Красные полосы

Сергей Лазарев Я сегодня вообще не планировал ни с кем уезжать. Честно. Просто хотелось выпить, чтобы музыка гудела в голове, но никто не лез. «Силуэт» для этого подходит идеально — там умеют делать вид, что тебя не узнают. Тем более владелец свой. Стоял у бара, почти не пил. Лёд давно растаял, виски стал какой-то тёплой гадостью. Смотрел по сторонам, но никого конкретно. Ну, девушка в красном — волосы всё время поправляет, нервная. Парень у входа зебру на брелке крутит, тоже нервный. А потом я его увидел. Ваня Дмитриенко. Стоит посреди танцпола, один, но при этом весь зал вокруг него вертится. Мы шапочно знакомы, по съёмкам. Он двигался резко, зло даже. Весь мокрый, волосы ко лбу прилипли. Девки к нему лезут, он к каждой наклоняется, что-то шепчет — и сразу к следующей. И ни с одной не остаётся. Я смотрел и не мог оторваться. В горле пересохло. Стакан сам сжался в пальцах. И внутри такое ровное, уверенное тепло пошло. Он ведь ничего особенного не делал. Просто был. Наглый, красивый, вымотанный в хлам. И при этом слепой. Не понимал, как это выглядит со стороны. Как он бегает от одной к другой. Как устал по-настоящему, но себе не признаётся. Я поставил стакан. Вообще-то я никогда первый не подхожу. Никогда. Но тут что-то щёлкнуло. И я пошёл. --- Ваня Дмитриенко Ненавижу клубы. Особенно после концертов. В ушах звон, свет режет глаза, хочется просто лечь и отрубиться. Но команда решила «отдохнуть». Вот и попёрся, дурак. Девчонки сами вешаются. Всегда. Я сейчас популярный — это факт. Нужно просто кого-то найти на ночь, чтобы команду не парить. Типа, всё нормально, Ваня в порядке. Некоторые уже на входе смотрят так, будто я стейк. А я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. За вечер перебрал штук пять. Блондинка орёт слишком громко — голос прям по вискам бьёт. Брюнетка через пять минут начала планировать нашу свадьбу. Рыжая с длинными красными ногтями спросила: «А сколько ты зарабатываешь?» И руку мне на предплечье положила. Липко так, душно. — Ты же певец, — говорит, глазками хлопает. — За тобой, небось, поклонницы толпами ходят. — Ходят, — сказал я и ушёл, стряхнув её руку. Заказал виски, выпил половину залпом. Горло обжёг. Поставил стакан, поднимаю глаза — а на меня смотрит Сергей Лазарев. Его не узнать невозможно, его песни любой дурак знает. Интересно, он что, с концерта? Или тоже просто сбежал от всего? Он стоял у барной стойки метрах в трёх. Чёрные джинсы, чёрная рубашка, рукава закатаны, расстёгнута почти до пупка. В одной руке стакан, другая в кармане. И смотрит прямо на меня. Спокойно так. Долго. Как будто рентген делает. По спине — от шеи и до поясницы — одновременно холодно и жарко. Я не отвёл взгляд. Усмехнулся — и пошёл к нему. Локтями через толпу. Не потому что хотел. А потому что не мог не пойти. Это был какой-то вызов. --- Сергей Лазарев Он подошёл сам. Я это сразу отметил — уже победа, хотя он ещё не в курсе. — Сергей Вячеславович? — Остановился впритык. — Вы тут какими судьбами? Я не отодвинулся. Даже не шелохнулся. Просто повернул голову, медленно. — Отдыхаю. — Голос низкий, хрипловатый. Сам не ожидал. — А ты? Девчонок ищешь? — Ищу. Но пока не нашёл. — И не найдёшь. Он усмехается громче, чем надо. Облокачивается на стойку, локоть на мокрое стекло. — Это почему? — Потому что ты устал. И потому что тебе нужна не очередная девчонка. — Я отпил из своего стакана, чувствую, как кадык движется. — Я прав? — Вы меня не знаете. — Он подаётся вперёд, пальцами край стойки сжимает. — Откуда вам знать, что мне нужно? И замолкает. Я смотрю на его лицо — усталое, злое, красивое. Он