим, — послышалось многоголосое, насмешливое. Ноги не слушались, руки тоже. Они владели им, насмехались… Берн попытался остановиться, но не смог. Он видел. …женщина плачет, обхватив чьи-то колени… …женщина лежит на полу и над ней склоняется кто-то неумолимый, сильный… …женщина обхватывает руками распятье, шепчет: «Спаси»… Всё то были разные женщины или одна. Берн не знал. Ему вдруг показалось: они похожи на Викторию… «Руки сплетаются в отсветах зажжённой свечи. Ладонь Виктории нежная, чистая. Виктория вся — хрупкий снег в его горсти. Виктория стоит рядом с ним, привычно прислоняется к нему, позволяя себя обнять. Берн чувствует её дыхание — в нём угадывается сладость, недавно съеденных ею ягод. Виктория вся — от неба, а этот запах — земной, дозволенный и Берну. И когда она стоит рядом, когда смотрит на него доверчиво, он ощущает… Поцелуй рвётся с его губ давно, но сейчас удержаться нет силы. Берн прижимается к губам сестры, пытается раздвинуть их — она нежная, сладкая на вкус. Виктория… Она отшатывается, во взгляде её мелькает потрясение, почти ужас. — Это можно, — шепчет Берн ей в рот. — Это по-братски. Виктория сомневается, но он снова захватывает её губы, и она, хоть и обратившись напряжённой струной, позволяет ему получить своё».

***

— Виктория, Виктория… — без конца бормотал Берн, которого Лейна, сильно вспотевшая и едва не убившаяся во время своей бесстрашной, но неудачной вылазки, — она не смогла ни на крышу подняться, ни в погреб спуститься, везде напарывалась на стену — нашла лежащим в коридоре. «Припадочный он какой-то». — Ви… Ви… Берн вдруг с силой сжал её плечо. Лейна осторожно накрыла его руку пальцами, опасаясь, что он сейчас вскочит, как тогда, и швырнёт её магией в стену. — Эй, Берн, очнись. Я не Виктория. Я Лейна. Он забормотал что-то ещё… Она прислушалась: «Женщины? Какие женщины? Такой заморыш, а все мысли об одном». — Берн, хватит валяться. Нам поговорить надо. Не сразу, но он всё-таки открыл глаза, нахмурился. Лейна тут же приставила к его горлу кинжал, который держала наготове. Ощутив холод стали у шеи, он насупился: — Эй, ты чего? — Нападать не будешь? — Я же поклялся! Убрала кинжал, сказала: — На крышу путь отрезан и в погреб — тоже. Мы в этой невидимой стене как… — махнула рукой, не подобрав сравнения. — Дерьмо! Достала из-за пазухи пару ломтей хлеба — доля её запасов. — Вот держи. И объясни уже всё. Он не сразу взял хлеб. Сказал тяжело: — Что… объяснить? Лейна, сидевшая рядом с ним, прислонилась к стене и сердито сказала: — Знаешь, пока ты сюда не заявился, всё тут было путём. Я пару раз выходила подышать там, а теперь… ясно, что ты устроил чего-то. И эта твоя борода, сила, приступы… ты сказал, что ты наследник, то есть… — Может, для начала скажешь, что ты тут делаешь? — спросил Берн, откровенничать он явно не хотел. Упрямый идиот. Лейна хмыкнула: — Знаешь, а я ведь не давала никаких клятв. Зарежу тебя во время следующего приступа — и всё. Может, дом меня и выпустит сразу. Берн вздрогнул, но затем, сощурившись, сказал: — Не думаю. Ты… не из тех, кто убивает. Ты воровка, да? Лейна не ответила, жевала хлеб, смотрела то на тёмную стену, то на Берна. Молчание между ними было полно теней. «Самодовольный придурок! Дело точно в нём!» Она встала, подошла к Берну и пнула его по ноге: — Я пока прирезала только одного урода, но если надо будет… Лейна провела пальцем по лезвию кинжала, надеясь, что выглядит достаточно устрашающе. Берн не отреагировал на угрозу. — Придурок, — выругалась Лейна и бросила его в коридоре. Пусть сидит там в одиночестве, раз он такой баран. «Зря только хлеб на него потратила».

***

Сколько времени прошло с тех пор, как девчонка, пригрозив ему, ушла? Она была грубой и противной — как те, что задирали его в детстве. Берн попытался усмехнуться, но не вышло. «А если она и правда убьёт меня, чтобы выбраться?» От таких мыслей только что съеденный хлеб едва не полез наружу. У Берна была сила, и он, наверное, мог нарушить клятву, ведь всё это… сказки? Всего лишь сказки… Вот только… «Я смогу её убить? Как это… убивать?» Берн представил, как сжимает тело Лейны силой воли, своим таинственным даром, может, скручивает ей шею или заставляет её вновь и вновь биться головой о стену, пока девка мозги себе не вышибет. «И после… я просто…» Нет. Замутило. Он встал и побрёл по дому, который слегка освещали лучи восходящего солнца. Берн смотрел на картины, пылившиеся на стенах, на ковры, покрытые паутиной, на вазы с отбитыми краями… Мог ли кто-то быть счастлив в этом доме? В самых смелых мечтах он представлял, как укроется здесь с Викторией, но чтобы привезти её сюда, нужно будет… много сил, много денег. «И оценит ли она мои старания?» Берн остановился у одной из картин — молодой мужчина со светлыми волосами и окладистой пшеничной бородой обнимал рыжеволосую статную супругу. «Кто эти люди? Почему семейный портрет спрятали в эту комнату?» Берн огляделся, комната в которую его завели ноги, была лишена мебели. Странное пустое помещение… и всё казалось — чей-то взгляд упирается ему в затылок. Да и люди на портрете… «Смотрят на меня?» Он покачал головой, передёрнул плечами, пытаясь сбросить глупые ощущения. Но Берн ведь знал: призраки рядом, просто пока они молчат. «Мужчина на портрете…» — Берн вытянул руку, но не достал до картины, лишь мазнул по воздуху. В этом лице — с тяжёлой верхней частью — было что-то знакомое. Может ли быть? «— Как думаешь, Тори… почему она вообще вышла за него замуж? Синяя борода, говорят, уродовала его… но, может, сначала он всё же показался ей красивым? Я красивый? Виктория провела кончиками пальцев по щекам и носу Берна. Берн издал злобный смешок: — Нет… не думаю. Виктория убрала ладонь. Он потянулся и поцеловал руку сестры, успокаивая. — Она изначально всё спланировала: узнала, что он богат, соблазнила… а потом убила с помощью своих братьев и оболгала. Рассказала эти небылицы о трупах жён, которых больше никто не видел… Почему ей все поверили? Почему не осудили? Ничего непонятно, всё как в тумане... будто это не лет двадцать назад случилось, а все сто. Хмыкнул: — Наверняка ей дед помог — он в хороших кругах вращался. Всё мог. Виктория нахмурилась. Понимала ли она, о чём Берн говорил? Порой ему хотелось, чтобы это было так… Но какую радость доставляли мысли о том, что глухота хранила её от мирской скверны, немота — от опасности опорочить себя случайным словом. Совершенная. Чистая. Берн продолжал, поглаживая сестру по руке: — Но о магической силе отца лгунья знать не могла… Так, что же она сделала? Отравила его? Виктория укоризненно покачала головой и попыталась отнять у него ладонь, — всё же понимала что-то? Чувствовала? — Берн сильнее обхватил запястье Виктории пальцами. — Не надо. Я никогда не трону её, она ведь твоя мать». Берн вздохнул, посмотрел на ладонь, которую вчера порезал, подчиняясь воле призраков. Он уже почти признал, он не мог отрицать… Но… «Если он действительно убил их, то… на то была причина. Не иначе».

