Ветром Обещанный

Небесный замок Шиннока, Старшего Бога, Повелителя Хаоса и Предвечной Тьмы, никогда не знал солнечного света. Он возвышался в измерении, где время текло как патока, густая и вязкая, где сам воздух состоял из сожалений минувших эпох и обещаний грядущих катастроф, которые хозяин замка совершал как открыто, так и в обход правилам других Старших Богов. Даже стены здесь, казалось, дышали — медленно, тяжело, как грудь умирающего зверя, и каждый их выдох приносил с собой запах серы, древней крови и чего-то ещё, что заставляло сердце сжиматься от беспричинного ужаса. Шпили замка пронзали багровые небеса — небо, напоминавшее раскрытую рану, вечно сочащуюся кровавым светом, который никогда не менял своей интенсивности, не становясь ни ярче, ни тусклее. Немногочисленные жители и смертные (точнее уже умершие, ибо только грешники попадали в услужения Темного Старшего Бога) говорили, что это небо было первым творением Шиннока — его застывшим криком, обращённым к пустоте, из которой он появился. Бесконечные коридоры замка уходили во мрак, полный шепотов, и эти шепоты были не простым эхом — в них жили голоса тех, кто когда-то осмелился бросить вызов Старшему Богу и был превращён в часть его жилища. Полы в замке были сложены из гладкого, отполированного веками обсидиана, чёрного как бездна, и в этом камне вместо нормальных отражений двигались размытые, искажённые тени прошлого — тени, которые иногда замирали и, казалось, смотрели на живых с немой мольбой. Воздух в залах и даже прилегающих к ним коридорам был тяжёлым от невыплаканных слёз и подавленных криков — кто-то подсчитал, что каждый камень здесь пропитан страданиями как минимум сотни существ, и если прижать ухо к стене, можно было услышать их тихий, бесконечный плач. Здесь, среди этой безумной архитектуры отчаяния, среди барельефов, изображающих порабощение миров, и статуй павших богов, стоящих в нишах как молчаливые свидетели чужого триумфа, жил Фуджин — молодой бог ветра, последний из детей Шиннока; существо, чьё существование было для Старшего Бога одновременно и досадной случайностью, и возможным инструментом. Когда-то, много веков назад, Фуджин был маленьким вихрем — игривым, капризным бризом, который путался в одеждах старшего брата, прятался за его спиной от гнева отца и верил, что этот мир, каким бы жестоким он ни был, всё же имеет для него место. Он помнил — смутно, как сон на грани пробуждения, — как Рейдан ловил его в воздухе, когда он учился летать, как брат смеялся, когда Фуджин случайно опрокидывал кувшины с вином, как они вместе смотрели на багровое небо и мечтали о голубом, под которым они бы жили вместе, не зная жестокости Шиннока. Теперь же Фуджин превратился в стройного юношу, чья внешность была столь же прекрасна, сколь и опасна в этом жестоком мире. Серебристо-белые волосы, длинные, до пояса, обрамляли бледное, почти призрачное от постоянного страха (хотя временами, да и то редкие, ибо редко Фуджин улыбался в этом замке страха и ужаса, и только в минуты с Рейданом лицо Фуджина было солнечным, как солнце на чистом небе, описываемое со слов Рейдана) лицо с серовато-голубыми сияющими глазами (характерная черта любого божества), в которых отражалась вечная тревога — словно в двух замерзших озёрах, покрытых тонким льдом, под которым бьётся живая, испуганная вода. Его черты были тонкими, почти женственными, но в них чувствовалась какая-то скрытая сила — сила, которую он сам в себе не подозревал и даже не особо развивал из-за страха перед властным и жестоким отцом. Он больше не был ребёнком. Его рост почти сравнялся с ростом Рейдана, богом грома, а его тело из хрупкого и угловатого превратилось в стройное и гибкое, как тростник на ветру. Но в душе он по-прежнему оставался тем маленьким перепуганным существом, что жмётся к стене при звуке шагов отца, зажмуривается и молит небеса — любые небеса, даже эти, багровые и враждебные — о пощаде; но чаще было не избежать гнева или даже просто унижение со стороны Шиннока. Отец. Шиннок. Одно это имя заставляло внутренности Фуджина сжиматься в холодный комок, а на языке появлялся привкус металла — тот самый привкус, который остаётся во рту после того, как тебя ударили по лицу, и кровь из разбитой губы смешивается со слюной. Фуджин вздрагивал от имени своего отца, даже когда слышал его в своих мыслях. А поскольку слух у Фуджина был тонким и острым одновременно, то он чаще успевал спрятаться — но чем старше Фуджин становился, тем более страх сильнее сковывал и лишал возможности спрятаться быстрее в тихое и укромное место, которым чаще всего был Рейдан. Однако Рейдан тоже становился старше, не мог он все время быть