puppy morty

День начинался как обычно. То есть никак. За окнами дома Санчезов стояла обычная суббота. Небо было мутным и серым, будто кто-то размазал по нему грязную вату. Ветки деревьев за стеклом шевелились лениво, безо всякого энтузиазма. Внутри дома пахло пылью, старыми чипсами и чем-то химическим, что вечно тянулось из гаража. Где-то там Рик возился со своими склянками — из вентиляции доносилось шипение, перемежающееся глухими ударами и редкими, но очень выразительными матами на смеси английского и межгалактического языка. Морти уже привык к этому фоновому шуму. Без него дом казался необитаемым. Морти лежал на своей кровати на втором этаже. Под ним скрипели старые пружины, простыня сбилась в ком под левым боком, а одеяло наполовину сползло на пол. Он поджал под себя одну ногу, вторую оставил вытянутой, так было удобнее. Ноутбук стоял на сгибе колен, чуть наклонённый, чтобы экран не бликовал от тусклого света, пробивающегося сквозь занавески. Морти уставился в экран отсутствующим взглядом — тем самым, каким смотрят на стену в очереди к стоматологу. Он дрочил. Ну, то есть формально процесс уже шёл, но механически, на автопилоте. Рука двигалась сама собой, без какого-либо участия мозга — привычное, отточенное движение, которое Морти мог выполнять даже в полусне. На экране разворачивалась стандартная порносцена. Две девушки и один парень. Все с загорелой кожей, гладкие, как пластиковые манекены, и с лицами, выражающими что угодно, но только не настоящую страсть. Девушки стонали с той механической точностью, которая выдает работу за деньги, а парень старательно изображал мачо, хотя по тому, как он то и дело косился на камеру, было поняно, что он не ощущает никакой страсти. Освещение было дешёвым, неоново-розовым, оно заливало всю картинку таким цветом, будто действие происходило внутри силиконового влагалища гигантской секс-куклы. В общем, порнуха была ничем не примечательной. Типичный продукт для пубертатных школьников вроде Морти: без сюжета, без души, зато с крупными планами и звуками, которые нельзя включать в наушниках выше среднего, если родители дома. Таких роликов в интернете — миллионы. Морти пересмотрел их столько, что мог уже предсказывать движения актёров на секунду вперёд. Но дело было не в самой порнухе. Морти нравилось дрочить. Не потому, что он был гормональным чудовищем, хотя и это тоже играло роль. А потому, что сам процесс давал ему свободу. Свободу закрыть глаза и представить то, чего никогда не случится в реальной жизни. Его заводила не сама порнуха. Его заводили мысли. Морти прикрыл веки, и картинка на экране превратилась в размытое пятно. Он перестал видеть загорелого парня с кубиками пресса и вместо него представил совсем другое тело. Не гладкое, не молодое, не накачанное из спортзала. А жилистое, с впалой грудью, с выступающими позвонками, когда человек наклоняется вперёд. С руками, которые не позируют для камеры, а пахнут озоном и виски, с пальцами в чёрных разводах от смазки и пороха. Он представил вместо девушек, которые сладко охали на экране, самого себя. А вместо парня — Рика. Дед в его фантазиях не был похож на порноактёра. Он не делал красивые паузы, не шептал сладкие глупости и не улыбался так, чтобы блестели зубы после профессиональной чистки. Вместо этого он командовал. Рычал. Дышал с присвистом, как старый пылесос. И пахло от него не гелем для душа и парфюмом, а порохом, дешёвым табаком и тем странным запахом озона, который всегда остаётся после открытия портала. От этих мыслей рука Морти задвигалась быстрее. И уже не механически, а с чётким, осознанным ритмом. Морти снова открыл глаза и уставился на экран, но на этот раз он целенаправленно подменил лица. Девушка, которая сейчас изгибалась на кровати, превратилась в него самого — с его вечно взлохмаченными волосами, с его острыми коленками и глуповатым выражением лица. А парень, который нависал над ней, превратился в Рика — с его щетиной, с его мутными, вечно красноватыми глазами и этой кривой усмешкой, которая могла означать всё что угодно: от презрения до странной, извращённой нежности. — Давай, — прошептал Морти одними губами, не издавая ни звука. — Давай, Рик… Он представил, что большая шершавая ладонь лежит не на пояснице дешёвой порноактрисы, а на его собственном затылке. Тяжёлая, властная, не терпящая возражений. Представил, как пальцы сжимаются чуть сильнее, как его голову вдавливают в подушку, и как Рик что-то бормочет ему на ухо — низким, хриплым голосом, от которого у Морти поднимаются волосы не только на затылке, но и на руках, и на груди, и где только можно. Он не слышал этих слов в реальности, но в воображении они звучали идеально. Грязные, немного угрожающие. Морти выгнул спину, упираясь пятками в матрас, и часто задышал. Подбородок дрожал, губы были приоткрыты, а пальцы левой руки вцепились в простыню так, что костяшки побелели. Он никогда не признался бы вслух. Даже под пытками, даже если бы Рик приставил к его виску лазерный пистолет и сказал: «Колись, внук». Морти скорее умер бы, чем произнёс эти слова. Всё, что происходило в его спальне — порно на ноутбуке, его собственные стоны, заглушаемые подушкой, липкие ладони и сбившееся дыхание — всё это было тайной. Крошечным, грязным, постыдным миром, который принадлежал только ему. И в этом мире он мог крутить одни и те же фантазии бесконечно, как заевшую пластинку, и каждый раз они заводили его с пол-оборота. Потому что на самом деле Морти нравилось дрочить именно это. Возможность в полной тишине и безопасности прокручивать в голове то, что никогда не случится в реальной жизни. Снова и снова. До мельчайших подробностей. До тех пор, пока не начнёт сводить ноги от напряжения. Он уже почти закончил. Тяжело дыша в подушку, выгибая спину дугой, чувствуя, как где-то внизу живота нарастает тугой, горячий комок, который вот-вот лопнет. Ещё немного. Ещё совсем чуть-чуть. Ещё один образ Рика — как тот наклоняется к нему, вжимает его в матрас всем своим весом и шепчет: «Заткнись, Морти». Морти — тот ещё извращенец. Он знает это. Он принял это уже давно, где-то между делом, между очередным приключением и очередным вечером, когда он оставался наедине с собой и своими мыслями. Другие парни в его школе сходят с ума по одноклассницам. Джессике, например. Джессика — красивая, добрая, у неё хорошие волосы и приятная улыбка. Морти нравилась Джессика. Правда нравилась. Он даже хотел пригласить её на свидание пару раз, но язык не поворачивался, а потом появилось что-то другое, более сильное и более постыдное. Его заводит собственный дед. Ему семьдесят лет. Вечно пьяный. Вечно в майке с пятнами. Вечно бормочет что-то про науку и про то, как всем плевать на законы физики. И Морти, вместо того чтобы думать о Джессике, ловит себя на том, что смотрит на руки Рика. На пальцы, скручивающие проводки. На то, как старик закусывает губу, когда паяет что-то опасное. На его кадык, когда он пьёт виски прямо из горла. Это неправильно. Это очень, очень неправильно. Морти не дурак, он понимает, что испытывать романтические чувства к собственному деду — это за гранью любой нормальности. Но чувства не спрашивают разрешения. Они приходят сами, как насморк в феврале или как диарея после дешёвой шаурмы. Ты не выбираешь, что тебе нравится. Морти часто задумывался, почему так вышло. Почему именно Рик. Почему не какой-нибудь ровесник, не голливудский актёр, не учитель физкультуры, а этот вечно недовольный, высокомерный старик, который считает всех вокруг идиотами, включая самого Морти. Может быть, потому что Морти проводит с Риком слишком много времени. Они вместе путешествуют по планетам, вместе убегают от межгалактической полиции, вместе сидят в засадах и вместе чуть не умирают раз пять на неделе. Такая близость — она сближает. Даже когда близость эта совершенно не того рода, которая нужна деду и внуку. Рик — единственный взрослый, который вообще обращает на Морти внимание. Не как на ребёнка, которого надо покормить и уложить спать, а как на напарника. Как на равного. Ну, почти равного. И в этих условиях — постоянный адреналин, страх, опасность, а потом возвращение домой, где тихо и безопасно — организм Морти просто запутался. Он не понял, где кончается страх за жизнь и начинается что-то другое. А может быть, всё проще. Может быть, причина в том, что Рик — слишком сексуален. Морти самому смешно от этой мысли. Сексуальный дед. Звучит как название дешёвого порно или как анонс передачи на канале для взрослых. Но если отбросить возраст и родственные связи, если смотреть просто как на человека, то Рик. . . чёрт, Рик хорош. У него красивые руки. Длинные, жилистые пальцы, которые никогда не сидят без дела. Они вечно что-то крутят, чинят, перебирают. И Морти может смотреть на эти руки бесконечно. Когда Рик прикуривает свою сигарету в машине, чиркая зажигалкой раз, другой, третий — потому что зажигалка вечно барахлит. Когда он чертит схемы на салфетке в придорожной забегаловке, и грифель оставляет тонкие серые линии на бумаге. Когда он просто держит стакан с виски, и свет падает на его костяшки, и ты видишь каждую складку кожи, каждую морщину. У него красивое тело. Это звучит нелепо — красивое тело у семидесятилетнего мужика. Но Рик в хорошей форме. Не как качок из тренажёрного зала, конечно нет. Рик не ходит в спортзал и не жрёт протеиновые коктейли. Но годы беготни от космической полиции, постоянные перестрелки, драки, падения, подъёмы — они сделали своё дело. Под этой вечной майкой скрываются жилистые руки, широкие плечи и то самое мужское тело, которое не надо накачивать стероидами. Оно таким становится само, от жизни на пределе. И Морти иногда