***

Лейна не удивилась, когда Берн спустился к лестнице и подошёл к входной двери — теперь девушка сидела у проёма и сквозь невидимую стену наблюдала за тем, как медленно заходит за горизонт уставшее солнце. Тягучий, безнадёжный день заканчивался, как и небольшой запас еды и дешёвого вина во фляге. И почему она не пополнила запасы накануне, ведь была такая мысль? Почему вообще оказалась заперта в доме с этим… Сколько мы протянем, прежде чем умрём голодной смертью? «Живот сводит от голода и у братика, кажется, — тоже. Он меньше Лейны, у него нет половины зубов, а одна рука от рождения короче другой. Отец, приведший их в лес, сказал, что отойдёт ненадолго — справить нужду. Но его нет уже давно. Лейна всё кричала и кричала, а сейчас, когда повеяло ночной прохладой, она вдруг понимает: отец не вернётся. «Его… мог задрать… медведь», — думает она и обнимает брата. Тот всхлипывает и цепляется за рубаху Лейны, пытается сковырнуть попавшую под пальцы заплатку. Снова и Снова. Кажется, это его успокаивает. Лейна не хочет, чтобы братик плакал». Лейна потёрла лоб — прочь воспоминания. Маленького Ханса давно нет на свете. Выживают сильные. Выживают здоровые. И сожалеть об этом — глупо. Она упирается взглядом в Берна: «Пока он ещё придерживается клятвы, мне нужно его убить. Наверняка тогда чары падут. Он наследник… и дому это не нравится». Берн вдруг садится рядом, прокашливается, спрашивает с долей смущения: — Лейна… а у тебя нет… — Хлеба? — Ага. «Ну что он смотрит так жалобно… Ох, дура я». Она протягивает ему кусочек, который приготовила себе, но пока не отдаёт. Говорит, заглушая неуместную, вспыхнувшую внезапно жалость: — Дам, если ты всё нормально расскажешь. — Зачем тебе знать? — спрашивает он тихо. — Пытаешься понять, нужно ли убивать меня? — Угу. Лейне кажется: он сейчас опять набычится, сожмёт плотно свои смешные пухлые губы, выделяющиеся во всё густеющей синей бороде, и станет похож на маленького мальчика… «Раздавленная ягода на сжатой в спазме ладошке. Покрасневшие глаза. Распухающий язык. Хриплые, полные отчаяния звуки». Не надо сейчас о детях. — …и я пришёл, чтобы узнать правду. Ходят слухи… ну там лавочник один мне говорил, будто дневники до сих пор не нашли. Лейна отдала Берну хлеб. Затем сжала пальцы в замок, сосредотачиваясь на словах Берна. — Значит, ты его сын? И… восьмой жены, да? — Угу. Она так говорит… что восьмая, — помедлив сказал Берн. Он отламывал от маленького тёмного куска хлеба крошки и складывал их в рот, пытался есть медленно — наверное, хотел обмануть желудок. — Ты первый раз голодаешь? — спросила Лейна. Он кивнул. Лейна покачала головой и вновь посмотрела в дверной проём, где день перетекал в вечер. Подумала о его словах: «Она так говорит, что восьмая». — Ты… считаешь, что твоя мать врёт? Он взглянул на неё с удивлением, но кивнул: — Да. Думаю… или думал. Не знаю. Тут… полно призраков женщин. Но тел-то никто не видел. Прямо сейчас тела — и их отсутствие — Лейну мало волновали, а вот призраки… — Ты… видишь духов? Здесь? Сейчас? — она невольно обхватила себя руками. Эти его приступы… да, очень похоже на то, что им управляли призраки. В старых сказках всегда так… «И вроде стало холоднее… нет?» Он вздохнул, подтянул колени поближе к себе: — Чаще слышу… эти женщины… они злятся. Их… взбесило то, что я напал на тебя, кажется. — И правильно! Голова до сих пор ноет иногда, — вставила Лейна, но потом прикусила язык. Пробормотала, осознавая: — Они… из-за этого нас заперли? Думают, ты как он? — Может, вовсе не он их убил! — резко произнёс Берн, но она догадалась по тому, как подрагивала его челюсть, как поспешно он выкрикнул это … он уже сам слабо верил в невиновность отца. И Лейна спросила, чуть подвинувшись к нему: — Почему ты вообще думал, что он… невиновен? Все ведь знают… Он насупился: — Все знают то, что она им сказала. Ну и сама посуди... Если он был женат столько раз, если каждая жена умирала, то почему это не вызвало никаких вопросов? Почему они вообще соглашались пойти за него? Лейна пожала плечами, дивясь его наивности: — Соглашались... Ну ты скажешь тоже, будто девок кто-то спрашивает. Да и он же наверняка был колдуном. Мог использовать свою силу... Берн резко покачал головой: — Наша сила не даёт власти затуманивать разум людям. «Как он хочет, чтобы этот убивец оказался невинной овечкой». — Ты не можешь точно знать, чего он мог, а чего — нет. Вместо дельного ответа Берн стал убеждать её в том, что его мать и дяди коварно предали Синюю Бороду. Он разгорячился и размахивал руками, в одной из которых держал остатки хлеба: — ...