и правда не знает. И это его бесит больше всего на свете. — Пойдём. — Я киваю в сторону вип-комнат. Там коридор тёмный, красный свет над дверью. — Выпьем ещё. — Я и тут могу пить. — А я хочу, чтобы ты пил там. Со мной. Смотрю спокойно, в упор. Он хочет послать меня, я вижу это по глазам. Но идёт следом. --- Ваня Дмитриенко Зачем я сюда пришёл? Какого чёрта? Комната большая, стены тёмные, диван кожаный — скользкий. Стеллаж во всю стену. В углу торшер горит жёлтым, тепло так. Музыка снаружи еле слышно, глухо бьётся где-то под полом. Лазарев закрыл дверь. Щелчок замка — и я вдруг понимаю: мы одни. Он снимает пиджак, вешает на спинку. Я сажусь в кресло, ноги вытягиваю, руку на подлокотник закидываю — типа расслаблен. Но спина всё равно прямая, как палка. — Вы часто так делаете? — спрашиваю. Голос громче, чем я хотел. — Затаскиваете парней в випки? — Не часто. — Он садится напротив. Колени почти моих касаются. — Только тех, кто интересен. — И чем же я вам интересен? — Вань, ты привлекательный пацан. И ты не знаешь, чего хочешь. Бегаешь по кругу. А я думаю, что знаю, чем тебя занять. Я усмехаюсь, но усмешка какая-то кривая выходит. Тру переносицу — жест усталый, я его даже скрыть не могу. Он смотрит долго. В этом жёлтом свете лицо резче становится — скулы, тени под глазами. По спине снова мурашки. И ещё что-то там, ниже. Живот скручивает. Дурацкое зарождающееся желание. — И что же, по-вашему, мне нужно? — Перестать быть сверху. Хотя бы на время. — Он говорит спокойно, без напора. — Ты хочешь, чтобы о тебе позаботились. Чтобы ты перестал всё контролировать. Ты устал от девчонок, которые надеются стать чем-то большим, чем пара ночей. Я слышу, как подо мной кресло скрипит. — А чего хотите вы? — Я предлагаю тебе попробовать. — Он наклоняется вперёд, локти на колени. — То, чего ты никогда не пробовал. Я хочу сказать, что я нормальный. Что я как все. Но смотрю на его руки — широкие ладони, короткие ногти, вены на запястьях. И молчу почему-то. Он достаёт из шкафчика верёвку. Кладёт на стол. — Зачем это? — В горле пересохло, голос сел. — Хочу связать тебе руки. Не больно. Скажешь «нет» — отпущу. Я встаю. Делаю шаг к двери. И останавливаюсь. Ручка — чёрный металл, холодный. Смотрю на неё и слышу только своё дыхание. И пульс музыки из-за двери. И вдруг — чужие слова. Мои собственные. Из песни, которую я пел сто раз. «Я завяжу тебе глаза, и ты не будешь знать, где мы...» Какого хрена? Сейчас? Серьёзно? «Я запрещу тебе молчать, я разобью твои стены...» Я зажмуриваюсь. Трясу головой. «Я не дам тебе уйти, ведь я только тебя нашёл...» Рука отпускает ручку. Я разворачиваюсь. Иду обратно. И мысленно матерюсь на себя матом. Сажусь. Руки тянутся вперёд сами, как будто не мои. Запястья тонкие, бледные, чуть трясутся. Я смотрю на них и не узнаю себя. Он не улыбается. Только кивает — чуть-чуть, одними глазами. --- Сергей Лазарев Я беру его руки. Медленно, аккуратно. Чувствую пульс — как зверёк бьётся. Часто. Переворачиваю ладони вверх, потом вниз. Кожа мягкая, светлая, с голубыми венами. Он напрягается, но не убирает. Обвязку делаю медленно. Провожу большим пальцем по внутренней стороне запястья — там, где кожа как бумага. На секунду. Чувствую, как пульс колотится под пальцем. Убираю руку. Обматываю верёвку. Немного затягиваю — ослабляю. Снова касаюсь пальцами тыльной стороны ладони, прохожу от костяшек до середины. Верёвка пахнет хлопком и ещё чем-то металлическим. Или это уже кровь быстрее пошла. Затягиваю узел — слышно, как волокна скрипят. --- Ваня Дмитриенко Верёвка касается запястий. И в голове снова мой голос, как