залипает на то, как Рик тянется за чем-то на верхнюю полку в гараже, и край майки задирается, и видно полоску живота с редкими седыми волосками. И у Морти перехватывает дыхание. Ему нет шансов. Потому что таких, как Рик, хотят многие. Это не преувеличение. Морти видел своими глазами, как инопланетные принцессы строят деду глазки. Как космические наёмницы предлагают ему провести ночь в обмен на амнистию. Как женщины в барах на краю галактики томно улыбаются ему, хотя должны бояться, потому что Рик — самый опасный человек в их системе. Но они не боятся. Они видят его походку, его взгляд, его уверенность, и врубаются с пол-оборота. Рик пользуется популярностью везде. Дома, в школе, в межпространственных измерениях. У него столько бывших, что Морти сбился со счёту, пытаясь запомнить хотя бы имена. Юнити. Там, кажется, была какая-то принцесса с планеты Гиббон-5, имя вылетело из головы. И та женщина-орнитоптер с четырьмя руками — Морти старается не вспоминать её слишком часто, потому что у неё были в буквальном смысле золотые руки, и она гладила Рика по щеке, и на лице Рика было странное, растерянное выражение, которого Морти никогда раньше не видел. Рик мог бы иметь кого угодно. Любую женщину. Любую инопланетянку. Любую богиню из любого пантеона, если таковые вообще существуют. Ему не нужен какой-то тощий, прыщавый, вечно ноющий подросток со второго этажа, который даже не может нормально признаться в своих чувствах. И даже если бы, даже если бы случилось невозможное — если бы Рик вдруг, против всякой логики, тоже питал ту же любовь к Морти, что и Морти к нему, — он никогда, никогда в жизни не признался бы в этом. Не тот характер. Рик слишком горд. Он скорее взорвёт целую галактику, чем скажет кому-то «я тебя люблю». Слово это вылетело из его лексикона ещё тогда, когда Морти не было и в проекте. Возможно, Рик умел говорить такие вещи раньше. Возможно, в молодости он писал стихи и дарил цветы. Но сейчас от того Рика не осталось и следа. Сейчас Рик — это броня из цинизма и колючей проволоки из сарказма. Он не подпускает никого слишком близко. А если кто-то и подбирается, Рик делает шаг назад. Или взрывает мост. Или просто улетает в очередной портал, оставляя человека смотреть ему вслед. К тому же Рик слишком хорош для Морти. Это не заниженная самооценка и не подростковая неуверенность. Это просто факт, подтверждённый тысячей мелких моментов. Рик спас Вселенную. Рик изобрёл межпространственный портал в подвале. Рик умнее любого человека в любой точке времени и пространства. А Морти кто? Морти — обычный школьник, который боится отвечать у доски и который до сих пор не может справиться с прыщами. Он даже портал открыть не умеет, ему дед даёт кнопочный пульт, где нажал — и готово. Зачем такому человеку, как Рик, нужен такой никчёмный внук? В общем, это обычная подростковая разбитая любовь. Таких историй миллион. Школьник влюбляется в того, кто никогда не посмотрит в его сторону. Страдает. Плачет в подушку по ночам. Пишет стихи в тетрадке, которую потом сжигает или закапывает в лесу. Всё это банально до ужаса. Морти мог бы забыть Рика когда-нибудь. Отпустить эту дурацкую, неправильную любовь, как отпускают воздушный шарик, который всё равно не твой. Перестать вздрагивать, когда Рик кладёт руку ему на плечо. Перестать замирать, когда они оказываются в темноте вдвоём. Перестать ловить себя на мысли, что он рассматривает морщинки вокруг глаз деда и считает их красивыми. Морти мог бы, наверное, со временем полюбить любую девчонку из школы. Ту же Джессику, если она согласится с ним куда-нибудь сходить. Или ту новенькую с длинными волосами, которая сидит через два ряда от него на биологии. Или кого-нибудь ещё. Любовь подростковая она пластичная, она переключается, как каналы на телевизоре. Сегодня нравится один, завтра другой. Морти мог бы забыть Рика. Занять себя чем-то другим. Найти нормальные, здоровые отношения. Если бы не одно жирное НО. Он слишком одержим своим дедом. Это не громкое слово и не преувеличение. Одержимость — это когда ты думаешь о человеке с утра и до ночи. Когда ты засыпаешь с мыслью о нём и просыпаешься с той же мыслью, и в промежутке между сном и реальностью ещё несколько секунд не понимаешь, где твои фантазии, а где настоящая жизнь. Одержимость — это когда ты идёшь по школьному коридору, вокруг тебя люди, кто-то смеётся, кто-то зовёт тебя, а ты не слышишь, потому что в голове прокручивается вчерашний вечер. Рик сидел на диване. Рик зевнул. Рик поправил рукав своей рубашки. И тебе этого достаточно. Ты можешь представлять эти моменты снова и снова, как заевшую пластинку, и они не надоедают, потому что Рик — центр твоей вселенной, а всё остальное просто декорации. Рик — его типаж на все сто процентов. Сто процентов — это не округление, это точная цифра. Морти не нужно искать никого другого, потому что Рик вобрал в себя всё, что Морти может хотеть. Высокий? Рик высокий. Умный? Рик умнее всех, кого Морти знает. Циничный, язвительный, с чувством юмора, которое можно использовать как оружие массового поражения? Да, это всё Рик. Даже его недостатки — алкоголизм, грубость, неспособность говорить о чувствах — для Морти почему-то тоже стали привлекательными. Это как купить дом, где всё сломано, и вместо того чтобы вызвать мастера, полюбить скрипящие половицы и дырявую крышу, потому что они часть этого дома. И дело даже не только в том, как Рик выглядит. Хотя выглядит он, как уже было сказано, чертовски хорошо для своих лет. Дело в том, что все предпочтения Морти, все его фетиши, все его кинки, все потаённые желания, о которых он боится даже думать вслух — всё это строилось исключительно на Рике. Морти не пришёл в этот мир с готовым списком того, что ему нравится. Он формировал свой вкус постепенно, наблюдая за дедом, анализируя его, подмечая детали. Морти нравятся большие руки? Это потому что у Рика большие руки. Морти нравится низкий хриплый голос? Это потому что Рик разговаривает именно так, особенно после третьей банки пива. Морти нравится, когда им командуют? Это потому что Рик всегда командует, всегда берёт на себя ответственность, всегда решает, что делать, даже если его решения ведут в тупик или в открытый космос без скафандра. Морти нравится запах озона и виски. Морти нравится, когда кто-то выше его ростом и может нависнуть сверху. Морти нравится, когда мужчина старше, опытнее, увереннее в себе. Морти нравится, когда его слегка унижают, но не жестоко, а так, с ленцой, с лёгким презрением, за которым всё равно чувствуется забота. Список можно продолжать бесконечно. И каждый пункт из этого списка — это отпечаток пальца Рика. Каждое предпочтение Морти — это маленький слепок с дедовой личности. Он даже не уверен, нравились бы ему эти вещи, если бы Рика не было рядом. Может быть, он был бы нормальным подростком. Смотрел бы обычное порно. Вздыхал по Джессике. Радовался бы, если бы какая-нибудь девчонка улыбнулась ему в коридоре. Но Рик есть. И все эти «может быть» не имеют никакого значения. Хуже того. Или лучше — тут как посмотреть. Характер Морти тоже строился только ради Рика. Морти не всегда был таким. В раннем детстве он был обычным ребёнком — капризным, шумным, иногда даже дерзким. Но чем больше времени он проводил с дедом, тем сильнее понимал: Рику не нужны сложности. Рику нужен кто-то удобный. Кто-то, кто не будет спорить, кто не будет задавать лишних вопросов, кто будет делать то, что скажут, и помалкивать. И Морти перестроил себя. Он подавлял в себе желание возражать. Учился молчать, когда хотелось закричать. Учился слушать, когда хотелось убежать. Учился быть послушным. Он послушный, хороший мальчик. Во всяком случае, он старается таким быть. Рик говорит — Морти слушается. Рик командует — Морти выполняет. Рик орёт — Морти терпит. Даже когда дед переходит границы, даже когда его приказы кажутся жестокими или бессмысленными, Морти сжимает зубы и делает. Потому что если он перестанет быть послушным, если он начнёт спорить, капризничать, требовать к себе уважения — Рик просто найдёт другого Морти. Рику нужен инструмент, а не проблема. И Морти согласен быть инструментом, если это единственный способ оставаться рядом. Да, Морти определённо любит похвалу. Это не секрет, это очевидно для всех, кто хоть раз видел их вместе. Когда Рик бросает небрежное «неплохо, Морти» или «умно для тебя» — у Морти внутри что-то переворачивается. Он готов светиться изнутри, как маленькое солнце. Он готов перепрыгивать через крыши и петь песни, хотя петь он не умеет совсем. Похвала от Рика — это наркотик. Самая сильная доза, от которой у Морти кружится голова и подкашиваются колени. Он может потом вспоминать одно короткое слово из уст деда целый день, пережёвывать его, смаковать, перебирать каждую букву в голове. Всего одно слово. А Морти ходит счастливый, как дурак, и улыбается своим мыслям. И это ненормально. Это патология, но ему, честно говоря, абсолютно плевать. Морти сидит у себя в комнате. Сидит на кровати, на том самом месте, где простыня уже сбилась в комок от его вечных ёрзаний, а подушка сплющилась в лепёшку. Рядом, на сгибе согнутой ноги, стоит ноутбук. Экран включён, на нём что-то мелькает — какие-то картинки, какие-то движения, но Морти уже давно не смотрит туда. Он смотрит в потолок. Или закрывает глаза. Или просто пялится в одну точку на стене, где обои немного отошли от угла и висит маленький, почти незаметный пузырёк. Он даже не смотрит на экран. Порнуха идёт сама по себе, просто как фоновый шум. Звуки оттуда — дешёвые, пластиковые, картонные — они доносятся из динамиков ноутбука с лёгким шипением. Кто-то там стонет, кто-то там вздыхает. Он вслушивается в