мои дяди — эти громилы… Я думал… они могли позариться на его деньги. Лейна изогнула бровь: — И поэтому бросили дом со всеми вещами? Берн стал терзать собственный большой палец, будто хотел отодрать ноготь, сказал: — Ну… они могли увезти золото, драгоценности, а дом… оставили, чтобы поддержать легенду. Лейна вздохнула: «Выдумать такое о своей матери…». Потом попыталась вспомнить лицо своей матери, но видела лишь серые глаза Мадлен, слышала её голос: «Решила украсть у меня, малышка? Ну ты и дурилка. Что ж… пойдём ко мне, угощу похлёбкой». «Какое мне дело до того, что у них пятеро спиногрызов? Жалей себя, а то придётся работать передком». Лейна подавила вздох. Мадлен… умела быть разной. Берн же продолжал говорить, изредка прерываясь на то, чтобы заглотить ещё крошку хлеба. — …у него наверняка была причина. — Причина? Ты про что? — Ну, если он и правда совершил это… У Лейны аж глаза округлились от такой дури: — Причина убить семь жён? Одну за другой… — с губ сорвалось несколько привычных ругательств. — Ты сам-то в эту брехню веришь? Он промолчал. И хорошо — значит, понимает хоть немного, какую чушь несёт. Убить ради выживания — дело естественное… Ну или как в тот раз… Лейна потёрла виски, сказала: — Помнишь, я говорила, что один раз забрала жизнь? Берн встрепенулся: — Опять ты… — Да нет, я не про то. Просто… там мужик один… ну пытался меня у стены. Я его в живот ножом ударила — сама не знаю, как получилось. Но это я к тому что… — Я тебя понял, — Берн наконец-то доел и прикрыл глаза. — Знаешь, я искал сведения… пытался понять, был ли он женат до матери. Но не нашёл записей… О нём ничего нет нигде, точно он и не жил никогда. И… Берн сглотнул, сказал: — Думаю, если бы его дневники нашлись, то, возможно, оказалось бы, что… причина существовала. На этот раз замолчала Лейна: Берн нёс бред — что тут ещё языком молоть? «Но и убить его… Может, он одумается, задобрит призраков, и мне не придётся его убивать? Или… они отпустят только меня? Они ведь вроде мне посочувствовали…»

IV

Спал Берн плохо — живот сводило от голода, во рту пересохло, да и голоса… Они больше не врывались в его голову, не оглушали, но будто всё время были рядом, шептали: — Я всё видела… ты грешник, ты урод… Ты заслуживаешь смерти. — Ты очень жестока, Сара. — Ты разве не слышала его, Катрин? Он думает, будто нас всех убили по какой-то причине. Он мерзкий ублюдок, и больше ничего. — Он почти дитя… — Сколько тебе было, когда его отец убил тебя и дитя в твоей утробе? Шестнадцать? Семнадцать? — Перестань… Послышались всхлипы — тихие, надрывные, потом нежное: — Ну не рыдай. Я… не хотела. Жалобный плач разбудил Берна, он приоткрыл сначала левый глаз, затем правый. Мрак вокруг был плотным — ночь за границами замка оказалась безлунной и беззвёздной. Возможно, мир за стенами хотя бы немного скучал по ним. «Виктория… сильно волнуется?» Не сразу, но Берн различил шёпот, напряг зрение и разглядел силуэт Лейны — она сидела у дверного проёма, уткнувшись лицом в невидимую стену и что-то говорила. Берн нахмурился. К вечеру они вынесли из нескольких комнат одеяла, которые выглядели не слишком ужасно — хотя пованивали чем-то мерзким — и улеглись у противоположных стен коридора. Они не обсуждали это, но, видимо, обоим казалось важным находиться у постоянно открытой двери, ощущать дуновения ветра, чувствовать запахи мира за стенами. «— Ночь может быть холодной, — заметил Берн. — Но если мы её закроем… вдруг она вовсе не откроется? И мы не сможем разрушить проклятие… ну ты не сможешь, ты же наследник». И вот Лейна встала, чтобы… «Побеседовать со стеной? Помолиться?» — …зачем вы держите меня здесь? Разве нельзя сейчас позволить мне уйти? Он спит, он не пойдёт за мной… «Ах, вот как! Пытается сбежать одна!» Лейна ничего ему не обещала, их отношения с трудом тянули на «вынужденное сотрудничество», но Берн всё равно ощутил горькую обиду. Сбрасывая с себя сонливость, он быстро подскочил к Лейне, схватил её за плечо: — Он не спит. Слушает тебя, предательница! Лейна дёрнулась, вскрикнула, от неожиданности налетела на невидимую стену лбом и тут же потёрла ушибленное место. Потом повернулась к Берну: — Осёл! Чего пугаешь? Он вспыхнул: — Да как ты… — вытянул вперёд руку. — Сейчас ты пожалеешь… Лейна смотрела на него без тени страха, скорее — с усталостью. — И что, ты нарушишь клятву? А уверен, что… тебе ничего не будет? Или той, чьим именем ты поклялся? Сестра, кажется. «Уверен», — хотел сказать он, но слово умерло на шершавых губах. Он сам проклят, заточён в доме отца, и Виктория… Берну вдруг вспомнилось еще одно старое поверье: мол, если клянёшься чьим-то именем, то отдаёшь его судьбу в руки того, кому дал клятву. Кажется, так говорила нянька. Но кто всерьёз прислушивается к нянькам? Дети. Глупцы. Я. «Зачем я только поклялся именем Тори… идиот!» Рука упала безвольной плетью. Берн сказал глухо: — Ты… хотела уйти. Лейна ответила с ироничной горечью: — Странно, если бы не хотела. В разрастающейся между ними тишине раздался