Сердцебиение

Я невозможно скучаю,

Я очень болен, я почти умираю,

А где-то ты и ничего не узнаешь,

И я боюсь, что потерял тебя.       

      Ещё вчера Панталоне терзала мысль о том, что Зандика больше нет. Никаких вестей три недели после завершения эксперимента в Нод Крае. Тишина. И эта же самая тишина оглушила Девятого предвестника. Панталоне поднялся со своего кресла ни живой, ни мертвый, чтобы взять письмо из рук подчиненного дрожащими пальцами. Прочел. Коротко и ясно. Второй Предвестник пал под тяжестью своих же безумных идей. И больше после Панталоне ничего не помнит. Только пустоту. Панталоне с тяжелым сердцем повалился обратно в кресло, отослав всех, желая остаться без свидетелей своей слабости. Еще вчера Панталоне был убит, уничтожен вместе с ним заодно. Вдох и выдох. Больше ничего нельзя было изменить. Утешало одно — Панталоне тоже оставалось недолго. А если бы и мог жить дальше, он бы все равно выбрал уйти, уйти вместе с ним. Еще вчера тишина давила словно оковы кондалов, а сердце отказывалось биться, пропуская удары раз за разом. Выдох. Тяжелый, словно дышать уже вовсе и не нужно. Смирение. Никакой борьбы. Девятый свой выбор сделал давно. И этот выбор — он. Его сумасшедший гений, который не умеет отступать в нужный момент, который так хотел грандиозных похорон, верно? Что ж… Теперь его желание будет исполнено. Панталоне горько усмехнулся. Похороны и правда будут грандиозными. Да, особенно, когда его положат рядом. Дотторе… Что же ты наделал, дорогой? Вопросы крутились в голове и на языке, тихо срываясь с губ. Панталоне знал, что однажды безумные идеи доктора приведут их именно к такому финалу. Он не хотел. Никогда. Панталоне хотел, чтобы его Зандик жил, жил, творил, может и вершил судьбы, но жил… Безумно, иногда совсем выходя за рамки, но был живым, со своими горящими идеями, которые не поддавались логики этого мира. Гнятущая пустота. Панталоне не спит. Не зажигает привычно камин, не докапывается до прислуги и подчинённых. Не кутается в свою шубу, просто нет. Больше этого не нужно. Тепло, которое могло бы согреть его по-настоящему покинуло этот мир. Вдох выдох. Завтра доставят тело его доктора. Завтра он будет стоять, не шевелясь, не дрогнув, словно сам мертв, перед его телом, уже холодным, бледным, и даже не вправе позволить себе слезу. Только лишь тихую истерику. А на третий день состоятся те самые грандиозные похороны. И затем он ляжет рядом. Такова его собственная воля. Он шагнет с ним за пределы мира и снова обретёт счастье. Завтра наступило. Тяжелым грузом ложась на чужие плечи. Панталоне открыл глаза, встречаясь с ненавистной реальностью, в которой больше не было его. Завтра стало сегодняшним днем, наполненным гнятущей тишиной. Панталоне ничего не слышал, долго смотря перед собой. Дотторе мертв. Да, он вспомнил об этом. Эта мысль сдавила легкие и сердце. Дышать не хотелось. За дверью его кабинета раздавались приглушенные голоса коллег и подчинённых. Все ожидали, когда внесут тело Второго предвестника. Все суетились, словно назойливые мухи, создавая лишний шум и беспокойство. Это раздражало. Хотелось просто покинуть этот мир и избавить себя от всех обязательств. Дверь в кабинет была заперта. Похороны завтра. Сегодня же как нибудь без Панталоне. Он думал о том, чтобы пойти в лабораторию Дотторе, но так и не решился на этот шаг, был не готов, был слаб для этого сейчас. Стук в дверь. Один. Второй. Тишина. Феофан не обращает внимание. Все знают, что он один здесь будет носить истинный траур. Для остальных это просто… обязанность, показная печаль, которая и не печаль вовсе. Все лживое. От этой мысли выворачивает на изнанку. Ему завтра стоять с ними… Со лжецами и предателями. Стук более настойчивый. Может, кто-то решил поиздеваться над ним? Например, Пьеро с очередными отчетами и приказами Царицы, или пришли поддержать, разделить его горе? Как же. Дождешься от них. Феофан горько усмехается и на ватных ногах поднимается, чтобы открыть. На пороге двое его приблеженных, в чине генералов. Держат носилки по обе стороны, чинно склоняя головы. Панталоне не дышал. Дотторе… Его Дотторе доставили прямиком к нему, вот так сразу. Панталоне просто машинально отступил, впуская своих людей, которые боялись совершить лишнее движение, чтобы не навредить, хотя к чему это? Дотторе ведь уже ничего не ощущает, по крайней мере его тело, а дух еще вероятно здесь, где-то рядом, еще не перешел. Девятый освобождает диван, сбрасывая с него все на пол и осторожно помогает переложить Дотторе с носилок. Он взмахивает рукой, веля оставить его одного. Генералы же безмолвно переглядываются между собой, словно торгуются: стоит ли сказать все, как есть своему господину, но в итоге не решаются нарушить сейчас его