звуки из-за двери. Вслушивается так напряжённо, как будто от этого зависит его жизнь. Каждый скрип половицы в коридоре заставляет его сердце подпрыгивать и падать обратно в грудную клетку с глухим ударом. Рик внизу. Рик занимается своими делами. Рику плевать, что наверху его внук мучается и не может кончить уже полчаса, потому что обычная порнуха перестала работать, а фантазии без голоса деда. Морти скулит. Тихо, почти беззвучно, одними губами и горлом, потому что громко нельзя — услышат. А если услышат, то не Рик, а его мать, а это худший сценарий из всех возможных. Представить только: мама заходит в комнату и застаёт его за этим занятием. И начинается: «Морти, что ты делаешь?», «Морти, закрой дверь», «Морти, у тебя что, мозгов совсем нет?» — обычный набор родительских фраз, от которых хочется провалиться сквозь землю, желательно прямо в ад, потому что в аду хотя бы не будет таких унизительных разговоров. Поэтому он скулит в подушку. Вжимает лицо в ткань, которая уже влажная от дыхания и слюней, и издаёт эти жалобные, по-щенячьи звуки. Хныкает от бессилия. Рука двигается, но движения уже не те, что были двадцать минут назад. Сначала всё шло хорошо, быстро, ритмично, с предвкушением. А потом что-то сломалось. Картинка в голове начала рассыпаться. Голос Рика в воображении стал тише. И теперь Морти просто дрочит. Не может остановиться, но и не может закончить. Застрял где-то на полпути между желанием и возможностью. Но он продолжает. Потому что если он остановится сейчас, то придётся признать, что всё это бессмысленно. Морти испытывает большую эйфорию. Не от процесса — от фантазий. От того, что происходит у него в голове, пока рука делает своё скучное, механическое дело. Эйфория — это когда ты на секунду забываешь, где ты и кто ты. Когда мозг заливает всё тело дофамином, и ты паришь, летишь, уплываешь куда-то далеко, где нет ни школы, ни дома, ни проблем, а есть только ты и Рик, и ничего больше не имеет значения. Он входит в это состояние, как в тёплую ванну. Медленно, по щиколотку, по колено, по пояс — и вот уже окунулся с головой, и реальность исчезла, осталась только одна сплошная, густая, сладкая фантазия. Как же ему хотелось бы, чтобы сейчас Рик зашёл в комнату. Как это часто бывает — без стука, без предупреждения, просто распахивает дверь и вваливается, потому что ему нужно что-то сказать, что-то спросить, или просто потому, что он ищет зажигалку и подозревает, что Морти её стырил. Обычно такие визиты заканчиваются для Морти инфарктом и судорожными попытками закрыть ноутбук, натянуть одеяло, сделать вид, что он спал или учил уроки. Но в фантазиях всё иначе. В фантазиях Рик заходит и не уходит. В фантазиях Рик видит. В фантазиях Рик не ругается и не насмехается, а подходит ближе. Морти закрывает глаза, откидывает голову на подушку, и комната исчезает. Вот дверь открывается. Даже не открывается — Рик просто толкает её плечом, потому что руки у него заняты. Он держит банку пива в одной руке, а другой трет затылок — жест, который Морти знает досконально. Рик устал. — Морти, — говорит Рик. Не спрашивает, не зовёт. — Ты здесь. И он смотрит. Не отводит взгляд, как делают нормальные люди, когда видят что-то не предназначенное для чужих глаз. Не кашляет смущённо. Не закрывает дверь со словами «ой, извини». Он стоит в дверном проёме и смотрит. — Рик, я. . . — начинает Морти, но Рик перебивает его жестом. Просто поднимает свою банку, делает глоток, облизывает губы. — Заткнись, — командует Рик. Не терпящим возражений тоном. И Морти замолкает. Даже дышать старается тише. Рик закрывает за собой дверь. Щёлкает замком — Морти специально не запирал дверь, хотя должен был, потому что в фантазиях он никогда не запирает. В фантазиях Рик должен иметь доступ в любой момент, иначе какой смысл. Рик отходит от двери, делает несколько шагов по комнате. Ковёр глушит его шаги, но Морти всё равно слышит — скрип, скрип, приближение. Рик подходит к кровати. Смотрит сверху вниз. Морти лежит с задранной футболкой, со спущенными штанами, с рукой, замершей в самом неподходящем месте, и не может пошевелиться. Не от страха. От предвкушения. — Руку убери, — говорит Рик. Никакого «пожалуйста». Никакого намёка на вежливость. Просто приказ. Морти убирает руку. Кладет её на простыню рядом с бедром, сжимает пальцы в кулак, потом разжимает. Пальцы дрожат — мелкой, противной дрожью, которую невозможно контролировать. Рик смотрит на Морти. На его раскрасневшееся лицо, на мокрые глаза, на прикушенную губу. На всё остальное — тоже смотрит, бегло, по-деловому, без жадности, но так, чтобы дать понять: он видит, он всё замечает, он всё оценивает. — Долго мучаешься? — спрашивает Рик. И в голосе нет насмешки. Есть только обычное риковское любопытство. Морти кивает. Не может говорить. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Рик хмыкает. Что-то бормочет себе под нос — Морти не разбирает слов, но интонация знакомая, дед ругается на свою любимую межгалактическую смесь. Потом протягивает руку. Не ту, которой только что держал пиво — та ещё влажная от конденсата, — а другую, сухую, шершавую, с мозолистыми пальцами и сбитыми костяшками. И кладёт эту руку Морти на живот. Прямо на голую кожу, под задранную футболку. Ладонь тяжёлая, тёплая, чуть шершавая. Морти вздрагивает — не от холода, от прикосновения. По телу разбегаются мурашки, как будто по коже рассыпали битое стекло, только больно не больно, а приятно, и это странное, щекочущее чувство собирается где-то внизу живота и давит оттуда. — Не дёргайся, — командует Рик. Он ведёт ладонью вверх к груди — Замри. Морти замирает. Даже дышать старается не грудью, а только животом, чтобы не сбить ритм. Он не понимает, зачем Рик это делает. Дразнит? Проверяет? Или ему правда интересно? Но Морти его не спрашивает. В сладких фантазиях он никогда не задаёт лишних вопросов, потому что вопросы раздражают Рика, а раздражённый Рик уходит, а Морти не хочет, чтобы Рик уходил. Рука Рика добирается до груди. Останавливается. Большой палец проводит по соску — небрежно, как будто случайно, но Морти знает, что случайностей не бывает. По телу проходит судорога. Позвоночник выгибается дугой, голова вжимается в подушку, а из горла вырывается тонкий, жалобный звук, похожий на писк. — Чувствительный, — констатирует Рик. И в его голосе проскальзывает что-то довольное. — Нравится? Морти снова кивает. Кивает так быстро, что шея хрустит. Нравится. Очень нравится. Пожалуйста, не останавливайся. Рик не останавливается. Он убирает руку с груди и опускает её ниже — намного ниже. По животу, по дорожке редких волос, которые только начали расти и выглядят смешно и нелепо. Морти задерживает дыхание. Сердце колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он знает, что сейчас будет. Он ждёт этого с той секунды, как Рик закрыл дверь. Он ждал этого, может быть, всю свою жизнь. Рука Рика ложится на него. Осторожно. Спокойно. Не сжимая, не дёргая. Просто ложится, как будто так и надо. Как будто это самое естественное место для этой руки. — Давно надо было, — бормочет Рик. Вторая рука — та, что была влажной от пива — теперь придерживает Морти за бедро, не давая ему ёрзать. — Ты же сам хотел. Не надо врать, Морти, я всё вижу. И Рик начинает двигать рукой. Медленно. Тягуче. С тем самым ритмом, который Морти никак не мог поймать сам. Идеальный ритм. Не слишком быстро, чтобы не кончить сразу, но и не слишком медленно, чтобы не сойти с ума от ожидания. Каждое движение отзывается где-то глубоко внутри, как удар колокола. Эхо разбегается по всему телу, заставляя пальцы ног поджиматься, а спину выгибаться всё сильнее. Морти стонет. Громко. Ему плевать, кто услышит. Пусть вся Вселенная слышит. Потому что это происходит. Рик трогает его. Рик делает это. — Тише, — говорит Рик, но теперь его голос мягче. Не приказ, а просьба. Почти нежная. — Не торопись. Я никуда не уйду. Морти закрывает глаза. Слёзы текут из-под век — не от боли, от переполнения. Внутри так много всего, что оно не помещается, и вытекает через глаза, через нос, через приоткрытый рот. Рик ускоряется. Чуть-чуть, едва заметно. И Морти чувствует, как где-то глубоко, в самом низу живота, натягивается тугая пружина. Ещё немного — и она лопнет. Ещё чуть-чуть. Пожалуйста. Пожалуйста. Морти закрыл глаза, предвкушая конец. Он уже чувствовал эту тугую, горячую волну, которая поднималась где-то глубоко внутри, как ртуть в термометре в жаркий летний день. Ещё секунда — и она бы накрыла его с головой, разлилась по всем клеткам, заставила выгнуться дугой и закричать в подушку. Ещё чуть-чуть. Совсем немного. Но что-то пошло не так. Он открыл глаза — резко, как будто его окатили ледяной водой — и увидел, что никого нет рядом. Кровать пустая. Простыня холодная там, где минуту назад в фантазиях сидел Рик. Подушка мокрая от слёз и слюней, но на ней нет чужого запаха — только его собственный, солоноватый и немного кисловатый от пота. Никого. Никакого Рика. Никакой тяжёлой ладони на животе. Никакого хриплого голоса над ухом. Обычная фантазия. Таких у Морти были сотни, тысячи, он мог бы ими торговать на барахолке, и хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Но эта фантазия ощутилась слишком реально. Морти мог поклясться, что чувствовал прикосновения. Мог поклясться, что слышал голос. Мог поклясться, что запах виски и озона стоял в комнате так явственно, что можно было лизнуть воздух и почувствовать вкус. Но это был просто обман мозга. Нейроны разыграли его, как нашкодившего кота. Построили иллюзию такой качественной, такой детальной, что Морти купился, как последний дурак. Он откинулся на подушку и уставился в потолок. На побеленной поверхности