неловкий звук — живот Лейны дал о себе знать тоскливым бурчанием. Она вздохнула: — Если бы они собирались дать мне свободу, то уже сделали бы это. Просто… — она пожевала губу. — Пить нам уже нечего. Да и есть тоже. Берн, и без того ощущавший голод и жажду, напряжённо поцокал языком. Нельзя было позволить тишине вернуться — в ней жили призраки и смерть. — Слушай, может… ты что-то упустил? Ну, скажи ещё раз, что они говорили? — Да много всего. Они ненавидят… его. И ссорятся между собой, — Берн пощёлкал пальцами, припоминая. — Говорили, что им нужна моя кровь, а не слёзы… или наоборот. — Наоборот? Ну, может, тебе поплакать. «Почему бы и нет?» И хотя идея была странной, Берн не стал спорить, только сказал: — Уйди тогда. Смерть дышала ему в затылок — тут не до гордости. И ещё перед сном обнаружилось кое-что странное: комнату, с которой всё началось, ту самую с крюками, он и Лейна никак не могли найти. Берну всё казалось — вот же она, в этом коридоре, за поворотом, за вон той дверью… Но его ждало лишь разочарование. Снова и снова. Без конца. У Берна возникло жуткое ощущение, точно дом живой — перестраивается, как ему угодно. И, судя по тому, как побледнела тогда Лейна, не только его терзали подобные мысли. И теперь… «Может, и правда расплакаться? Вдруг они… пожалеют нас… меня то есть». Но как вызвать слёзы? «Когда я плакал последний раз?» Он отвернулся к стене, у которой спал, не брезгуя, накрылся затхлым, поеденным какой-то живностью одеялом. Плакать. Надо плакать. «Если… если я умру… от голода и жажды». Берн попытался представить себя — иссохшего… Нет, говорят, от голода пухнут. Тогда… надувшегося… Прыснул, не удержавшись. Нелепо. Борода тоже раздуется? Нет. Это не должно быть смешно. Это страдания, смерть… Вон уже сейчас живот сводит, а ведь доел последний кусок хлеба не так давно. «Может… думать не о своей смерти, а о…» Но даже намёк на гибель Виктории был мучителен. Берн судорожно помотал головой, прогоняя видение: бескровное лицо Тори, остекленевшие глаза… — А ты разве не этого хочешь? Тогда она бы точно позволила тебе всё. — Сара, зачем ты… — Но вы ведь тоже видели его воспоминания, он грязный кровосмеситель — и больше ничего. Виски заломило в приступе боли, сердце застучало чаще: Берн больше не видел стену — лишь бездыханную Викторию, лишь свою руку, сжимающую обагрённый кровью кинжал. Он вновь и вновь наносил удары, вспарывал нежную плоть сестры, точно хотел добраться до её сердца, вскрыть его, вложить в самую серёдку записку со своим именем и зашить кровоточащий орган вновь. Берн… видел, как делает это… — Хватит! Закричал отчаянно, потом прикусил язык, кулаками забил по стене, чтобы выбросить терзающий образ из головы. — Прочь! Прочь! Зачем вы так мучаете меня?! Что я сделал?! Одежда душила, собственные руки предавали. Перед глазами стояла Виктория — измученная, разбитая на части… — Нет!

***

Его стошнило у стены — на одеяла, а потом ещё немного на Лейну. Она вздохнула, но не отодвинулась, прижимала бедолагу к себе, поглаживая по спине. Он трясся, поминал какую-то Викторию… Не в первый раз уже. «Та самая сестра? Или возлюбленная? Есть у него кто-то?» Он был слабым, жалким и нелепым с этой своей синей бородой, еле различимой в темноте, но колючей. Странным казалось Лейне, что совсем недавно она всерьёз боялась его, что он причинил ей боль, что она думала о его убийстве… Берн всхлипывал и клялся в чём-то, мучимый очередным кошмаром, и Лейна касалась его спутанных волос, и чувствовала, как он жмётся к ней сильнее, как трясётся от страха и холода. Берн вряд ли её слышал, поэтому она сказала, обращаясь к призракам, которых не чувствовала: — И за что вы его мучаете? Ну, убивец — его отец… и что? Он-то сам, кажется, никого не пришиб ещё. Вон и моя голова — вроде целая. Конечно, ей никто не ответил. Обессиленный Берн засыпал. «Кажется, его слёзы им тоже не нужны. Тогда… мы обречены?» Лейне не хотелось в это верить. Она осторожно положила Берна на одеяла, краем одного из них отёрла его рот и бороду. Сама присела рядом и долго гладила его по плечу, уже вовсе о нём не думая. «Мадлен расстроится, если узнает, что я умерла здесь от голода? А если… узнает, что я умерла, потому что не смогла убить?.. Хорошо, что она не узнает». Лейна убрала руку — пора и ей поспать. Желудок сводило, сухое горло не давало забыть о себе, но немного сна должно было помочь… наверное. Но как только она попыталась отстраниться, Берн заворочался, пробормотал жалобно: — Холодно… Она вздохнула. И что с ним делать? Подумав, забралась к нему под одеяло, обняла со спины. И Берн постепенно снова расслабился, только шепнул: — Пить. Лейна невесело усмехнулась: — Терпи. И показалось — смерть стоит рядом, пучит глаза. Лейна плотнее обхватила Берна — может, так смерть их не заметит.