рядом. Имя Старшего Бога Тьмы было как клеймо, выжженное на самой глубине его сознания — напоминание о том, кому он принадлежит и у кого в руках находится его жизнь. Фуджин не помнил матери — только смутный образ тепла и сладкого запаха, который исчез через три дня после его рождения, оставив после себя лишь могилу в Земном Царстве и бездонную тоску в глазах Рейдана. Иногда по ночам, когда сон не приходил, а каморка (а ведь Фуджин не имел своей комнаты — Шиннок не проявлял никакущей заботы и даже снисхождения к своему младшему сыну, как и к старшему) становилась особенно холодной, Фуджину казалось, что он всё ещё чувствует этот аромат — нечто среднее между жасмином, мёдом и молоком, — но при попытке удержать воспоминание оно рассыпалось, как дым, оставляя после себя только горькое послевкусие потери. Он не знал, была ли его мать красивой, не знал, любила ли она его, не знал даже её имени. Рейдан всегда рассказывал самое хорошее и теплое (ведь Рейдан не менее скорбил по потери своей матери, не виня в этом Фуджина), но память брата была такой же размытой, как и его собственная — время и боль стирают всё, кроме самого важного. Сейчас Фуджин сидел на полу своей комнаты — хотя на самом деле когда-то эта была кладовой для старых доспехов и сломанного оружия, куда Фуджина сослали ещё в детстве, после того как он впервые осмелился заплакать слишком громко. Эта комната была настолько тесной, что он мог дотянуться до противоположной стены вытянутой рукой, а её потолок был таким низким, что он, стоя на цыпочках, касался его макушкой. Вместо окна в стене было узкое отверстие, закрытое решёткой, через которое просачивался тот самый багровый свет, и иногда, если прислушаться, можно было услышать, как за этим отверстием воет ветер — ветер, которого Фуджин не мог контролировать, ветер, который был ему чужим и враждебным. И только в минуты отсутствия Шиннока (отбытия к другим Старшим Богам) Рейдан забирал Фуджина из каморки и забирал в свою, пусть и не в лучшую, но более менее уютную комнату. Там Фуджин мог сменить свои редкие одежды, которые Рейдан сам с трудом раздобывал и дарил Фуджину, чтобы тот носил не лохмотья, а порядочные и даже чуть ли не самые прекрасные одежды, о чем могла мечтать их мама. В эти минуты Фуджин мог чувствовать себя в безопасности: под защитой своего старшего брата Фуджин научился читать, писать и немного понимать дуновение ветра, что было категорически запрещено Шинноком. Но Рейдан презирал эти запреты, защищая и не отступая от защиты и опеки над Фуджином. Но к сожалению Шиннок прознавал об этих вылазках быстрее, чем дул вольный ветер. Рейдан не боялся гнева Шиннока, но Фуджин, защищая своего брата от гнева и возможного жестокого наказания (а Шиннок был в этом плане изобретательным), спешил вернуться в выделенную ему каморку. И вот Фуджин перебирал пальцами старую, потрёпанную книгу — единственное сокровище, которое у него осталось нетронутым с самого рождения. Это был подарок Рейдана, принесённый из Земного Царства тайком, под покровом ночи, когда Шиннок пировал, а Куан-Чи (преданный слуга, некромант и создатель ревинантов) проводил свои тёмные ритуалы в подвалах замка. «Сказания о Ветрах Восьми Морей» — книга, написанная на языке, который Фуджин выучил сам (когда Рейдан долго отсутствовал), без чьей-либо помощи, потому что обучение было запрещено. Каждую страницу, каждый абзац, каждое слово Фуджин знал наизусть, но всё равно перечитывал снова и снова, как молитву, в которой каждое предложение было обещанием спасения. В этой книге были истории о богах ветра прошлого — могучих существах, которые могли одним дуновением сровнять с землёй горы и одним вздохом успокоить океан. Фуджин читал эти истории и мечтал — мечтал стать таким же сильным, таким же свободным, чтобы никто и никогда больше не посмел поднять на него руку. — Рейдан обещал вернуться... — прошептал он, прижимая книгу к груди, и почувствовал, как шершавый, потрескавшийся переплёт впивается в ладони. — Он вернётся и заберёт меня. Он не может не вернуться. Он обещал. А Рейдан никогда не нарушает обещаний. Рейдан покинул его полдня назад. По призыву Старших Богов он отправился в Земное Царство, чтобы принять участие в великом Совете — собрании высших сил всех миров, на котором должны были решиться судьбы эпох. Распрощались они у северного входа в замок, под статуей крылатого демона с выбитым лицом — демона, который, как говорили, был когда-то одним из величайших воинов Хаоса, но осмелился поднять меч на Шиннока и был превращён в камень в наказание. Теперь он стоял, склонив голову, с выбитыми чертами лица, и казалось, что даже камень его тела плачет.