была трещина, похожая на карту неизвестного материка, и Морти смотрел на эту трещину уже сотый раз, потому что в его комнате не на что больше смотреть, когда мысли становятся слишком громкими. Где же Рик. Где он сейчас? Внизу, наверное. Сидит в своём кресле, пьёт виски, смотрит что-то на своём планшете. Или возится в гараже, перебирает какие-то сверхсложные детали, которые обычный человек даже не сможет назвать, не сломав язык. Может быть, Рик даже и не думает о нём. Вообще никак не думает. Для Рика Морти — это просто часть интерьера. Как диван. Как холодильник. Есть — и ладно. Сломался — починят. Не сломался — ну и хорошо. Морти закусил губу и снова закрыл глаза, потому что от этой мысли стало слишком больно. Ноющее ощущение внизу живота не давало покоя. Оно не исчезло после фантазии — наоборот, стало только сильнее. Какая-то тупая, тянущая боль, как будто внутри скрутили пружину и забыли её отпустить. Это было похоже на голод, но не обычный, а какой-то другой, более глубокий, более животный. Голод не по еде. Голод по прикосновениям. По теплу. По тому, чтобы кто-то сильный, большой, уверенный взял и сделал с ним что-то такое, от чего мозг отключится и останутся только ощущения. Хотелось, чтобы внутри там, кто-то потрогал. Морти не мог точно сформулировать, чего именно он хочет. Не просто секса. Не просто оргазма. А чего-то большего — ощущения, что он не один, что его видят, что о нём заботятся. Даже если эта забота будет грубой. Даже если она будет граничить с жестокостью. Свои прикосновения он уже давно не чувствует. Рука стала чужой. Пальцы — слишком знакомыми, слишком предсказуемыми. Он знает каждое движение наперёд, знает, где нажать сильнее, где слабее, и от этого нет никакого удовольствия, только скучное накопление, которое никогда не заканчивается тем, чем должно заканчиваться. Морти скулит, как пёсик. Тихо, жалобно, на выдохе. Эти звуки вырываются из горла сами собой, без его участия, как будто внутри него живёт отдельное существо — маленькое, голодное, постоянно ноющее. Хочется. Хочется ещё. Ещё того, что было в фантазии. Ещё прикосновений чужой руки. Ещё тяжести чужого тела. Ещё голоса, который будет командовать, приказывать, направлять, потому что сам Морти уже не может себя направлять, он сбился с курса и плывёт по течению, а вокруг только вода и никакого берега. У Морти начали течь слёзы. Это случилось незаметно — просто глаза стали влажными, потом мокрыми, а потом по щекам потекли горячие дорожки, оставляя за собой солёный след. Внутри было пусто и тесно одновременно, как будто его набили взрывчаткой, но забыли приделать детонатор. Только бы Рик пришёл. Только бы зашёл в комнату, как в фантазии. Только бы положил руку. Но Рик не приходил. Как вдруг. Морти, услышав скрип двери, вздрогнул всем телом. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом заколотилось где-то в горле, как выброшенная на берег рыба. Он резко сел на кровати, рукой нашаривая ширинку, потому что штаны всё ещё были расстёгнуты, а футболка задрана почти до подмышек. Подумал: «Рик. Это Рик. Наконец-то реальный, настоящий. Сейчас зайдёт, увидит, и. . .» Но скрип был не тот. Не из коридора. С другой стороны. Как будто кто-то постучал — не в дверь, а по стеклу. Глухо, настойчиво. Не один раз, а несколько, с паузами, как будто человек за окном проверял, слышат ли его. Морти повернул голову к окну. Окно было закрыто. Шторы задёрнуты не до конца — оставалась щель, в которую пробивался тусклый серый свет субботнего вечера. И в этой щели, за стеклом, что-то было. Кто-то. Тёмный силуэт на фоне неба. Морти сначала подумал, что это галлюцинация — мало ли, что бывает после долгой дрочки и трёх часов без сна. Но силуэт пошевелился. И снова постучал. Три удара. Морти открыл окно. Внутри всё сжалось в тугой комок страха и любопытства. Он живёт на втором этаже. Кто может стучаться в окно на втором этаже? Птицы? Белки? Белки не стучат. Белки не умеют стучать ритмично, у них лапки маленькие и глупые. Он отодвинул защёлку, толкнул раму. Окно со скрипом отворилось внутрь, впуская в комнату поток свежего, холодного воздуха. Морти высунулся наружу, и… Из окна выглядывал какой-то совсем странный Рик. Совсем не похожий на своего Рика. Во-первых, одежда. Морти привык, что его дед носит вечную белую рубашку (иногда с пятнами), грязную майку под ней и штаны, которые не знали утюга, наверное, с момента покупки. А этот Рик был одет в какую-то модную одежду. Чёрная куртка из плотной ткани, с множеством молний и карманов, сидела на нём как влитая. Под курткой — футболка с принтом, который Морти не успел разглядеть, но чувствовал, что это что-то дорогое и явно не из супермаркета. Штаны чёрные, узкие, сидят идеально, как на модели с обложки, и даже обувь была какая-то непривычно чистая — не вечные кроссовки с дырами на мысках. Во-вторых, волосы. У обычного Рика волосы вечно торчали в разные стороны, седые, неухоженные, иногда с каким-то моторным маслом в прядях. У этого Рика волосы были уложены вверх. Седые, да, но чистые. И уложенные — аккуратно, с использованием геля или воска, так что они стояли лёгкими волнами, придавая лицу более молодой и дерзкий вид. И в-третьих, само лицо. То же самое лицо — морщины, щетина, прищур. Но выражение было другим. Не усталым, не циничным, не отстранённым. А живым. Даже немного голодным. Как у волка, который наконец-то загнал добычу в угол и теперь не спеша наслаждается моментом. Он выглядел чуть лучше, чем обычно. «Чуть лучше» — это мягко сказано. Этот Рик выглядел так, будто сошёл с обложки журнала для пожилых мужчин, которые всё ещё могут оторвать голову любому, кто посмотрит не так. Морти застыл, как кролик перед удавом. Руки задрожали. Он вдруг вспомнил, что его штаны до сих пор расстёгнуты, а под футболкой ничего нет, и что он только что плакал и дрочил, и его лицо наверняка выглядит как у сумасшедшего. С нехотью, застегнув ширинку — потому что он не закончил с делом, и тело всё ещё ныло и требовало завершения, и каждое движение пальцев на молнии отдавалось тупой пульсацией в паху — он встал с кровати и подошёл к окну. Подошёл медленно, как на ватных ногах. Комната качалась, хотя он ничего не пил. Сердце колотилось так громко, что наверняка было слышно на первом этаже. Он открыл окно шире — насколько позволяла рама — и замер. Снаружи, удерживаясь на чём-то (может быть, на карнизе, может быть, на гравитационном устройстве, которое Морти не видел), стоял Рик. Чужой Рик. Не его. Но всё равно Рик. Морти был немного ошеломлён. Нет, не немного. Сильно. Очень сильно. Его мозг, который только что был занят фантазиями и гормонами, теперь пытался переключиться на анализ ситуации, но не успевал. Слишком много информации. И тут Морти вспомнил. Вспомнил, как Рик — его Рик, настоящий, обычный, пьяный и грязный — как-то за ужином, жуя картошку фри и макая её в майонез, обронил фразу. Обычную для себя, незначительную, как чих или рыгание. Он говорил, что риков и морти бесконечное количество. Что центральное конечное кривое — это не просто теория, а реальность, в которой каждый Рик соответствует каждому Морти. Упоминал какого-то Прайм Рика. Того самого, которого он повсюду ищет. Того, из-за которого все беды, все порталы, все разрушенные вселенные. Прайм Рик — это первый. Оригинал. Тот, кто всё начал. И его Рик его ненавидит. Ненавидит так сильно, что это чувство перекрывает даже его любовь к науке и алкоголю. Морти не придал тогда значения этим словам. Для него «бесконечное количество риков» было просто очередной умной фразой, которую дед бросает, чтобы казаться ещё умнее. Но сейчас, глядя в глаза Рика, который висел за его окном на втором этаже и улыбался, Морти понял, что это не просто слова. Открыв окно, он немного был ошеломлён. Силуэт на фоне серого неба, знакомое лицо с незнакомым выражением. И этот взгляд — спокойный, оценивающий, собственнический. Как будто этот Рик уже всё про Морти знал. Каждую его фантазию. Каждое желание. Каждый постыдный секрет, который Морти хранил под подушкой. Прайм Рик не стал ждать приглашения. Он ловко перекинул ногу через подоконник — движения у него были плавные, кошачьи, совсем не стариковские — и через секунду уже стоял на полу комнаты. Половицы под его весом скрипнули, но как-то иначе, чем под ногами обычного Рика. Мягче, что ли. Или Морти просто казалось. Он был в комнате. Чужой Рик. Враг. Тот, кого его собственный дед искал по всем измерениям с горящими глазами и заряженной пушкой. И он стоял сейчас в двух метрах от Морти, оглядывал комнату с лёгкой, едва заметной усмешкой на губах. — Ну привет, родной внучок, — сказал тихо Прайм Рик. Голос был знакомым. Тем же самым голосом, который Морти слышал каждый день. Та же хрипотца, тот же низкий тембр, та же насмешливая интонация. Но что-то было по-другому. Может быть, скорость речи. Обычный Рик говорил быстро, сбивчиво, иногда проглатывая окончания, потому что мысли неслись быстрее, чем язык. А этот Рик говорил медленно, растягивая слова, как будто наслаждался каждым звуком, который вылетал из его рта. Он оглядывал всю комнату. Не спеша. Изучающе. Взгляд скользнул по стопке учебников на столе, по грязной кружке с остатками молока, по ноутбуку, который так и валялся на кровати с закрытой крышкой. По скомканной простыне. По подушке, на которой ещё не высохли слезинки. По ремню безопасности Морти, который лежал на полу. На его лице была небольшая улыбка. Не широкая, не радостная. Какая-то своя, внутренняя. Как у человека, который нашёл то, что искал, и теперь не знает, что с этим делать — то ли съесть, то ли оставить на потом, то ли просто любоваться. Морти попятился. Инстинктивно. Пятки