***

Следующий день тянулся ещё дольше предыдущего. Берн много спал, привалившись к стене, видел смутные образы… …женщина в восторге оглядывает свой новый дом… …женщина тянется к кому-то за поцелуем… …женщина сжимает в руках связку ключей… Слышал голоса: — Она простила его, пожалела. Может, и нам стоит? — Ты ничему не учишься, Катрин. — Знаешь, Сара, может, Катрин права… — Молчи, Мари. Уважай старших. Кажется, Лейна снова пыталась найти ту комнату с крюками. Говорила с утра: «Там может быть какая-то подсказка. Знак… ну чего от тебя хотят призраки. Как тебе подмаслить их». «Подмаслить призраков! Какая нелепость! Только Лейна могла сказать подобное». Нет. Пустые надежды. Всё пустое. Тьма сгущалась вокруг них, сухостью раздирала горло. Вот и Лейне стало плохо — в какой-то момент Берн понял, что девушка, до того лучившаяся лихорадочной, нездоровой энергией, пытавшаяся сопротивляться голодной усталости, добыть еду, исследовать замок… лежит рядом с ним. Свет дня её не красил, а всё же было в лице Лейны что-то… хорошее. Живое. «Ночью она… утешала меня, помогала… А могла бы просто рассмеяться или вообще не подойти…» Берн покачал головой, раздумывая. Лейна вдруг зашевелилась, выдавила: — Я устала. Он кивнул: — Знаю, — потом спросил, надеясь, что она ответит. — У тебя есть семья? — Вроде… того. Что это значило? Лейна не объяснила. Берн попытался уточнить: — Тебя… ждёт кто-то? Однако Лейна не ответила. «Почему она сказала "вроде"?... Может, она в ответе за кого-то? Вдруг у неё есть прижитый без венчания ребёнок? У таких случается... Возможно, ради него она и залезла сюда — искала что-то ценное, хотела продать? Или у неё был заказ? Наверняка воровка, пусть и не созналась прямо». Впрочем, важно ли это… Берн сжал переносицу, пытаясь не думать о требующем воды и еды теле. О себе. О Виктории. Вгляделся в Лейну — шрам на щеке, искусанные губы, казавшиеся жёсткими, прядь тёмных волос упала на лоб… Она могла бы убить его вчера во время приступа. И, думая о том, что Виктории бы это понравилось — хотя он никогда в жизни не расскажет ей о пережитом в замке, если выберется отсюда, такое не для её нежных ушей, — Берн обратился к призракам, которых не видел: — Отпустите Лейну. Она… просто ей не повезло оказаться здесь тогда же, когда и я, — помедлив, добавил с усилием. — Пожалуйста. Сначала ничего не происходило — Берн напряжённо прислушивался, но дом молчал, призраков совсем не было слышно. Он на мгновение прикрыл глаза. Он так устал… «Бесполезно. Всё бесполезно». И долго ещё это «бесполезно» стучало в его голове, убаюкивало, поглощало… Бесполезно. Его жизнь — ложь, ненависть, желания, ярость — скоро истает. И Лейна тоже умрёт, но её гибель будет ещё более бессмысленной и пустой, ведь её не наказывают, ей не мстят, она так и не услышала призраков… — Выпустите её, — прошелестел Берн, прежде чем окончательно уснуть. Желудок сводило, горло ощущалось огромным и шершавым, но прямо сейчас спать хотелось так сильно, что на всё остальное можно было не обращать внимания. И хорошо. Очень хорошо. Шёпот потревожил Берна — кто-то переговаривался рядом с ним, не повышая голосов. Они. Опять. «Зачем? Спать мешают…» — …ведь он прав! Девушка могла бы уйти… — Как только мы ослабим барьер, он вырвется вслед за ней. — Он мог бы пообещать. — Молчи! Сколько раз я говорила тебе не спорить со старшими. — А я думаю, что она права… и что мы должны дать ему шанс. — Нет. — Но, Сара, он просил за неё! Они говорили всё громче, кричали, мешали Берну уснуть, и Лейну беспокоили — она заворочалась, забормотала что-то… Но вдруг раздалось резкое: — Хватит, Сара! Четверо согласны, а ты всегда говорила, что побеждает большинство! — Ты стала такой дерзкой, Катрин… Долгое, вкрадчивое молчание — и затем: — Что же, будь по-вашему, милосердные вы мои. И потом Берн ощутил что-то похожее на дуновение холодного ветра — лёгкое, но ледяное касание: на лбу, щеках, губах. Но странно с этими морозными ласками в нём будто стала просыпаться сила: он всё ещё ощущал себя сонным да и живот не отпускало, но Берн мог встать и сделать шаг. И снова. Его правая рука поднялась так, будто за неё кто-то держался, вёл его. Берн не удивился. Его направляли — он шёл. В этих стенах подобное случалось часто. Сейчас, поднимаясь по ступенькам, он вдруг осознал столь ясно: это вовсе не его дом, всё здесь принадлежит призракам — каждой из убитых хозяек. «Но неужели он… лишил их жизней без причины? Каждую?..» — Я слышу его мысли. Дом пропитался его сомнениями, — раздался голос Сары, полный презрения и ненависти, и Берна поразило то, что он узнал её. Она точно стала его нежеланной знакомой. Невидимой. Неизбежной. …Берн шёл и шёл, и шёл, пока не оказался у той самой двери, которою не мог найти без призраков. Он рассёк ладонь ножом, появившимся из ниоткуда, обагрил алой жидкостью замок, и дверь отворилась, впуская его в пустую комнату, где на стенах были восемь крюков. — Вот этот предназначался для твоей матери, щенок, — сказала Сара, которую Берн словно на мгновение увидел перед собой. Огненные волосы обагрили её плечи, алые губы кривила жуткая усмешка. Вдруг комната будто задрожала, пол ушёл у Берна из-под ног, он упал на колени и невольно закрыл глаза — слишком резким показался внезапно заливший помещение свет, которому неоткуда было здесь взяться. Но Берн всё равно продолжал видеть, как крюки вырвались из стен и закружились в безумной пляске — все, кроме восьмого… Семь крюков вертелись вокруг Берна, и сначала в этом танце было даже что-то нелепое, смешное, но затем крюки стали рассыпаться, обращаться в мелкую пыль. Глаза Берна оставались закрытыми, однако он всё равно чувствовал, как пыль залетает в них, пробивается сквозь ресницы, оседает в носу, заполняет горло. И пахло кровью. Рвотой. Чем-то