уединение, боясь чужого гнева. Дверь закрывается. Панталоне смотрит долго, неотрывно. Идеальное тело. Бледное, словно мраморное и кукольное. Привычная маска больше не скрывает лицо, и Девятый касается его кончиками пальцев, сняв перчатки. Он чувствует тепло. Прекрасная иллюзия. То самое тепло, которое он ощущал от Зандика всегда. Бледные губы, приоткрытые, которые хочется поцеловать. Прямо сейчас, наплевав на все. — Стоило ли того, моя любовь? — сломлено шепчет Лоне, прикасаясь к щеке, — ты так стремился всем доказать свою гениальность и правоту, ты так хотел завершить свой эксперимент, стоил ли того этот грандиозный финал, Зандик?.. Это правда стоило того, чтобы вот так… — Панталоне не смог себя сдержать. Не сейчас. Крупные слезы покатились по щекам. Он снял очки, и все свои украшения, словно боялся поранить Торе даже сейчас. Да и просто знал, что более они никогда ему не пригодятся. Все, чем он владел теперь обратилось в пыль и пепел. Ничто не имело значение, кроме этих последних минут, пусть даже так. Слова бы не утешили. — Я так люблю тебя, я говорил тебе не ехать, не поддаваться своим соблазнам принести весь мир в жертву ради своих амбиций и проверок теорий, но ты даже меня не послушал, ты сумасшедший… если собирался умереть, зачем тогда было обещать, что вернешься? — Панталоне уже не контролировал себя, рыдая на его груди, — я бы тебя уберег, только останься ты здесь, послушай, я берег тебя, как самое дорогое сокровище… Он пытался восстановить сбившееяся дыхание и только немного придя в себя, ощутил под своей ладонью пусть неретмичное и слабое, но биение сердца. Это отрезвило. Девятый снова замер, как статуя. Мысль о том, что он сходит с ума больше не пугала его. Чувствуя под своей рукой слабые удары, он рассмеялся, не интелегентно усмехаясь, как это было всегда, а в голос, словно безумец. — Не шути так, Торе, ты даже с того света решил проворачивать свои трюки, или уже пришел за мной, любовь моя? Не смейся надомной. Не надо, умоляю. Феофан действительно принял биение чужого сердца за проявление собственного сумасшествия. Должно быть, его истеричные рыдания были настолько громкими, что снова послышался стук в дверь. — Я велел не беспокоить! — Рявкнул мужчина, явно на себя уже непохожий. — Простите, Ваша Светлость, — подчиненный учтиво склонил голову, — Господину второму предвестнику необходим покой и медецинский уход, отдохните сами, позвольте нам помочь, мы позаботимся о вас и о господине. Он поправится. Панталоне не понимал. Ничего. Он сходит с ума, верно? Нет, все вокруг сходят с ума. Разыгрывают жалкий спектакль, даже после смерти Дотторе продолжают использовать его, чтобы уязвить банкира. — Что ты такое несешь?.. — не своим голосом процедил Лоне, — заботиться надо было раньше! А теперь ему это уже не нужно, немедленно убирайтесь все вон и не смейте даже прикасаться к нему! — Панталоне был совсем в отчаянии, он вцепился в одежду подчинённого, смотря с такой болью и яростью. Они еще не видели его таким никогда. — Но без… Без медицинского вмешательства его рана… — Какая рана?! Вы мне труп принесли! На задворках сознания Панталоне хватался за мысль о том, что, возможно, он ошибается сам, но его отчаяние было так сильно, что он просто не мог уже мыслить здраво. Панталоне закрыл лицо руками, падая на колени перед своим возлюбленным. Он правда сходил с ума от горя и ничего здраво оценить не мог. — Как же труп, Ваша Светлость? — совсем растерялся подчиненный, — мы бы не посмели, неубедившись… — Живой он, — комнату наполнил новый мужской низкий и глубокий голос, заставив Панталоне вздрогнуть и словно бы очнуться. На плечо опустилась рука. — Капитано?.. — Делец, не оборачиваясь узнал его, конечно. — Это я распорядился сразу же доставить его к тебе, зная, что ты сам не свой. Поверь. Мы до последнего и сами думали, что он мертв… — Дезинформация?.. Капитано вздохнул. — Ты же знаешь его как никто. У такого человека враги точно найдутся. Ты получил письмо от своего человека, так? — Делец лишь кивнул, — а автора знаешь? Панталоне молчал, и Капитано лишь покачал головой: мол, вот видишь как все бывает. — Он действительно выглядит не лучше трупа. Тебе его выхаживать еще, можно предположить, что он действительно побывал там одной ногой, и все-таки биние сердца — истина, а не сумасшествие. Присмотри за ним и доверяй своим ребятам, вообще, только своим, — Капитано похлопал его по плечу в жесте поддержки, и, получив кивок, покинул комнату. Панталоне рухнул на диван рядом. Закрыл лицо руками и снова заплакал, но теперь уже от облегчения. Он не сомкнул глаз ночью, наблюдая, как его подчиненные носятся, заботясь о его возлюбленном. Завтра снова наступило. Оно снова стало сегодняшним днем. И сегодня Зандик жив.