упёрлись в ножку кровати, и он замер, чувствуя себя загнанным зверьком. Голос не слушался. Горло снова пересохло, как будто он глотал наждачную бумагу. — П-привет? — выдавил он из себя наконец. Шёпотом, потому что громко говорить было страшно. — Ты к кому? И почему родной внучок? Он понимал, что вопросы глупые. Он догадывался, к кому. Родной внучок — это явно не про сестру, не про маму, не про отца, который спал на первом этаже. Родной внучок — это про него. В дурацких семейных теориях Рика это всегда было про него. «Морти, помоги», «Морти, не ной», «Морти, ты единственный, кто не разваливается после трёх порталов подряд». Он был внуком. Всегда. В любой вселенной. В любом измерении. В любой реальности, где существовал Рик, рядом с ним был какой-то Морти. Но этот Рик назвал его родным. Не просто «внучок», а родной. И от этого слова, такого тёплого и нелепого в устах холодного Прайм Рика, у Морти внутри что-то ёкнуло. Прайм Рик сделал шаг вперёд. Морти сжался, ожидая удара. Или выстрела. Или чего-то ещё, чего ждёшь от врага, который только что забрался в твою комнату через окно. Но Прайм Рик не ударил. Не выстрелил. — К тебе же, конечно, щеночек, — сказал Прайм Рик. И этот голос — низкий, хриплый, чуть насмешливый — был таким знакомым и таким чужим одновременно, что у Морти по спине побежали мурашки. Щеночек. Он назвал его щеночком. Те же самые интонации, которые Морти прокручивал в голове тысячу раз, только чуть мягче. Чуть опаснее. Прайм Рик взял Морти в крепкую хватку. Руки у него были сильными. Крепче, чем у обычного Рика. Сразу чувствовалась уверенность, привычка командовать, привычка брать то, что хочешь, без лишних объяснений. Он схватил Морти за плечи — не больно, но так, что дёрнуться было невозможно. Ладони были горячими, сухими, и этот жар пробивался сквозь тонкую ткань футболки прямо на кожу. Морти замер. Дышать стало трудно. Не потому, что хватка была слишком сильной, а потому, что он вдруг осознал: его держит Рик. Не в фантазии. Настоящий. Чужой, но настоящий. И этот Рик смотрит на него сверху вниз — он был выше, чем обычный Рик, или просто Морти показалось, потому что его ноги подкашивались — и улыбается. Он знал, что этот невинный сопляк ему ничего не сделает. И от этого он и возбуждался. Это читалось в его глазах. Такое спокойное, уверенное знание: «Ты не убежишь. Ты не позовёшь на помощь. Ты даже не дёрнешься, потому что где-то глубоко, внутри, ты этого хочешь». Морти ненавидел эту уверенность. И одновременно она заводила его сильнее всего на свете. Лицо Морти было ещё сексуальнее, чем Прайм Рик ожидал. Из его глаз, видимо, текли слёзы минуту назад — дорожки ещё не высохли, поблёскивали на скулах в тусклом свете из окна. Лицо красное, опухшее, с прикушенной губой. Глаза блестят — то ли от слёз, то ли от недавнего возбуждения, которое так и не нашло выхода. Волосы растрёпаны, торчат в разные стороны. Весь он был какой-то помятый, домашний, уязвимый. И Прайм Рику хотелось всадить ему поглубже. Присвоить себе. Прямо здесь, на этой дурацкой кровати с дурацкой простынёй в цветочек, которую выбрала мамочка Морти, чтобы комната сына выглядела уютнее. Он чувствовал жажду внизу живота. Тягучую, почти болезненную, как после долгого воздержания. Этот Морти был не его. Не его внук, не его напарник, не его проблема. Но он был Морти. А Прайм Рик давно не трогал ни одного Морти. Слишком занят был погонями, побегами, своими делами. А тело помнило. Тело требовало. На самом деле Прайм Рик пришёл не только за этим. Основная цель была другой. Отомстить. Обычному Рику. Тому самому, который сейчас сидел на первом этаже и даже не подозревал, что его заклятый враг забрался в дом через окно спальни внука. Присвоить себе его Морти — чтобы тот понервничал. Чтобы тот понял, что ничего в этой жизни не принадлежит ему по-настоящему. Даже его собственный, личный, единственный внук. Но раз уж он здесь, и Морти вот он, под рукой, с красным лицом и расстёгнутыми штанами — то почему бы и нет. Трахнуть тоже можно. Для профилактики. Чтобы процесс мести шёл веселее. Прайм Рик развернул Морти. Одним плавным, уверенным движением. Не спрашивая разрешения, не дожидаясь согласия. Просто взял за плечи, крутанул, и вот Морти уже стоит к нему задом, прижатый грудью к холодной стене. Обои под щекой шершавые, пахнут пылью и старыми обоями. Морти упёрся ладонями в стену, пытаясь удержать равновесие, но равновесие уходило, потому что ноги дрожали, а руки не слушались. — Держись, — коротко бросил Прайм Рик ему в затылок. Горячее дыхание обожгло шею. Морти зажмурился. В голове была каша из страха, желания, стыда и ещё сотни разных чувств, которые нельзя было назвать по имени, потому что они не влезали в слова. Прайм Рик прижал его к стене плотнее. Тело Морти оказалось зажатым между холодной стеной и горячей грудью чужого Рика. Он чувствовал каждую деталь: твёрдые мышцы под модной курткой, металлические молнии, которые впивались в спину через тонкую футболку, и горячее, очень горячее тело сзади. Морти слегка застонал. Стон вырвался сам собой, непроизвольно, как тот самый всхлип, который не сдержишь, когда наступаешь на больную мозоль. Он тут же закусил губу, испугавшись собственного звука. Слишком громко. Слишком жалобно. Слишком… похотливо. Но было поздно. Прайм Рик услышал. И Морти почувствовал, как тот, услышав, прижался сильнее, как будто этот стон был разрешением, которого он ждал. Морти чувствовал большое возбуждение. Оно росло где-то внизу, разгоралось, заполняло собой всё тело, и остановить его было невозможно. Он так и не закончил с делом, остался с недобитым оргазмом, с ноющим, требующим продолжения низом живота. А теперь его хочет трахнуть сам мать его Рик. Не фантазия, не порноактёр, не сон — а настоящий, живой, горячий Рик. Другой, чужой, не его, но всё равно Рик. В джинсах уже стало слишком мокро. Морти чувствовал это — липкое, тёплое, неприятное и возбуждающее одновременно. Ткань прилипла к коже, и от каждого движения Прайм Рика, от каждого толчка его бёдер в спину Морти это мокрое пятно тёрлось о член и вызывало новые волны дрожи. — Чувствуешь? — шепнул Прайм Рик ему на ухо. Губы почти касались мочки, и от этого шёпота волосы на затылке Морти встали дыбом. — Ты уже мокрый. А я ещё ничего не сделал. Морти хотел что-то ответить, но из горла вырвался только очередной сдавленный стон. Прайм Рик тёрся об задницу сладкого Морти. Он делал это медленно, лениво, как кот, который нашёл тёплое место и теперь не хочет оттуда уходить. Бёдра двигались плавно, почти незаметно, но Морти чувствовал каждое движение — через ткань джинсов, через слой одежды, через всё, что между ними было. Трение получалось мягким и настойчивым одновременно. Не грубо, но так, чтобы Морти не забывал, кто сейчас стоит у него за спиной. Прайм Рик упёрся ладонями в стену по обе стороны от головы Морти, заключив его в клетку из своих рук. Так Морти не мог ни уйти в сторону, ни развернуться, ни отодвинуться. Только стоять и чувствовать. Холодные обои под щекой. Горячее тело сзади. И это ритмичное, сводящее с ума движение бёдер, от которого у Морти темнело в глазах. Ему Морти казался таким невинным. Это слово — «невинный» — обычно не вязалось с тем, что происходило в этой комнате. Но Прайм Рик смотрел на покрасневшее ухо Морти, на дрожащие пальцы, которыми тот вцепился в стену, и думал именно так. Невинный. Не тронутый. Его собственный вариант Морти был другим — более жёстким, более озлобленным, слишком много видевшим и слишком рано повзрослевшим. А этот, домашний, с его слезами на щеках и расстёгнутой ширинкой, пахло от него потом, страхом и чем-то сладким, как дешёвый шампунь. Он был почти девственным. По крайней мере, в том, что касалось Риков. Таким милым, что хочется просто трахнуть. Прайм Рик не собирался анализировать это чувство. Он вообще не привык анализировать свои порывы. Хочется — значит, делает. Вопросов нет. Но с этим Морти было что-то особенное. Не просто похоть. Не просто желание отомстить его заклятому врагу. А желание сломать. Не физически, нет. А морально. Сделать так, чтобы этот наивный, милый, дрожащий Морти сам захотел того, что с ним делают. Чтобы он не просто терпел, а молил. Чтобы он стоял на коленях и просил. Хочется, чтобы он умолял на коленях. Прайм Рик представил эту картину на секунду — Морти на полу, смотрит снизу вверх мокрыми глазами, губы дрожат, голос срывается на шёпот. «Пожалуйста, Рик. Пожалуйста, сделай что-нибудь. Пожалуйста, прикоснись. Пожалуйста, я больше не могу». От этой картинки в паху стало ещё теснее, и Прайм Рик прижался сильнее, почти вдавливая Морти в стену. Он наклонился ближе. Губы оказались прямо у уха Морти — чувствительного, красного, с маленькой родинкой на мочке. Прайм Рик заметил эту родинку ещё когда залезал в окно. Милая деталь. Он заговорил. Тихо, почти шёпотом, но так, что каждое слово влетало Морти прямо в барабанную перепонку и оттуда — в позвоночник, в живот, в кончики пальцев. — Ты же не хочешь, чтобы нас услышали и прервали нас от этого? Голос был сексуальным. Не просто низким или хриплым, а именно сексуальным — с этой его манерой растягивать гласные, делать паузы в неожиданных местах, шептать так, что дыхание обжигает кожу. Морти почувствовал, как по шее, от уха и до ключицы, побежали мурашки — крупные, колючие, как будто по коже рассыпали мелкие льдинки. Внизу, на первом этаже, кто-то ходил. Мама? Папа? Сам Рик? Морти не знал. Но звуки доносились — шаги, приглушённый голос, звон посуды. Кто-то был дома. Кто-то мог подняться по лестнице в любую секунду. Зайти в комнату. Увидеть. И всё это великолепное, жаркое, запретное мгновение рассыплется, как