Неделя на сырой земле

Мне было восемь, когда я впервые услышал Голос. Не голоса — их потом станет много, целый ебаный хор. А именно Голос. Один. Чёткий, спокойный, вкрадчивый. Он сказал: «Посмотри на учительницу. Видишь, как она на тебя смотрит? Она знает, что ты бракованный. Она хочет, чтобы ты сдох». Я обернулся — миссис Лидделл просто писала на доске примеры по математике. Но Голос звучал так уверенно, так по-взрослому, что я поверил. Сразу. С того дня я перестал верить людям и начал верить Голосу. Ему не нужно было ничего от меня, кроме моего страдания, а это, блядь, хотя бы честно. К десяти годам Голос размножился. Теперь их было много, и они спорили между собой. Один орал: «Убей себя!», второй убеждал: «Убей их первым, так проще», третий просто выл, как сирена, и от этого воя у меня болели зубы. Тогда же появились Фигуры. Первая стояла в углу моей спальни — высокая, чёрная, с руками до пола и головой, повёрнутой под неестественным углом. Я закричал, прибежала мама, включила свет. «Здесь никого нет, Пико, — сказала она устало. — Опять твои фантазии». Я пытался объяснить, но как объяснить, что Фигура никуда не делась? Она просто отошла за мамину спину и приложила длинный палец к тому месту, где у людей рот. Школа была адом. Не из-за одноклассников — большинству было плевать, кто-то даже пытался дружить. Дарнелл, например. Здоровый, шумный, вечно ржал и хлопал меня по плечу так, что кости трещали. «Пико, чувак, хорош быть таким мрачным, пойдём в столовку, я там булочки спёр!» Я шёл. Не потому что хотел жрать, а потому что рядом с ним Голоса становились чуть тише. Не как с Кейтом потом, но всё же. И Нене — мелкая, вертлявая, с вечно испуганными глазами. Она таскалась за мной хвостиком, даже когда я её посылал. «Пико, ты какой-то грустный сегодня. Хочешь, я тебе печенье испекла?» Её печенье было дерьмовым, но я ел. Потому что она смотрела на меня с такой надеждой, что отказать было невозможно. Они оба знали, что со мной что-то не так. Знали про теракт, знали, что я странный после него. Но не бросали. Тогда. Ад был внутри моей черепной коробки. Я сидел на уроке, а Голоса комментировали всё: как учитель поправляет очки, как девочка передо мной грызёт ручку. «Она хочет, чтобы ты выколол ей глаза этой ручкой, давай, встань и сделай это». Я сжимал кулаки и считал до ста. Потом до тысячи. Цифры помогали, пока Голоса не научились сбивать счёт. Потом был тот день. Теракт. Брайан Фелпс, одиннадцатый класс, пришёл в школу с винтовкой своего папаши. Все кричали, бежали, а я стоял в коридоре и смотрел, как он стреляет. Голоса орали громче, чем когда-либо, но теперь они орали хором, единым строем: «ВОТ ТВОЙ ШАНС. ВОТ КАК НАДО. СДЕЛАЙ ТО ЖЕ САМОЕ. ТЫ СПОСОБЕН». Фигуры плясали вокруг Брайана, как на шабаше, и я вдруг понял, что они красивы. Ебануться, да? Я смотрел на кровь, на трупы, на то, как полиция валит стрелка, и чувствовал не ужас, а зависть. Зависть, блядь. Он сделал это. Он смог. А я пока нет. После того дня школа закрылась на три недели. Все ходили к психологам, плакали, рисовали свечки в инстаграме. Дарнелл звонил каждый вечер: «Пико, ты как? Я тут телик смотрю, там про нашу школу говорят, пиздец...» Нене писала длинные сообщения с кучей смайликов, пыталась шутить, но я знал — она ревёт в подушку каждую ночь. Я отвечал коротко, односложно. Я не умел их утешать. Я сам был на грани. А потом появился Кейт. Впорхнул в класс с опозданием на десять минут, с дурацкой улыбкой и синими волосами, как будто не было никакого теракта и никто не умирал. — Привет! Я Кейт! — сказал он, падая на соседний стул. — Ты Пико, да? Мне директор сказал, что ты здесь главный задира, но ты выглядишь скорее как тот, кто прячет пистолет в рюкзаке. Я замер. Голоса затихли. Это было так резко и неестественно, как будто кто-то выключил радио. — Это шутка была, — добавил он и улыбнулся ещё шире. — Прости, я шучу, когда нервничаю. А я всегда нервничаю. Так что я всегда шучу. Улавливаешь? — Ты несёшь хуйню, — сказал я. Просто чтобы что-то сказать, потому что в голове было пусто. Голоса молчали. И Фигур не было видно.