смрадным, будто прогнившим… Берн закричал бы, но уже не мог — пыль вдруг оставила его, сложившись в хрупкие жёлтые листы, исписанные с обеих сторон. Листы словно жгли Берну пальцы, держать их в руках было сложно, но он знал: это важно. Это правда. «Неужели… дневники? Те самые?» — подумал он, вспомнив, как услышал однажды от одного торговца книгами, что ходят слухи, будто Синяя Борода вёл записи… То было вечность назад. Пальцы задрожали. Ему бы глоток чистой воды… или лучше — вина из запасов отчима. «Призраки ждут, что я прочитаю… они с самого начала пытались показать мне это, но… что тогда…» — Он медлит, он недостоин… — Глупый мальчишка. Не надо было мне поддерживать тебя, Катрин. Берн вздрогнул, вспомнил о Лейне, оставшейся лежать внизу, о том, что на кону две жизни — его и её. Нельзя медлить. Сомневаться. Злить их. И он впился взглядом в листы, с трудом разбирая буквы и правда ощущая себя глупым, ни на что не способным мальчишкой — кем-то, рождённым из этой ненавистной бороды, жалким отростком. «Нет! Я смогу… смогу… узнаю правду». Одной рукой Берн схватил себя за бороду, другой — сильно трясущейся — всё ещё держал листы. Пытался читать, хотя строки смешивались, перебивали друг друга, растворялись… «…Батюшка и матушка настаивают на моём браке с ним и будто не замечают, как холодны его глаза, как пугающе выглядит его синяя борода… да ещё такая длинная. Зачем он её отрастил? …Вычёсывать его бороду гребнем, почему я должна?.. …Он сказал: «Будь послушной и с тобой ничего не случится». И я очень стараюсь. Он… уже был женат, и что-то произошло — та прошлая жена его разочаровала. Я не повторю её ошибку. …Не повторю. …Я умнее. …Заботливее. …Я смогу его исцелить. …Хорошей. Я буду хорошей. …Почему он сердится? …Я ведь послушна. Всегда. …Он дал мне связку ключей. …И мне. …Мне. …Мне. …Мне. …Ты тоже уронила ключ?» Берн отвёл взгляд от записей. Что это? Почему строчки меняются у него на глазах? Снова послышались голоса, он слабо понимал, о чём теперь твердят призраки, но, кажется, они требовали чего-то от Сары. Та препиралась, ругалась, но всё-таки крикнула: — Надоели! Только ради вас! В то же мгновение голова Берна резко откинулась назад — он точно в ледяную воду упал, хотел кричать, но не мог, лишь открывал и закрывал рот. «Я порождение бороды. Ничто. Я ничтожнее матери. Как же смешно…» Берн резко вдохнул и выдохнул — он больше не держал в руках листы, не пытался вчитаться в расплывающиеся, убегающие, меняющиеся строчки. Он стоял… в спальне, где молодая рыжеволосая женщина — Берн, не сдержавшись, цокнул языком, — одетая лишь в полупрозрачную сорочку, ходила из угла в угол… «Сара пожёвывала губы и то и дело поглядывала на закрытую дверь. Генрих скоро придёт. Он… обещал не бить сильно за сегодняшний проступок, но… Сара коснулась синяков, уродовавших руки. Отметины на ногах осматривать не стала. Генрих любил говорить, что фиолетовое и синее на белой коже — это красиво. Желтизну он не любил. Сара всхлипнула и тут же сердито вытерла навернувшиеся на глаза слёзы ладонью. Нет. Плакать она не станет. «Я… сама виновата. Сегодня… зачем я похвалила того слугу… Генрих имел право…» Слова не складывались вместе, отдавались в теле усвоенной за последние три месяца болью. Он так красиво за ней ухаживал. Он жил в богато обставленном доме — куда лучше, чем жалкое жилище её родителей. Он наряжал её как куклу. Ни в чём не отказывал. Баловал. Называл своей «девочкой». Шептал «моя любовь». «Я неблагодарная…» Да, в первый раз он наказал её за неблагодарность. «Муж должен учить жену… правда?» Сара вздрогнула, когда дверь начала открываться с тихим скрипом. Медленно. «Будет больно. Почему всегда должно быть больно?» Мужчина со светлой окладистой бородой схватил женщину за волосы, встряхнул её как куклу и, что-то прокричав, швырнул её в стену. Без всякой магии. Собственными руками. Берн уже видел этого мужчину. Там. На портрете. «Он?!» Вдруг картина истаяла, но сразу сменилась другой — всё та же спальня. Кровать. Мужчина. Женщина. Генрих. Сара. «— После наказания ты становишься совершенной. Столько кротости… Генрих гладил её по голове, как кошку, — снова и снова. Возможно, она и была кошкой — послушной, прогибающей спину, лежавшей рядом с хозяином и обессиленной мурлыкавшей. «Но разве кошек бьют за… всё?» На мгновение Сара ногтями впилась в ладони, не давая себе отвернуться от его холодной ласки. В последние дни всё чаще хотелось сбросить его руку. Всё чаще наказание казалось несправедливым. Генрих блистал в обществе. Привлекал внимание. Завораживал. Генрих был мужественным, красивым, лучшим. На званных вечерах он принимал комплименты с чуть скучающим видом, но позже, приехав домой, обязательно пересказывал Саре каждое слово. В начале брака её это умиляло. Затем стало немного смешить. Потом — утомлять. Теперь… ей хотелось запихать похвалы обратно в глотки тем, кто их произносил. Или ему самому — накормить его лестью до отвала. Так, чтобы его стошнило этими гадкими, слепыми комплиментами. «Не думал, что вам удастся убить того оленя, но ошибся. Вы лучший из известных мне охотников». «У вас удивительный голос… может, облагодетельствуете наш маленький кружок, спев?» «Может, вы попозируете мне для портрета? Я почёл бы за честь…» Почему никто не восхвалял то, как мастерски Генрих причиняет боль своей жене? Почему никто никогда не замечал Сару… вечно одетую в закрытые наглухо платья, завёрнутую в шали, несчастную, больную, слабую Сару? — О чём думаешь, любовь моя? — О вас, мой господин. Только о вас». Берн не хотел идти дальше. Не хотел видеть. Мужчина… его отец… неужели это отец?! Он гладил только что избитую женщину с завораживающей лаской, он говорил ей нежные слова, он… склонился и поцеловал её, схватив за подбородок, удерживая