карточный домик, потому что реальность ворвётся внутрь своими грубыми, некрасивыми руками. Морти замычал в согласии. Он не мог сказать «да». Не мог кивнуть — голова не слушалась. Но он издал этот звук — низкий, горловой, похожий на мычание испуганного телёнка. И Прайм Рик понял. Усмехнулся куда-то Морти в затылок, и эта усмешка прозвучала как лёгкий выдох, как будто он только что выиграл маленькую, но приятную партию. Он не хотел, чтобы их прервали. Морти — тем более. Потому что если их прервут, то, во-первых, будет скандал, во-вторых, вызовут полицию, а в-третьих — и это самое главное — Прайм Рик уйдёт. А Морти не хотел, чтобы он уходил. Ещё нет. Не сейчас. Не тогда, когда его тело наконец-то получило то, о чём оно мечтало всё это время — чужое тепло, чужое давление, чужое дыхание на своей коже. Прайм Рик решил, что хочет больше боли. Не для себя. Для Морти. И не настоящей боли — не той, от которой кричат и плачут по-настоящему. А лёгкой, щиплющей, почти приятной боли, которая разжигает желание, а не тушит его. Как острый перец — сначала жжёт, а потом хочется ещё. Он хотел видеть, как Морти страдает. Не сильно. Сладко. Чтобы он морщился, но не отталкивал. Чтобы сжимался, но не убегал. Он чуть сильнее вжался бёдрами в задницу Морти, давая понять, что контроль здесь не у того, кто прижат к стене. Потом отстранился ровно настолько, чтобы Морти мог вдохнуть полной грудью, но не мог расслабиться. И снова прижался. Такой ритм — прижал, отпустил, прижал, отпустил — был почти гипнотическим. Морти уже не понимал, где его тело заканчивается и начинается тело Рика. Они слились в одну горячую, влажную, дрожащую массу. — Морти, — голос Прайм Рика был всё таким же тихим, но теперь в нём появилась новая нотка. Повелительная. Холодная. Та, которая не терпит возражений. — Поумоляй меня, чтобы я прикоснулся к тебе. Морти замер. Сердце, которое и так колотилось как бешеное, сделало кульбит и упало куда-то в желудок. Умолять. На коленях. Он сказал? Нет, про колени он не говорил, но Морти почему-то был уверен, что Прайм Рик хочет именно этого. Хочет, чтобы он стоял на коленях и выл от унижения и желания одновременно. — Ч-что? — выдохнул Морти. Голос сел, превратился в сиплый, едва различимый шёпот. — Что ты сказал? — Ты глухой, Морти? — Прайм Рик говорил так же тихо, но теперь в его тоне сквозило лёгкое раздражение. Или нет. Нет, не раздражение. Терпение. Терпение хищника, который знает, что добыча никуда не денется, и может позволить себе подождать лишнюю секунду. — Я сказал: поумоляй меня. Скажи «пожалуйста, Рик, прикоснись ко мне». Скажи «я очень хочу, чтобы ты меня тронул». Скажи «без твоих рук я умру». Ну, или что-нибудь в этом духе. У тебя богатый словарный запас? Или только «э-э-э» и «м-м-м»? Морти открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Он хотел это сделать? Да. Очень хотел. Хотел кричать, умолять, стоять на коленях и целовать пол под ногами Прайм Рика, лишь бы тот продолжил. Но что-то внутри — последний осколок гордости, может быть, или просто стыд — не давал произнести эти слова. Слишком унизительно. Слишком откровенно. Слишком… правдиво. Прайм Рик терпеливо ждал. Он всё так же тёрся об задницу Морти, медленно, ритмично, не ускоряясь и не замедляясь. Это движение было как метроном — тик-так, тик-так, тик-так — отбивающий ритм, под который Морти должен был принять решение. — Я. . . — начал Морти и запнулся. Голос дрожал. — Я. . . пожалуйста. . . — Громче, — сказал Прайм Рик. Не шепотом, но и не громко. Так, чтобы Морти слышал, а остальные — нет. — Я не слышу. — Пожалуйста, — повторил Морти чуть громче. Слёзы снова потекли по щекам — он даже не заметил, когда они начались. Просто вдруг стало мокро на лице. — Пожалуйста, Рик. — Чего «пожалуйста»? — Голос Прайм Рика был спокойным, почти скучающим. Как будто они обсуждали погоду. — Конкретизируй, Морти. Я не экстрасенс. Я учёный. Мне нужны точные данные. Морти всхлипнул. Настоящий, громкий всхлип, который вырвался из груди, как пробка из бутылки шампанского. Он ненавидел себя в этот момент. Ненавидел за слабость, за слёзы, за этот жалкий, постыдный звук. Но ещё сильнее он ненавидел то, что продолжал хотеть. Даже сквозь унижение. Даже сквозь стыд. — Прикоснись ко мне, — выдохнул он. Слова вылетали по одному, как будто их выковыривали из него щипцами. — Пожалуйста, Рик. Прикоснись ко мне. Я. . . я хочу. . . — Что ты хочешь? — Прайм Рик чуть наклонил голову, и его нос коснулся волос Морти, вдохнул запах, — Скажи чётко. Я не угадываю. — Я хочу. . . чтобы ты меня трону-у-ул, прикоснулся. — Морти закрыл глаза. Легче было говорить в темноте, не видя ничего вокруг. — Руками. Где угодно. Пожалуйста. Я больше не могу. Я уже. . . я хочу кончить, но не могу один. Пожалуйста, Рик. Пожалуйста. Он замолчал. Слова кончились. Остались только слёзы, дрожь и это бесконечное, выматывающее ожидание. Прайм Рик молчал несколько секунд. Потом усмехнулся — коротко, беззвучно, Морти почувствовал эту усмешку по вибрации, пробежавшей по его спине. — Вот так-то лучше, — сказал Прайм Рик. И его рука, которая до этого держалась за стену, медленно, нарочито медленно, опустилась вниз. Он уже понял, что Морти не убежит. Не позовёт на помощь. Стоит, прижатый к стене, дрожит, всхлипывает, но не делает ни одного движения, чтобы остановить происходящее. Рик отстранился ровно на секунду — только чтобы стянуть с себя штаны. Джинсы упали на пол с глухим стуком, и Морти услышал этот звук, но не обернулся. Не смог. Спина словно приклеилась к стене страхом и ожиданием. Потом руки Прайм Рика потянулись к его штанам — дёрнули вниз резко, нетерпеливо, вместе с трусами. Ткань неприятно царапнула бёдра, и Морти почувствовал, как холодный воздух коснулся голой кожи. Стало стыдно. И возбуждающе. — Не дёргайся, — пробормотал Прайм Рик ему в затылок. Голос был низким, чуть хриплым, но спокойным. Командным. Он снова прижался. Теперь — кожа к коже. Никаких преград. Морти почувствовал жар чужого тела, и этот жар обжёг его, как открытое пламя. Член Прайм Рика скользнул между ягодиц, тяжёлый, горячий, уже полностью набухший и твёрдый. Он двигался медленно, проводя головкой по ложбинке, оставляя на коже влажную дорожку. Морти застонал. Громче, чем планировал. Слишком много ощущений. Слишком интенсивно. Он чувствовал каждую деталь: как головка упирается в самое чувствительное место, как оттягивает кожу, как медленно, очень медленно скользит дальше и дальше. — Тише, щеночек, — прошептал Прайм Рик. Одна его рука легла на поясницу Морти, прижимая его ближе, вторая потянулась куда-то в сторону. Морти услышал щелчок — маленький тюбик, который Рик достал из кармана куртки. — Не дёргайся, я сказал. Будешь хорошо себя вести — получишь награду. Морти не понимал, о какой награде идёт речь. В голове была только одна мысль: сейчас. Сейчас это случится. Прямо здесь. У стены. С чужим Риком, от которого пахло дорогим парфюмом. Прайм Рик щедро нанёс смазку на пальцы. Морти услышал влажный звук — и вздрогнул, когда холодный гель коснулся его ануса. Это было неожиданно. Холодно. И немного неприятно. Но через секунду холод сменился теплом — пальцы Рика массировали, втирали, размазывали, заставляя мышцы расслабляться. — Терпи, — коротко бросил Рик. Один палец вошёл внутрь. Морти выгнулся, вцепившись ногтями в обои. Тесно. Очень тесно. Чужой палец внутри — это было странно, неправильно и одновременно так, как он себе это представлял. Рик не ждал. Второй палец присоединился к первому почти сразу, растягивая, раздвигая, заставляя Морти привыкать к ощущению наполненности. — Хороший мальчик, — сказал Прайм Рик. Просто. Спокойно. Как похвалу за правильно решённую задачку. — Смотри, как легко входит. Тренированный, да? Часто себя пальцами? Морти замотал головой, не в силах ответить. Он никогда этого не делал. Никогда. Но тело слушалось Рика лучше, чем его собственные приказы. Мышцы расслаблялись, поддавались, впускали глубже. — Врёшь, — усмехнулся Прайм Рик и добавил третий палец. — Но мне нравится. Люблю, когда мальчики послушные. Морти вскрикнул. Три пальца — это было уже слишком. Граница между «терпимо» и «больно» стиралась, превращаясь во что-то тягучее, горячее, похожее на плавящийся воск. Рик двигал пальцами внутри, растягивая, разминая, находя какие-то точки, от которых у Морти темнело в глазах. — Смотри на меня, — велел Прайм Рик. Он взял Морти за подбородок и повернул его голову. Их взгляды встретились. Морти увидел свои слёзы в отражении чужих глаз — равнодушных, холодных и одновременно горящих. — Ты мой, понял? С этого момента — мой. — Да, — выдохнул Морти. Слово вырвалось само. Он не думал. Просто сказал, потому что больше не мог терпеть эту сладкую пытку ожидания. Прайм Рик убрал пальцы. Морти почувствовал пустоту — резкую, неприятную, заставляющую сжаться внутренними мышцами в поисках утраченного тепла. — Не скули, — рыкнул Рик. — Сейчас получишь. Он приставил головку члена к растянутому, мокрому от смазки входу. Морти замер. Дыхание остановилось. Сердце, казалось, тоже замерло, пропуская этот момент. И Рик вошёл. Медленно. Очень медленно. Сантиметр за сантиметром. Морти чувствовал, как наполняется изнутри, как стенки раздвигаются, принимая чужую плоть. Это было тесно — слишком тесно, даже после трёх пальцев. Жарко. Влажно. Головка члена прошла самый узкий участок, и Морти выдохнул — громко, со всхлипом, уткнувшись лбом в стену. — Всё, — сказал Прайм Рик. Его голос был напряжённым — впервые за весь вечер. — Всё, щеночек. Полностью. Смотри, как хорошо ты меня взял. Он замер на несколько секунд, давая Морти привыкнуть. Член пульсировал внутри — Морти чувствовал каждый