— Ого! Ты говоришь! А мне сказали, ты немой. Или это был другой парень? В этой школе так много мрачных пацанов с пустыми глазами, я путаюсь. Он тараторил без умолку до конца урока. Голоса не возвращались. Я не понимал, что происходит, но мне было страшно. Потому что без Голосов я чувствовал себя голым. Они были моей бронёй, моим дерьмовым пледом безопасности. А Кейт их прогнал. Как он это, блядь, сделал? После уроков он подошёл ко мне у шкафчиков. — Слушай, ты странный, и мне это нравится. Может, сходим куда-нибудь? Пицца, кино, кладбище — что ты там любишь? Я засмеялся. Я, блядь, засмеялся. Впервые за год. Хотел сказать что-то грубое, отшить его, но вместо этого выдавил: — Ты охуел? — Регулярно, — не растерялся он. — Это моё естественное состояние. Мы пошли за пиццей. Потом ещё раз. Потом я разрешил ему прийти ко мне домой, хотя никого не пускал в свою комнату с тех пор, как Фигура обосновалась в углу. Но при Кейте Фигуры прятались. Они, суки, боялись его. А Голоса? Когда Кейт впервые взял меня за руку — просто так, по-дружески, — Голоса забились в истерике, но очень тихой, приглушённой. Я мог их игнорировать. Дарнелл и Нене заметили перемены. «Слышь, Пико, ты чё такой довольный? — Дарнелл пихнул меня локтем в столовой. — Ты влюбился, что ли?» Я огрызнулся, но он только заржал. Нене смотрела на меня с любопытством и, кажется, немного ревновала. «Это тот синеволосый, да? — спросила она однажды. — Он тебе нравится?» Я не ответил, но она всё поняла по моему лицу. «Ну... я рада за тебя, Пико. Правда рада». Её улыбка была грустной. Через две недели мы с Кейтом уже целовались. Это случилось спонтанно, на парковке за торговым центром. Он болтал что-то про свою маму-певицу и папу-продюсера, про их идиотские ожидания, про то, как его всё достало, а потом вдруг замолчал, посмотрел на меня и сказал: — Знаешь, когда я с тобой, всё остальное не имеет значения. — Это самый тупой подкат, который я слышал, — ответил я. — И самый искренний, — он шагнул ближе. — Можно? Я кивнул. Его губы были мягкими, тёплыми, и на вкус как энергетик. В моей голове была тишина. Настоящая, чистая, глубокая тишина. Я чуть не заплакал. Так начались наши три месяца. Три ебаных месяца, которые я буду прокручивать в голове, лёжа на холодной кладбищенской земле с дырой в черепе. Но тогда я об этом не знал. Тогда я был счастлив. Мы гуляли после школы. Он таскал меня на какие-то дурацкие концерты, где играли его друзья. Я познакомился с его сестрой, мелкой занозой по имени Кэрол, которая тут же заявила, что я «подозрительный, но стильный». Мы с Кейтом ели мороженое на крыше его дома и смотрели на звёзды. Он читал мне вслух какие-то идиотские фанфики из интернета и ржал до слёз. Я впервые за годы чувствовал себя нормальным. — Мне кажется, ты меня вылечил, — сказал я однажды ночью. Мы лежали у меня в комнате, он рисовал что-то в скетчбуке, а я просто смотрел на него. — От чего вылечил? — спросил он, не поднимая головы. — От всего. Он замер, отложил карандаш, повернулся ко мне. — Пико, я не врач. Я просто парень, который в тебя влюбился. — Ты не понимаешь, — я сел на кровати. — До тебя я слышал голоса. Постоянно. Они говорили мне делать ужасные вещи. Я видел фигуры. Они стояли в углах и смотрели. Я хотел сдохнуть. Каждый ебаный день хотел сдохнуть. А потом пришёл ты — и всё исчезло. Он долго молчал. Потом отложил блокнот совсем и взял меня за руку. Крепко. До боли. — Я не исчезну, — сказал он тихо. — Я обещаю. Он соврал. Три месяца. Три ебаных месяца счастья. А потом он начал меняться. Сначала стал реже отвечать на сообщения. «Занят, прости». «Спишемся позже». Потом перестал брать за руку на людях. Потом отменил три встречи подряд. — Что происходит? — спросил я наконец, поймав его после школы. — Ты избегаешь меня? — Нет, — он отвёл взгляд. — Просто сложный период. — Какой, блядь, сложный период? У нас всё было хорошо. — Было, — сказал он. — Было, Пико.. От этого прошедшего времени у меня внутри всё оборвалось. Голоса — те самые, что молчали три месяца, — вдруг подали голос. Один, пока ещё тихий: «А