цепкими пальцами. Берн знал этот жест. Это желание удержать. Подчинить. Захватить. «Я не стану…» — Разве я спрашиваю тебя, щенок? Мои сёстры хотят, чтобы ты увидел… а я люблю своих сестёр. Они — лучшее, что я получила от мужа. И невидимая ледяная Сара захохотала, а Берн, потрясённый её словами, её очевидным безумием, увидел… «Генрих зашёл в спальню, когда Сара лежала в кровати. Он удивлённо приподнял брови: — Легла без меня? Разве я разрешал? Сара уловила эту ноту — предостережение, неминуемо оборачивающееся очередным наказанием. Генрих не трогал её почти неделю — был занят делами, охотой, вероятно, другими женщинами. Сара не ревновала — она отдала бы его любой. Она и без того была его женой слишком долго. Сара плотнее обхватила рукоять ножа — охотничьего, украденного у дражайшего супруга. Нож она прижимала к груди и твердила про себя: «Я смогу. Смогу. Я…» И когда Генрих откинул одеяло, служившее ей щитом, прикрытием, оплотом, Сара выставила вперёд руку, ударила…». Вряд ли Берн когда-нибудь забудет лицо Генриха… лицо отца… в момент удара — злость и радость, переплетённые так тесно, что одно от другого и не отличить. Мужчина будто ждал этого момента, хотел её сопротивления, чтобы сломить его с ещё большей яростью. И он… увернулся. Как ему удалось? Клинок, кажется, разорвал рубашку, но не впился в бок, а только слегка оцарапал. И женщина, сражённая своей неудачей, закричала истерично, настолько отчаянно, будто он уже наказывал её — резал, убивал… «— Нет! Нет!.. Сара попыталась снова схватить нож. Промахнуться… как она могла промахнуться?! Она два года убивала его во снах. Резала. Душила. Сжигала. Топила. Она вырывала эту его ненавистную бороду, за которой он прятал свою мерзкую ухмылку. А теперь… Генрих завладел ножом стремительно и легко. Усмехнулся, медленно проведя пальцем по лезвию: — Решила поиграть, любовь моя? До сих пор… я был нежен с тобой, но могу ведь и разозлиться. Сара попыталась отползти к спинке кровати, но куда ей бежать? Генрих уже через секунду оказался рядом, подцепил ножом тонкую ткань сорочки на плече, распарывая её беспощадно, показывая, что может сделать с женой. «Он разрежет меня на кусочки. Неважно, что я скажу, как буду молить…» И Сара сказала глухо больше для себя, чем для него: — Лжёшь. — Что? — Ты никогда не был нежен. Ты вообще… не знаешь, что такое… «Я умру. Я всё равно умру». — Любовь моя, ты грубишь, — лезвие коснулось её шеи. — Извинись немедленно. «Как же я хочу, чтобы он страдал, чтобы все узнали, какой он… чтобы на нём было клеймо мерзости и зла, чтобы его род никогда не продолжился, а если продолжится…». — Ну, я жду. Извинись перед своим господином. Сара ощутила новый прилив злости. Выкрикнула ему в лицо: — Нет! Ты чудовище, скот… Ты… — Сару трясло, ведь она заметила, что в его серых глазах не осталось даже притворной, холодноватой нежности. Он ненавидел правду о себе. Он…». Из перерезанного горла текла кровь. Берн замотал головой — слишком жуткое зрелище и… «За что? Почему?» Он увидел и другое — из мёртвого тела женщины вырвалось что-то синее, точно воплощённый холод, истинный лёд… И сила эта впилась в мужчину. В Генриха. В его отца. На глазах Берна отец скрючился, точно от непереносимой боли, упал на мёртвое тело жены, и синяя сила терзала его, мучила, впивалась в его тело и лицо, заставляла выгибаться дугой, кричать, вспарывать подушки ножом, потом — выронить клинок… Генрих кричал-кричал-кричал. Берн и подумать не мог, что человек способен кричать так долго. Но когда наступила тишина, Генрих поднял голову, и Берн увидел — синяя борода вместо пшеничной. Безумный взгляд холодных, жестоких глаз. «Я тоже так выгляжу?» Берн тряхнул головой, снова коснулся своей бороды. Вот и случилось то, к чему он так стремился, чего желал... Он узнал правду — наконец-то. Но легче не стало. Видения растворились — отец исчез, как и тело Сары, как и их отвратительное супружеское ложе. …Берн снова был в той комнате с крюками. В могиле без тел. Обители ужаса и страдания. Берну показалось — он сидит в луже крови, он видит женские тела на крюках: магически сохранённые нетленными, но лишённые искры жизни. Смерть. Лишь смерть. А ведь они… — Как вас… зовут… всех? — спросил Берн, сам не зная почему, и имена расцвели в его разуме словно цветы. Катрин. Доротея. Бетти. Франческа. Ванда. Мария. Сара. Это были тёплые имена живых женщин, любивших, надеявшихся, зовущих. Берн точно видел, как набожная Катрин прижимала к груди библию, как добродушная Доротея украдкой брала ещё одно пирожное, как рачительная Бетти пересчитывала серебряные ложки, как болезненная Марта просила всё-таки привести ей лекаря, как страстная Ванда шептала: «Мне нравятся наши игры, мой господин… Но не могли бы вы бить не так сильно?», как выросшая без родителей Мария с благоговением смотрела на своего блистательного, хоть и немного пугающего супруга. А ещё была Сара. Горло Берна… да всё тело будто судорогой свело. Глаза защипало. По укоренившейся привычке Берн попытался прогнать слёзы — жалкие, глупые, — но не смог. О чём он плакал? Об этих женщинах? О себе? Или об отце… «И ведь они готовы были любить его. Может, не каждая… не так искренне, но всё же… Столько любви». Слёзы нахлынули мощным потоком — капли стекали с кончика носа, бежали по щекам. Так много слёз. Горя. Потерь. Лишь страдания и боль там, где могло быть… Берн вдруг ощутил касание холодной ладони на щеке: — Спасибо. А потом он увидел, как призрачные пальцы собирают слёзы с его ресниц и кожи… — Вкусно. — Очень. — Сёстры, вы тоже чувствуете? — Свобода… — Свобода! Они говорили между собой, всё ещё порой касаясь Берна руками, лакомясь его слезами. Но это не казалось странным и противным, скорее приносило успокоение. Точно и он познавал свободу. Учился