удар чужого сердца, отдающийся в его собственном теле. Это было странное, почти пугающее ощущение полного слияния. Рик был внутри него. Буквально. Физически. — Хороший мальчик, — повторил Прайм Рик. Он погладил Морти по спине — широкой, тёплой ладонью, от лопаток до поясницы. — Самый хороший. Самый послушный пёсик во всех вселенных. А потом начал двигаться. Медленные, глубокие толчки. Без рывков, с особой жестокостью. Рик словно смаковал каждый сантиметр, каждый миллиметр движения. Он выходил почти до конца — так, что Морти чувствовал пустоту — и снова входил, медленно, плавно, заставляя внутренние мышцы расслабляться и принимать снова и снова. — Нравится? — спросил Рик. Он наклонился, и его губы коснулись мочки уха Морти. — Нравится, когда тебя трахает Прайм Рик, да? — Д-да, — простонал Морти. Голос дрожал. Колени подгибались. Его член, забытый, висел между ног, истекая прозрачной жидкостью, и каждое движение Рика внутри отдавалось в нём новой волной удовольствия. — Громче, — потребовал Рик и ускорился. Совсем чуть-чуть. Добавил жёсткости. — Кто твой хозяин, Морти? Кому ты принадлежишь? — Вам, — выдохнул Морти. — Вам, Рик. Я ваш. — Чей? — Ваш! — крикнул Морти. Громче, чем следовало. Но ему было плевать. Плевать на маму на первом этаже, на папу, на собственного Рика, который сейчас, возможно, слушал эти звуки и не понимал, откуда они. — Я ваш пёсик. Ваш щеночек. Ваш хороший мальчик. Прайм Рик довольно хмыкнул. Он выпрямился, положил обе руки на бёдра Морти и взял новый ритм — более быстрый, более глубокий. Каждый толчок заставлял Морти прижиматься лицом к стене, царапать обои, выть от переполняющих ощущений. — Молодец, — сказал Рик. Его дыхание сбилось, но голос оставался ровным, командным. — Умница. Трахаешься как ненасытная сучка. Как мой личный, ручной пёсик. Морти кончил первым. Это случилось неожиданно — волна накрыла его без предупреждения, выжала досуха, заставила выгнуться дугой и закричать что-то нечленораздельное. Сперма брызнула на стену, на обои, потекла по его пальцам, которыми он всё ещё вцепился в стену. Внутренние мышцы сжались вокруг члена Рика, пульсируя в такт оргазму. — Вот так, — прошептал Прайм Рик. Он не остановился. Продолжал двигаться, используя расслабленное, обмякшее тело Морти, как игрушку. — Кончай, кончай, хороший мальчик. Весь вымажься. Он вошёл ещё несколько раз — жёстко, глубоко, до самого основания — и замер. Морти почувствовал, как внутри разливается тепло. Рик кончал долго, с рычанием, уткнувшись лицом Морти в шею и вжимая его в стену с такой силой, что у того затрещали рёбра. А потом — тишина. Только тяжёлое дыхание двоих в тесной комнате. Смесь запахов — смазки, спермы, пота, страсти. Морти стоял, прижатый к стене, и чувствовал, как член Рика медленно выскальзывает из него, оставляя пустоту, из которой тут же начало вытекать тёплое, липкое. Казалось, Рик сейчас уйдёт. Морти стоял у стены, дрожащий, опустошённый, с подгибающимися коленями. Он чувствовал, как по внутренней стороне бедра медленно стекает что-то тёплое и липкое. В комнате пахло сексом, смазкой и потом. Окно оставалось открытым, и холодный вечерний воздух врывался внутрь, заставляя кожу покрываться мурашками. Прайм Рик застегнул штаны. Поправил воротник своей модной куртки. Сделал шаг к окну. И Морти показалось, что сейчас всё закончится. Вся эта ласка, удовольствие, похвала — всё уйдёт вместе с ним. Рик просто перешагнёт подоконник, исчезнет в темноте, и Морти останется один. С мокрыми щеками, с ноющей пустотой внутри и с осознанием, что его использовали. Что он был просто игрушкой. Что Прайм Рик получил своё и теперь уходит, даже не оглянувшись. Но как бы то ни было. Рик не ушёл. Он остановился у окна, повернулся и вдруг начал смеяться. Не усмехаться, не хмыкать — а смеяться. Громко, истерично, запрокинув голову. Этот смех был каким-то неправильным — резким, рваным, на грани безумия. Морти вздрогнул. Он никогда не слышал, чтобы Рик так смеялся. Его Рик — обычный, пьяный, домашний — смеялся по-другому. Саркастично, коротко, скорее фыркал, чем смеялся. А этот. . . этот звучал как человек, который только что выиграл главный приз в лотерею, которую даже не покупал. Прайм Рик резко шагнул к Морти. Схватил его за плечи — крепко, почти больно — и развернул лицом к себе. Теперь они стояли друг напротив друга. Рик смотрел сверху вниз, и его глаза — эти холодные, светлые глаза — впивались в лицо Морти, как два лезвия. Он начал заглядывать в его глаза. Как будто искал там что-то — ответ, подтверждение, разрешение. Из глаз Морти всё так же текли слёзы. Дорожки блестели на щеках, подсвеченные тусклым светом из окна. Ресницы слиплись, нос покраснел, губы дрожали. Он выглядел жалко, разбито, но черт возьми, так идеально. И как же это чертовски возбуждало. Прайм Рик чувствовал, как член снова наливается кровью. Он только что кончил — долго, сильно, полностью опустошившись внутри этого мальчика. Но прошло всего несколько минут, а тело уже требовало продолжения. Требовало ещё. Этот плачущий, дрожащий, перепачканный Морти действовал на него как афродизиак. Хотелось смотреть на его слёзы и одновременно делать что-то грязное, постыдное, то, от чего он заплачет ещё сильнее. Член не хотел ложиться. Стоял твёрдо, упираясь в ширинку, требуя выхода. Прайм Рик чувствовал это напряжение — тугую, почти болезненную пульсацию внизу живота, которая не проходила, а только усиливалась с каждым новым всхлипом Морти. Увидев недоумение на глазах мальчика, он усмехнулся. Морти смотрел на него с полным непониманием. Человек только что кончил, только что смеялся как безумный, только что собрался уходить — и вдруг снова застыл, снова смотрит этим голодным взглядом, снова дышит тяжело и рвано. Что происходит? Почему он не уходит? Почему он смотрит так, будто всё только начинается? Прайм Рик не стал объяснять. Одним рывком — сильным, уверенным, не терпящим возражений — он поставил Морти на колени. Просто взял за плечи, нажал, и Морти рухнул вниз. Колени ударились о пол — ковёр немного смягчил удар, но всё равно было больно. Морти охнул, упёршись ладонями в ворс, и поднял голову. Он смотрел на Рика снизу вверх. Прайм Рик замер. Эта картина — Морти на коленях, с красным заплаканным лицом, с приоткрытым ртом, смотрит на него снизу вверх — была прекраснее всего, что он видел за последние годы. Влажные глаза. Дрожащие губы. Разводы слёз на щеках. И этот взгляд — одновременно испуганный, вопросительный и уже где-то глубоко внутри — голодный. Как же хотелось обдрочиться в такой момент. Прайм Рик провёл рукой по своему члену поверх штанов — просто чтобы снять напряжение, просто чтобы дать себе секунду насладиться видом. Морти смотрел на его руку, на выпуклость на ширинке, и что-то в его глазах изменилось. Страх остался, но к нему добавилось что-то новое. Любопытство. — Морти, — сказал Прайм Рик. Голос был низким, чуть хриплым, с той ноткой повелительности, которая не терпит возражений. Он смотрел на мальчика сверху вниз — Будь паинькой, отсоси мне разок. Сказал это так, будто попросил передать соль за ужином. Буднично, спокойно, без намёка на смущение. Расстегнул ширинку. Стряхнул штаны — не полностью, только чтобы освободить член. Член выскочил наружу — твёрдый, набухший, всё ещё влажный после их первого раза. Прайм Рик не стал вытирать его. Пусть Морти чувствует свой же вкус. Морти замер на коленях. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на член — прямо перед своим лицом, всего в нескольких сантиметрах. Он никогда этого не делал. Никогда. Даже в своих самых смелых фантазиях он представлял, как Рик трогает его, как входит в него, как командует — но чтобы он сам. . . чтобы ртом. . . Это было до жути страшно. Руки дрожали. Дыхание сбилось. Морти поднял глаза на Прайм Рика — и увидел в его взгляде нетерпение. Не злость. Не жестокость. Именно нетерпение — как у человека, который ждёт, но знает, что дождётся. Морти сделал глубокий вдох. Выдохнул. И медленно, неуверенно, как детёныш, который делает первый шаг, потянулся вперёд. Он обхватил член дрожащими пальцами — просто чтобы понять, как это, просто чтобы привыкнуть. Горячий. Твёрдый. Гладкий на ощупь, но с тугими жилками под кожей. Головка была влажной — Морти коснулся её большим пальцем и почувствовал вкус на коже. Солёный. Слегка горьковатый. Не противный, но странный. Непривычный. Морти наклонился ближе. Язык сам собой высунулся — инстинктивно, как у котёнка, который пробует новую еду. Он лизнул головку. Один раз. Коротко. Язык коснулся горячей, влажной кожи, и Морти почувствовал, как член дёрнулся в ответ на прикосновение. — Шире, — сказал Прайм Рик. Не громко, но твёрдо. — Не бойся, щеночек. Я не кусаюсь. В отличие от тебя, кстати. Смотри без зубов, понял? Морти кивнул. Сглотнул. И открыл рот шире. Он взял головку в рот — неуверенно, медленно, как будто пробовал горячую еду и боялся обжечься. Губы сомкнулись вокруг члена. Язык оказался снизу, прижатый к твёрдой плоти. На вкус было. . . странно. Солёно, терпко, с оттенком того, что произошло между ними десять минут назад. Морти поморщился, но не отстранился. — Хорошо, — тихо сказал Прайм Рик. Он опустил руку и положил её Морти на затылок. Не сжимал, не давил — просто положил, давая понять, что он здесь, что он контролирует процесс. — Ты первый раз, я вижу. Я думал, что ты отсасываешь своему деду ежедневно, но видимо это не так. Хотя, пусть он знает, какой сладости он теряет. Морти издал жалобный звук — что-то среднее между мычанием и всхлипом. Он не знал, что делать. В порно всё выглядело иначе. Там девушки делали это легко, уверенно, с каким-то профессиональным изяществом. А он просто