я тебе говорил». Я проигнорировал. Тогда. Мы расстались в четверг, после уроков. Он позвал меня за школу, туда, где мы обычно курили вместе. Я думал, он хочет поговорить о нас, решить проблемы. Но у него было другое лицо. Чужое. — Я не могу так больше, — сказал он. — Ты сложный, Пико. Очень сложный. Мне нужен кто-то... проще. Стабильнее. Ты давишь на меня. — Давлю? — я не верил своим ушам. — Ты, блядь, серьёзно? Ты три месяца назад говорил, что я тебя вылечил от одиночества, а теперь я «сложный»? — Ну вот видишь, — он поморщился. — Ты сразу агрессируешь. Я не могу жить в постоянном напряжении. Мне казалось, я справлюсь, но... — Но что? — мой голос сорвался. — Что ты справлялся? Ты ни с чем не справлялся, Кейт. Я сам справлялся. Ради тебя. Ради нас. — Значит, не до конца справился, — тихо сказал он. — Прости. И ушёл. Просто, блядь, развернулся и ушёл. А я остался стоять за школой, глядя на его удаляющуюся синюю макушку, и чувствовал, как возвращаются Голоса. Не один. Сразу все. «НУ ЧТО, СУКА, ДОИГРАЛСЯ?» «ТЫ ПРАВДА ДУМАЛ, ЧТО ТЕБЯ МОЖНО ЛЮБИТЬ?» «ПОСМОТРИ НАЛЕВО» Я посмотрел. В трёх метрах от меня стояла Фигура. Первая. Та самая, из детства. С руками до земли и головой, повёрнутой под неестественным углом. Она не двигалась, но я чувствовал её торжество. Она ждала меня три месяца. И я вернулся. Дальше — туман. Неделя как в бреду. Я ходил в школу, что-то отвечал на уроках, но Голоса орали без остановки. Они комментировали каждый мой шаг, каждую мысль. «ОН УЖЕ С ДРУГИМ. ОНИ СМЕЮТСЯ НАД ТОБОЙ. ТЫ ЖАЛОК». Фигуры теперь были повсюду. В школьных коридорах, в столовой, в моей комнате. По ночам они склонялись надо мной и шептали свои адовы колыбельные. Дарнелл пытался поговорить. «Пико, братан, ты чё опять? Ходишь как зомби. Может, расскажешь?» Я послал его. Грубо. Так грубо, что он отшатнулся. «Ну и хуй с тобой тогда», — бросил он и ушёл. Нене пробовала подкатить с печеньем. «Пико, я испекла новое, с шоколадом...» Я смахнул коробку с парты. Печенье разлетелось по полу. Она посмотрела на меня глазами, полными слёз, и убежала. Я потерял их. Обоих. Сам. Своими руками. Потому что Голоса орали, что они притворяются, что им плевать, что они рады моему падению. Я верил Голосам. Какой же я был дурак. Один раз я увидел Кейта в коридоре. Он шёл с каким-то парнем из параллельного класса и смеялся. Той самой дурацкой улыбкой, которой когда-то улыбался мне. Я хотел подойти, сказать что-то, но Голоса заорали так, что я не слышал собственных мыслей. А Фигуры — теперь их было несколько — встали между нами стеной. Кейт прошёл мимо, даже не заметив меня. Кладбище звало. Я приходил туда каждый вечер. Просто сидел на чьей-то могильной плите и смотрел на закат. Здесь было тише. Даже Голоса здесь становились спокойнее, почти нежными. «Ну же. Пора. Ты готов. Ты всегда был готов. Но нож — это для слабаков. Сделай это быстро. Сделай это громко. Пусть услышат». Я трогал холодный камень надгробия и думал: «Скоро я буду лежать под таким же». Мысль приносила облегчение. В тот вечер я написал ему. Последнее сообщение. «Я правда верил, что ты меня спас. А ты просто отсрочил неизбежное. Прощай». Он не ответил. Телефон показал «прочитано» и замолчал навсегда. Я достал пистолет. Старый отцовский револьвер, который он прятал в сейфе и думал, что я не знаю код. Я знал. Я всегда знал. Пришёл на кладбище в последний раз. Сентябрьский вечер, тёплый, как я когда-то представлял. Голоса молчали. Фигуры стояли вокруг полукругом. Они больше не пугали. Они были свидетелями. Я сел на холодную землю, прислонился спиной к чьему-то надгробию. Приставил дуло к виску. Металл был ледяным. «Ну что, — сказал я вслух. — Довольны, твари?» Тишина. Я нажал на спуск. Выстрел был громким. Вспышка. Никакой боли — только удар, и темнота. На мгновение. А потом я снова был. Но уже не в теле. Моё тело лежало на земле, неловко подвернув руку. Полголовы не было. Кровь растекалась по пожухлой траве, по опавшим листьям, по серому камню надгробия. Я смотрел на себя сверху и чувствовал странную пустоту. Ни облегчения. Ни радости. Просто пустота.