ей заново. И будто свет, пронизывавший комнату, становился не таким слепящим, враждебным… Берн угадывал в нём тепло. — Мы сможем уйти теперь, — обратилась к нему Катрин. — И вы тоже… — А это… — Берн коснулся своей бороды. Теперь ответила Сара. Голос её звучал непривычно растерянно: — Не в моих силах снять проклятье. Признаться, я до сих пор не понимаю, как вообще смогла так отметить Генриха… и почему он получил способность причинять людям боль магией, ведь он и без того умел это делать. — Ты справишься, — уверенно сказала Катрин, перебивая Сару, и Берн на мгновение увидел её тёплые карие глаза. Катрин верила в лучшее в нём. Но она и в шанс на искупление для Генриха тоже когда-то верила. Больше они ничего не сказали. Не явились ему одна за другой. Не попрощались. Лишь перестали трогать его лицо, точно отступили на шаг. На два. На три. Бесшумно растаяли. Умолкли, словно их и не было никогда. И постепенно в комнате стало сумрачно. Берн взглянул на свои руки — листы исчезли вместе с призраками, а, может, и не существовало никаких листов, в конце концов, их появление походило на горячечное видение. «Всё в этом доме таково». Что хорошо — слабость в теле уменьшилась, Берн снова мог двигаться решительно и быстро. Возможно, то был прощальный подарок призраков... или что-то иное. Берн выбежал из комнаты, не оглядываясь, — потом подумает обо всём, что здесь случилось, потом попытается понять, что это значит для него, — на первом этаже он тут же подскочил к дверному проёму, протянул руку к невидимой стене, пытаясь коснуться, задеть кончиком пальца и надеясь… «Да! Да!» Стены больше не существовало. Преграда, недоступная глазу, растворилась. Можно было высунуть руку в проём по локоть. Можно было уйти. Мир принадлежал Берну… И Лейне. Берн вернулся к девушке, лежавшей на одеяле, прислушался: дышит. Затем он взял её на руки — тяжеловато, но даже хорошо, что так. Сейчас хотелось труда, цели, чего-то способного отвлечь… от всего. И с Лейной на руках он, под безумный стук собственного сердца, наконец шагнул за порог, глотнул свежего воздуха, не подвластного сумрачному дому, не имеющего никакого отношения к призракам и кошмарам. Чистота. Берн издал довольное восклицание. Лейна, оттягивающая ему руки, зашевелилась, пробормотала: — Что?.. И он просипел, чувствуя, как ветер ерошит бороду, как приятно шагать по земле, идти вперёд, не боясь упереться в стену, знать, что где-то там — под общим небосводом — есть другие люди, жизнь, смысл… — Всё закончилось, Лейна. Хотя, возможно, только началось.

Вместо эпилога

Неделю спустя Письмо ей передали утром. Читать Лейна не умела, так что пришлось обратиться к одной знакомой шлюхе — та пока не опустилась совсем, была содержанкой у некого графа, который забавы ради обучил её грамоте. Лулу — так все кликали шлюху — накрутила на палец светлый локон и с важным видом прочитала: «Здравствуй, Лейна. Я долго думал писать ли тебе. Зачем я вообще это делаю? У тебя нет причин… но вечером я собираюсь покинуть город. Мне нужно уехать подальше от всего и всех. Это ради меня и ради… ещё одного человека. Может, потом я тебе объясню, если захочешь выслушать. Знаешь, позже… я хочу разобраться во всём — кто искал дневники, откуда пошли слухи, почему его не заподозрили раньше... да и много ещё чего нужно понять в прошлом. Но сейчас… нет сил здесь оставаться. И вот что… возможно, и тебе необходимо уехать? Если да, то встретимся в восемь вечера в таверне «Храбрый моряк». P.S. Разумеется, речь исключительно о дружеском… путешествии. Моё сердце навсегда отдано другой». Тут Лейна прыснула, потому что на сердце Берна никогда не претендовала — да и зачем ей чьё-то сердце? Его не продашь и не обменяешь. А вот уехать… — Ты же не думаешь согласиться? — недоумённо спросила Лулу, растирая щёки грязной пуховкой. Лейна тогда пожала плечами. И сейчас… Согласиться — значит, окончательно порвать с Мадлен, и без того разочаровавшейся в ней, ведь Лейна толком ничего не принесла из проклятого дома, кроме своего обессиленного тела. « — Ты бормочешь какую-то чушь, — заявила Мадлен, когда Лейна попыталась объяснить ей, что происходило в том доме, сказать про Берна, призраков и их заточение… — Но… — Слушай, ну в том доме точно есть что-то злое, но… встреча с сыном Синей Бороды, призраки, да ещё и выйти было нельзя, — Мадлен сердито покачала головой. — Попахивает брехнёй. Надо же придумать... Ты все дни в трактире провела, что ли?» Да… как-то так выглядели их с Мадлен разговоры. Лейна порой думала: «Может, и правда почудилось, выдумала, перепила?». Но вот теперь пришло письмо, а значит, всё — правда: и дом, и Берн, и их заточение, и то, что он… спас её. Лейна вздохнула, вспоминая, как очнулась в маленьком домике на краю деревушки — как оказалось позже, самой близкой к жилищу Синей Бороды, — как её движение кто-то заметил и кликнул: «Эй, мальчик! Иди сюда — подруга твоя глаза открыла». Лейна помассировала виски, вновь взглянув на записку. «— Как ты меня дотащил-то? Ты же… — Слабак? — Сам сказал. — Я не мог тебя там оставить. — Знаешь… я ведь залезла в дом, чтобы украсть дневники Си… твоего отца. Обворовать тебя, получается. — Не думаю, что ты или кто-то ещё способен их забрать. — Берн… — Что? — Ты не такой кусок дерьма, как я думала поначалу. — Ну спасибо». А теперь Берн звал её уехать с ним куда-то далеко-далеко. Зачем? Неужели он так одинок, что и позвать больше некого? А она сама? Лейна скомкала записку, вновь разгладила её… До назначенной встречи оставался час. И она вовсе не собиралась идти в таверну. Но хуже не будет, если сложить в заплечный мешок немного вещей. И не так уж сложно дойти до самой таверны. Да и Берн… можно ведь просто увидеться с ним. Немного поговорить. Немного. Конечно, немного. Совсем чуть-чуть.