***

Он открыл глаза и моргнул несколько раз, пытаясь осознать, где находится. Тот это свет или ещё этот. Вдохнуть глубоко не вышло. Ребра пронзила резкая боль, словно заряд тока. Но этого было достаточно, чтобы привлечь чужое внимание. Феофан, дремавший в кресле, тут же подскочил, сон сняло как рукой. Он сам себе сейчас не доверял. Ни глазам, ни ушам, но Дотторе правда задышал плавнее и уставился в потолок его кабинета. Панталоне сел рядом и мягко коснулся своими пальцами его руки. — Прошу прощения за столь долгое ожидание… — Дотторе тут же закашлялся после этой фразы, ему не стоило сразу так много говорить. Феофан улыбнулся сквозь слезы и лишь вымолвил тихое: — Тшшш, все хорошо, — на самом деле он совершенно растерялся и сейчас не знал: что именно говорить, он был так счастлив. — Здравствуй, Фео, — с облегчением выдохнул Дотторе, стараясь сосредоточить свой взгляд на любимом человеке, — заставил тебя понервничать, да? — Мягко говоря, — прошептал Феофан, — хвала архонтам, — он нагнулся, чтобы поцеловать Торе в лоб. Дотторе слабо улыбнулся. — Ты же не веришь в них, — напомнил он. — Сейчас я готов поверить во что угодно, любовь моя, — Доктор потянулся рукой в щеке банкира, стирая слезу. — Ну ну. Не плачь, подумаешь, повалялся пару дней… — Повалялся?! Мне принесли письмо о том, что ты мёртв! На следующий день доставили сюда, ты выглядел хуже трупа, я прощался с тобой, я думал о том, как скоро последую за тобой! Ты не представляешь, что я чувствовал все это время, через какой кошмар ты заставил меня пройти своим отъездом! Я говорил тебе, предупреждал, я… — Прости, Феофан, — слабо отозвался Дотторе, — уже на пути домой мне было совсем плохо, и я действительно побывал между жизнью и смертью, видел там… всякого видел… но сейчас я здесь и… — Молчи, тебе тяжело, — мягко отозвался делец, снова приходя в себя, — прости, что я не сдержался, прости меня, но я так боялся, так боялся потерять тебя… — Панталоне поднёс его ладонь к своим губам, оставляя поцелуй, — я тебя так люблю… когда услышал биение сердца, то решил, что схожу с ума, что надо мной смеются даже сами небеса, я… — пытаясь остановить себя снова, Панталоне только сказал, — ты поспи, я буду здесь. Спи, любовь моя, тебе сейчас нужно спать. Набираться сил. Дотторе был ещё слаб, поэтому не мог так живо отреагировать на чужие слова, как хотелось бы, его взгляд был все еще отрешенный и стеклянный. Панталоне укрыл его получше и остался сидеть рядом. Дотторе заснул крепко, спокойно, и боли больше не было, а только ощущение защищеноости и покоя. Он ощущал присутствие Панталоне, пока спал. Тот совершенно от него не отходил, постоянно наблюдая за дыханием. Сердцебиение пришло в норму за одни сутки и, наконец, наступило