***

Первой меня нашла Нене. Она пришла на кладбище поздно вечером. Видимо, искала меня — может, Дарнелл попросил, может, сама догадалась, куда я мог пойти. Она знала, что я любил это место. Знала и боялась его. — Пико? — её голос дрожал, когда она шла между могил с фонариком в телефоне. — Пико, ты здесь? Если это твоя тупая шутка, то она совсем не смешная! Луч фонарика выхватил мою ногу. Потом руку. Потом... Она закричала. Нет, не закричала — завизжала. Так, что у меня, будь я жив, заложило бы уши. Этот звук был страшнее выстрела. Он был полон такого ужаса, такого животного, нечеловеческого страха, что даже Фигуры отступили на шаг. — ПИКО! ПИКО, НЕТ! НЕТ, НЕТ, НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА! Она упала на колени рядом с моим телом, даже не боясь испачкаться в крови. Её трясло. Она пыталась перевернуть меня, но моё тело уже окоченело. Пыталась нащупать пульс, но половины головы не было, какой нахуй пульс. Она рыдала взахлёб, захлёбывалась слезами и словами, которые превратились в бессвязный поток. — Почему... почему ты... я же... я хотела помочь... прости меня, прости, что я ушла тогда... надо было остаться... НАДО БЫЛО ОСТАТЬСЯ! Она звонила в скорую трясущимися руками. Потом Дарнеллу. Я слышал, как она кричит в трубку: «ОН ЗАСТРЕЛИЛСЯ! ПИКО ЗАСТРЕЛИЛСЯ! НА КЛАДБИЩЕ! ПРИЕЗЖАЙ!» Дарнелл прибежал через пятнадцать минут. Задыхался, с безумными глазами. Увидел моё тело — и замер. Просто замер, как вкопанный. Его лицо... Я никогда не видел такого выражения у Дарнелла. Он всегда был громким, весёлым, туповатым. А тут он стоял и смотрел на мой труп, и по его щекам текли слёзы. Молча. Без единого звука. — Братан... — прошептал он наконец. — Братан, ты чё... ты чё наделал... Он опустился на землю рядом с Нене, обнял её. Они сидели так вдвоём, рыдали над моим телом, пока не приехала скорая. А я висел над ними и хотел закричать: «Я ЗДЕСЬ! Я ВСЁ ЕЩЁ ЗДЕСЬ! ПРОСТИТЕ МЕНЯ!» Но меня никто не слышал. Я был никем. Ничем. Просто наблюдателем, привязанным к месту своей смерти.