сидел на коленях, с открытым ртом, и не понимал, куда двигаться и как дышать. — Соси, Морти, — велел Рик. Терпеливо, но настойчиво. — Не просто держи во рту. Всасывай. Языком работай. Морти попытался. Он сжал губы плотнее и начал всасывать — медленно, неуклюже, прикусывая щёки изнутри, чтобы случайно не задеть зубами. Головка члена упиралась в нёбо, и это было неприятно. Морти чуть отодвинулся, изменил угол, попробовал по-другому. — М- Морти, — Прайм Рик сжал пальцы на его затылке чуть сильнее. В голосе проскользнуло лёгкое раздражение — не злое, скорее назидательное. — Без зубов, мать твою, соси! Член тебе в рот, а не морковка на тёрке. Аккуратнее. Морти испуганно кивнул. Он понял. Зубы — это плохо. Очень плохо. Нужно спрятать их за губами, нужно сделать так, чтобы они не касались кожи. Это оказалось сложнее, чем звучало. Член был толстым — Морти приходилось широко открывать рот, и губы натягивались, а челюсть быстро уставала. Он начал двигаться. Медленно, неуверенно, как будто учился ходить. Голова качалась вперёд-назад, и член входил то глубже, то выходил почти полностью. Морти пытался работать языком — водить им по нижней стороне, облизывать головку, когда она оказывалась во рту. Получалось плохо. Слюна текла по подбородку, смешиваясь со слезами, капая на пол. Рик просто стоял, положив руку на затылок Морти, и смотрел сверху вниз. Смотрел, как этот зелёный, неопытный, никогда не делавший этого раньше мальчик старательно сосёт его член. Смотрел на его красное лицо, на мокрые от слёз щёки, на приоткрытые губы, обтянутые вокруг его плоти. Смотрел и чувствовал, как по позвоночнику разливается горячая волна удовольствия. — Хорошо, — прошептал он. И это «хорошо» было искренним. — Умница. Стараешься. Молодец. Морти услышал похвалу и задвигался быстрее. Неосознанно, на одном инстинкте. Он хотел быть хорошим. Хотел, чтобы Рик снова назвал его умницей, хорошим мальчиком, послушным пёсиком. Хотел заслужить эту похвалу — даже ценой того, что челюсть болела, а в горле першило от того, что член иногда заходил слишком глубоко. Он попробовал взять глубже. Опустил голову, расслабил горло, как вычитал где-то в интернете. Член упёрся в нёбо, потом скользнул дальше — и Морти закашлялся, отстранился, выпуская член изо рта. Из глаз хлынули слёзы — от кашля, от стыда, от того, что испортил момент. — Я. . . . я не умею, — прошептал он, шмыгая носом. — Прости. Рик, прости, я . . . . . Прайм Рик посмотрел на него. На заплаканное лицо, на блестящие от слюны губы, на дрожащие плечи. И вдруг его выражение смягчилось. Совсем чуть - чуть. Настолько, что Морти мог бы не заметить, если бы не смотрел так пристально. — Не стоит извиняться, — промурлыкал Прайм Рик. Он взял свой член в руку и направил его обратно к губам Морти. — Научишься. Просто работай ртом, как шлюха. Морти послушно открыл рот. Снова взял член в губы — осторожно, как хрупкую вещь. Начал водить головой, концентрируясь только на том, чтобы не задеть зубами. Язык скользил по стволу, вылизывал головку, обводил край, где кожа была особенно нежной. Он слышал, как дыхание Рика стало глубже, как рука на его затылке то сжималась, то разжималась. — Вот так, — выдохнул Прайм Рик. — Вот так, щеночек. Хороший мальчик. Соси, не останавливайся. Морти сосал. Всё увереннее, всё ритмичнее. Он нашёл какой-то свой темп — медленный, но устойчивый. Голова качалась вверх-вниз, губы плотно обхватывали член, язык работал снизу, вылизывая ту самую жилку, от которой Рик вздрагивал. Слюна текла всё сильнее, но Морти уже было всё равно. Пусть течёт. Пусть всё лицо будет мокрым. Он хотел только одного — слышать эти звуки. Тяжёлое дыхание Рика. Сдавленные стоны, которые тот пытался сдержать. — Скоро, — прохрипел Прайм Рик. — Сейчас. . . сейчас, Морти . . . не останавливайся .. . . Морти задвигался быстрее. Он брал член глубже, чем в начале — уже не кашляя, уже привыкнув. Головка касалась нёба, проскальзывала дальше, упиралась в горло — но Морти не отстранялся. Он хотел этого. Хотел, чтобы Рик кончил. Хотел почувствовать его вкус снова — не на коже пальцев, а прямо во рту, на языке, в горле. Прайм Рик кончил с рычанием. Горячо, густо, прямо в рот Морти. Морти зажмурился, почувствовав, как сперма заливает язык — солёная, горьковатая, тёплая. Он не знал, что с этим делать. В порно обычно глотали. Морти сглотнул — через силу, давясь, чувствуя, как комок проскальзывает в горло. Остатки спермы смешались со слюной и потекли по подбородку. Он отстранился. Открыл глаза. Посмотрел на Рика снизу вверх — с красным лицом, с мокрыми щеками, со следами слюны и спермы на губах. Прайм Рик не торопился. Он стоял совсем близко — так близко, что Морти чувствовал тепло его тела даже через одежду. От него пахло дорогим парфюмом, табаком и чем-то ещё, неуловимым, что Морти не мог определить, но отчего у него кружилась голова. Прайм Рик наклонился. Медленно, почти нежно, как будто они были не врагами, не чужими, а кем-то гораздо более близким. Его губы коснулись уха Морти. Не поцеловали — просто коснулись, проводя по краю ушной раковины, заставляя того вздрагивать и покрываться мурашками. Дыхание было тёплым, чуть влажным, и каждое слово влетало прямо в барабанную перепонку, отдаваясь где-то глубоко внутри, в позвоночнике, в животе, в кончиках пальцев. Прайм Рик говорил тихо, с лёгкой улыбкой в голосе. Не насмешливой, нет. Довольной. Расслабленной. Как у человека, который только что получил то, что хотел, и теперь наслаждается послевкусием. — Буду приходить, — прошептал он. Каждое слово он произносил отдельно, с паузой, чтобы Морти успел прочувствовать, запомнить, впитать. — Подъёбывать тебя. Ты неплохая игрушка для секса. Слова были жестокими. Морти знал это. "Игрушка" — это не про человека. "Игрушка" — это про вещь, которую можно использовать, а потом бросить в угол до следующего раза. В этих словах не было любви, не было нежности, не было даже намёка на то, что Морти для него что-то значит. Только холодное, спокойное "ты мне подходишь". Но голос, которым это было сказано. . . Голос был другим. Тёплым. Почти ласковым. Прайм Рик шептал эти страшные слова так, будто говорил "ты мой хороший" или "я скучал по тебе". Этот контраст — жестокость слов и мягкость интонации — разрывал Морти изнутри. Он не знал, на что реагировать. На что опираться. Что чувствовать. Морти стоял, прижатый к стене. Колени подкашивались, но он держался. Не падал. Не плакал — слёзы уже кончились, осталась только солёная сухость на щеках. Он смотрел на Прайм Рика широко открытыми глазами. В них застыл немой ужас. Не тот ужас, когда ты боишься за свою жизнь. Другой. Тот, когда ты понимаешь, что только что перешёл черту, и назад дороги нет. Что отныне твоя жизнь разделилась на "до" и "после". И в этом "после" есть место для чужих рук на твоём теле и чужих слов на твоей коже. Морти смотрел в глаза Прайм Рика — холодные, светлые, чуть прищуренные — и не мог отвести взгляд. Как кролик перед удавом. Он видел в них отражение себя — растерянного, испуганного, но почему-то не пытающегося убежать. Не пытающегося позвать на помощь. Не пытающегося сказать "нет". Потому что внутри, где-то глубоко, под слоем страха и стыда, пульсировало что-то другое. Вроде бы, это плохо. Очень плохо. Морти понимал это головой. Его используют. Не любят, не ценят, не видят в нём личность. Для Прайм Рика он — просто игрушка. Сексуальная игрушка. Дырка. Способ снять напряжение и заодно насолить его деду. В нормальном мире это называется абьюзом, эксплуатацией, насилием. В нормальном мире за это сажают в тюрьму. Морти должен был бояться. Должен был ненавидеть. Должен был бежать к маме и папе, кричать, плакать, рассказывать. Но вместо этого он стоял и слушал. Потому что с другой стороны, это Рик. Не просто Рик. А Прайм Рик. Тот самый, о котором его собственный дед говорит с ненавистью и болью в голосе, которого ищет по всем измерениям, которого боится и уважает одновременно. Тот, кто превосходит все ожидания. Кто умнее, опаснее, увереннее в себе, чем любой другой Рик во всех вселенных. И этот Рик выбрал его. Морти. Обычного, заурядного, ничем не примечательного Морти. Не какого-то другого, более умного, более красивого, более достойного. А его. С его прыщами, с его вечной неуверенностью, с его постыдными фантазиями о собственном деде. Прайм Рик мог выбрать любого. Но выбрал его. И разве это не лучше, чем ничего? Морти предпочёл согласиться. Он даже не формулировал это как решение. Не думал: "да, я согласен быть игрушкой". Это произошло само — где-то на уровне инстинктов, на уровне тела, которое запомнило чужие прикосновения и хотело их снова. Его мозг просто взял и отключил ту часть, которая должна была кричать "это неправильно". И включил ту, которая шептала "но тебе же было хорошо". Он не расскажет Рику. Никогда. Ни под каким давлением. Это решение пришло сразу, чёткое и ясное, как удар молнии. Рассказать — значит потерять. Потерять и Прайм Рика, который исчезнет, чтобы не попасться. И своего Рика, который либо пойдёт его убивать (и неизвестно, кто победит), либо посмотрит на Морти с таким отвращением, что тот захочет провалиться сквозь землю. Промолчать — значит иметь всё. Иметь возможность стоять на коленях перед Прайм Риком, чувствовать его внутри себя, слышать его хриплый голос, получать его похвалы. А потом спускаться на первый этаж, садиться на диван рядом со своим Риком, смотреть телевизор и делать вид, что ничего не случилось. Это подло. Морти знал. Это грязно. Это предательство по отношению к своему деду, который ничего не подозревает. Но Морти всегда был грязным мальчиком. Просто раньше он это скрывал даже от самого себя.