облегчение после таких волнений. Феофан забросил всю работу, постоянно находясь со своим возлюбленным. — Я могу и сам поесть, — настаивал доктор, чувствуя ужасное смущение, — что ты со мной как с ребёнком, Фео? — Ты даже ложку не удержишь, — снисходительно ответила ему, — позволь мне позаботиться о тебе. Ты всегда так сам поступаешь, когда я болею, почему мне нельзя?.. — Это другое, — вздохнул он. — Одно и то же, — возразил делец, — чего здесь смущаться? Я люблю тебя и забочусь. Ты такое пережил…тебе нужно время и медленное восстановление. Это нормально, что я забочусь о тебе. — Абсурд. — Ты просто не привык, — Делец отставил на стол уже пустую тарелку и мягко улыбнулся. — Возможно. — Не люблю этот тон. Становишься холодным и черствым. — Я смущен. — Я знаю. Привыкнешь. Иди ко мне, осторожно, — Феофан обнял его совсем бережно, не сжимая сильно, чтобы не потревожить ребра, и Дотторре поддался, — как я скучал по тебе. По объятиям, по касаниям, по запаху спирта даже. Дотторе расслабился в его объятиях. Феофан ощутил вес чужого тела. Было все еще сложно контролировать себя, поэтому Дотторе особенно не заботился о том, как сейчас выглядит и что делает. Понимая, как доктору сложно удерживать себя, даже с поддержкой, Феофан бережно опустил его обратно в подушки, позволяя расслабиться. — Давай ляжем, вот так, — приговаривал Феофан, контролируя каждое свое действие, словно сам себя успокаивал, — вот так, тихонько, тебе нужно отдыхать. — Взаимно...Поспи, наконец, если бы можно было меня сдвинуть, мы бы сейчас были дома, а не в этой норе, но ребра все еще ломит. — Боюсь, что во сне задену тебя, сделаю больно, посплю в кресле, а когда можно будет, то переберёмся домой, — Лоне слабо улыбался, он слишком устал, — отпустишь меня? — А? — Ты слишком крепко сжимаешь мою руку, — ласково напомнил мужчина. — О, — Дотторе, наконец, обратил на это свое внимание, — извини... — Они разжали этот замочек, и сразу стало как-то неуютно. Делец вздохнул и забрался на разложенный диван, устраиваясь рядом. — Но ты же сказал, что не станешь… — Кто-то во мне слишком нуждается, — Лоне снова взял его за руку, переплетая пальцы, — скажешь, что я не прав? — Скажу, что пора поспать, — Дотторе явно хотелось свернуть тему собственных слабостей, но в голосе была слышна улыбка и смущение. Панталоне усмехнулся, зевая. Он потушил свет и поправил одеяло. — Не изменяешь себе, любовь моя, — сонно сказал он. — Зато тебе изменить не грех, — бросил Торе, тоже уже засыпая. — Радуйся своему положению, в другой ситуации я бы это без ответа не оставил. Меня радует, что ты шутишь, даже такие плохие шутки. Помолчав немного, он добавил: — Я тоже тебя люблю. В эту ночь он слушал чужое чистое сердцебиение. Даже во сне.