будто со стороны: «И для тела моего ты самый заветный шёлк...» Сжимаю зубы. Это не смешно. Это вообще не должно происходить. «Где не нужно, погостил, наконец-то к тебе пришёл...» Никуда я не приходил. Сказал же. — Пусти. Дёргаюсь. Резко, всем телом. Верёвка натягивается, проезжает по пальцам. На секунду глаза пустые — меня нет. Дыхание рваное, частое. «Сгораю на губах твоих бордовым цветом...» — Ваня. Он не слышит. Дёргает снова. Сергей зажимает мои запястья — не больно, но жёстко, фиксирует. — Смотри на меня. Секунда. Другая. Смотрю. — Дыши. Со мной. Вдох — выдох. Не сразу. Но через три удара сердца плечи опускаются. Верёвка ослабевает. Он заканчивает. Убирает руки. Откидывается в кресло. Сидит, смотрит. Не трогает. Внутри всё горит. Я хочу провести пальцами по его шее, там где жилка бьётся. По щеке, по губам. Наклониться и вдохнуть его запах. Сжать верёвку крепче. Заставить его руки подняться выше. А потом опустить — медленно, подчиняя себе каждым движением. Вместо этого я убираю ладони в карманы. Сжимаю в кулаки. Ногти впиваются в кожу — больно. Хорошо. Боль помогает думать. Через несколько минут развязываю верёвку. Медленно, аккуратно. На запястьях остаются красные полосы. Беру его руки, разминаю. — Всё. — Голос сел. — Как ты? — Нормально. — Он встаёт. Ноги слушаются плохо — я вижу. Трёт запястья. Не смотрит на меня. — Мне пора. Идёт к двери. — Ваня. Останавливается. Спина прямая, плечи как струна. Не оборачивается. — Захочешь повторить — знаешь, где меня искать. Он усмехается. Коротко, одними губами. — Я же говорил. Мне всё равно не понравилось. Дверь открывается. Шаг в коридор. Музыка ударяет в уши — громкая, плоская, чужая. Дверь закрывается. --- Сергей Лазарев Закрываю дверь за ним. На секунду музыка становится громче — и снова тихо. Смотрю на пустое кресло. На спинку — там вмятина от его спины. На верёвку. На свои руки. Ничего не пишу. Не иду за ним. Просто сижу. Щёлкаю счётчик в голове: один. Два. Пять. Семь. Не сейчас. Допиваю виски. Выхожу. --- Ваня Дмитриенко Вылетаю на улицу — и холодный воздух бьёт в лицо. После духоты клуба он кажется ледяным. Дышу глубоко, несколько раз. Потом лезу в такси. В машине пахнет освежителем и сигаретами. Водитель что-то спрашивает — я не слышу. Называю адрес и откидываюсь. Ехать час. За окном мелькают огни. Фонари, витрины, красные хвосты машин. Я смотрю и не вижу. Запястья горят. Не больно — горячо. Я тру их — и вспоминаю его пальцы. Тёплые, сухие, чуть шершавые. Как он провёл по внутренней стороне — один раз, коротко. И больше не трогал. Почему я не ушёл сразу? Почему мне было спокойно? Где этот рой мыслей, который обычно не даёт расслабиться ни на секунду? Внутри — там, где ещё недавно была пустота и усталость — теперь что-то живёт. Тихое. Тёплое. Закрываю глаза. И снова строчки. Тихие, почти неслышные: «Сколько ни беги, всё повторится вновь...» Бред. Ничего не повторится. Я больше сюда не приду. Я не такой. Я люблю девчонок. Просто устал. Я всегда тот, кто всё контролирует. «Там, где умирает ненависть, рождается любовь...» Нет. Ненависти нет. И любви — тоже. Телефон пиликает. Достаю, читаю. Сергей Вячеславович: Как запястья? Экран светит в темноте, подсвечивает пальцы. Красные полосы. И это сообщение. Смотрю на полосы. На буквы. Пальцы застыли над клавиатурой. Водитель включает поворотник — мерное тик-тик-тик. Я убираю телефон в карман. Не отвечаю. Но сообщение не удаляю. Закрываю глаза. Запястья всё ещё горят — там, где была верёвка. И где теперь нет ничего. И последняя строчка — уже совсем тихо, на грани дрёмы: «И ломай меня, как ломят сигареты...»