***

На следующий день новость разлетелась по школе. Учителя объявили на утреннем собрании — траур, минута молчания, работа психологов. Все ходили с потерянными лицами. Даже те, кто меня не знал, делали скорбные лица. Те, кто знал, — молчали. Дарнелл не пришёл. Нене не пришла. Кейт пришёл. Я видел его в школьном коридоре. Он стоял у моего шкафчика — к тому моменту уже заклеенного фотографиями и дурацкими бумажными цветами, которые притащили плакальщики. Он смотрел на мою фотографию — ту, где я улыбаюсь, единственную, где я выгляжу почти счастливым. Он читал моё последнее сообщение. Снова и снова. «Я правда верил, что ты меня спас. А ты просто отсрочил неизбежное. Прощай». Он не плакал, как Нене. Не цепенел, как Дарнелл. Он стал тихим. Слишком тихим. Его дурацкая улыбка исчезла. Та улыбка, которую я так любил, которая прогоняла Голоса, — её больше не было. Он стоял у шкафчика и смотрел на моё фото пустыми глазами. И я вдруг увидел в них то, что видел в своём зеркале каждый день до встречи с ним. Пустоту. Безнадёгу. Тишину, которая убивает. — Это я виноват, — прошептал он, ни к кому не обращаясь. — Я знал, что ему плохо. Знал, что я — единственное, что его держало. И я ушёл. Потому что испугался. Потому что быть с ним было слишком... сильно. Слишком глубоко. Я не справился. Он прижался лбом к шкафчику. — Прости, Пико. Прости. Прости. Прости... Он повторял это, как мантру. А я висел над ним и понимал — я совершил ошибку. Огромную, ебаную, непоправимую ошибку. Я думал, что никому не нужен. Что мир станет лучше без меня. Что Кейт забыл меня через день. Что Дарнелл и Нене просто терпели меня из жалости. Но я ошибался. Они любили меня. Все они. Просто по-разному. А я взял и вырвал себя из их жизни, оставив только кровь на могильной плите. Я потерял их. Потерял Дарнелла, который смеялся надо мной и таскал булки из столовой. Потерял Нене, которая пекла своё дерьмовое печенье и смотрела на меня с обожанием. Потерял Кейта — мою синеволосую тишину, мою отсрочку, мою единственную любовь. Но самое страшное — они потеряли меня. Навсегда. И эта потеря сломала их так же, как меня когда-то сломал теракт и Голоса. Я хотел вернуться. Боже, как я хотел вернуться. Сказать Нене, что её печенье было вкусным, на самом деле вкусным, я просто был мудаком. Сказать Дарнеллу, что он лучший друг, о котором можно мечтать. Сказать Кейту, что я не виню его. Что это не его вина. Что это Голоса, это всегда были Голоса, а он дал мне три месяца покоя, и я благодарен за каждый день. Но я не мог. Я был мёртв. Время не вернуть назад.

***

Моё тело пролежало на кладбище ещё долго после того, как Нене нашла его. Скорая приехала, полиция, меня упаковали в чёрный мешок и увезли. В морге сделали вскрытие — кому это теперь нужно? — а потом отдали родителям. Были похороны. Я видел их сверху: мама в чёрном платке, с сухими глазами, отец с потерянным лицом. Дарнелл стоял в стороне, сжимая кулаки. Нене рыдала всю церемонию. Кейт пришёл один, встал позади всех. Он не плакал. Просто смотрел на гроб. Его лицо было серым. А я всё ещё был здесь. На кладбище. Потому что душа не уходит с места смерти, пока не успокоится. А я не был спокоен. Я лежал на холодной, сырой земле, пропитанной моей собственной кровью, и смотрел на небо сквозь ветки деревьев. Дождь шёл трижды. Солнце вставало и садилось. Я видел, как приходят и уходят люди. Как Нене приносит цветы и сидит у моего надгробия часами. Как Дарнелл приходит по ночам и просто стоит, курит, молчит. Как Кейт однажды пришёл на рассвете и сел прямо на землю, туда, где была моя кровь. — Я не знаю, слышишь ли ты меня, — сказал он тихо. — Я не верю во всё это. В души, в загробную жизнь. Но если ты слышишь... я не хотел. Я правда тебя любил. Просто я слабый. Слабее тебя. Ты боролся каждый день, а я сдался через три месяца. Прости меня. Он достал из кармана мятую бумажку — рисунок. Тот самый, из скетчбука. На нём были мы: он с дурацкой улыбкой и я — мрачный, но с тенью надежды в глазах. Он прижал рисунок камнем к моему надгробию. И ушёл, не оборачиваясь. Я хотел крикнуть ему вслед: «Я люблю тебя! Я прощаю! Всё хорошо!» Но не мог. У мёртвых нет голоса. Потом всё подёрнулось туманом. Серым, плотным, беззвучным. Фигуры исчезли. Голоса исчезли. Впервые за мою ебаную жизнь и смерть наступила настоящая тишина. Не та, которую давал Кейт, — временная, хрупкая. А вечная. Мёртвая. И меня больше нет. Совсем. Только холодная земля. Только кровь, которую смыли дожди. Только дурацкий рисунок на надгробии, который ветер унесёт через пару дней. И три человека, которые никогда не будут прежними. Я совершил ошибку. Но время не вернуть назад. Я уже мёртв.