***

Фуджин помнил каждую деталь того дня: холодный, пронизывающий ветер, который трепал его волосы и заставлял щуриться; запах озона от плаща Рейдана — тот самый запах, который всегда ассоциировался у него с безопасностью и домом; тяжесть стальных ворот, которые, казалось, весили больше, чем весь замок; и глаза брата — синие, как летнее небо, но в тот день наполненные такой тоской, что Фуджину захотелось разрыдаться прямо там, у всех на виду. — Ветерок. — Синие глаза Рейдана, всегда напоминавшие Фуджину летнее небо (то самое небо, которого он никогда не видел, но о котором так много читал в книгах) сейчас были серьёзны, как никогда, и в их глубине Фуджин заметил что-то, чего никогда не видел раньше (не просто страх, а ужас... ужас не за себя... ужас за того, кого он оставляет здесь, в этом аду, без защиты, без поддержки, одного) — Я вернусь так быстро, как только смогу. Я обещаю тебе, ветерок. Клянусь памятью матери, клянусь своей силой, клянусь тем небом, которое мы когда-нибудь увидим вместе... я вернусь. И клянусь тебе: когда я вернусь, я заберу тебя с собой. В Земное Царство. Туда, где ты никогда больше не увидишь ни Шиннока, ни Куан-Чи. Где ты сможешь смотреть на настоящее небо — голубое, с белыми облаками. Где ты сможешь дышать полной грудью, не боясь, что каждый вдох может стать последним. — Ты правда сможешь это сделать? — спросил тогда Фуджин, и его голос дрожал; дрожал так сильно, что слова почти невозможно было разобрать. В этот момент ему отчаянно захотелось снова стать маленьким, крошечным, чтобы спрятаться за спиной брата, как в детстве, когда они вместе смотрели на демонов и Рейдан шептал: — Не бойся, ветерок. Я не дам тебя в обиду. — Отец... — голос Фуджина дрогнул — Он не отпустит. Ты же знаешь. Он скорее убьёт меня, чем отпустит. Он говорил... он говорил, что я его собственность. Что я принадлежу ему. Рейдан положил тёплую ладонь ему на щёку — туда, где ещё недавно алел след от удара Шиннока за попытку перечить; пальцы бога грома пальцы были слегка шершавыми (мозоли от меча и молний), но прикосновение было таким нежным, что Фуджин почувствовал, как слёзы подступают к глазам. — Я не спрашиваю разрешения, малыш. — голос Рейдана был всегда успокаивающим и теплым — Я забираю своё. Ты мой брат. Моя семья. Единственная семья, которая у меня есть. И я никогда тебя не брошу. Никогда. Ты меня слышишь? Никогда. Даже если мне придётся сражаться со всем миром, я буду сражаться. За тебя. Они обнялись — крепко, как в последний раз, как будто хотели срастись друг с другом, чтобы их нельзя было разлучить никогда. Фуджин помнил запах озона от плаща Рейдана, помнил ритм его сердца — быстрый, тревожный, совсем не похожий на спокойный, уверенный ритм, который Фуджин чувствовал раньше, когда они сидели вместе на крыше замка, смотрели на багровые небеса и мечтали о свободе. Теперь сердце Рейдана билось как у загнанного зверя — быстро, неровно, панически. И в этот момент, словно из самой тьмы, словно сама тьма обрела голос, раздался звук, от которого у Фуджина кровь застыла в жилах, а сердце пропустило удар: — Ах, какая трогательная сцена. Просто слеза наворачивается. Куан-Чи вышел из тени статуи — той самой тени, которая, казалось, была гуще, чем сама тьма вокруг. Его желтовато-зеленые колдовские практически безжизненные глаза светились в полумраке, как у кошки, заметившей добычу, а тонкие, бескровные губы растянулись в привычной хищной улыбке — улыбке, которая никогда не предвещала ничего хорошего. На его лице было написано откровенное удовольствие — удовольствие от того, что он застал их врасплох, что он видел их слабость, их любовь, их страх. Некромант медленно приблизился, и каждый его шаг был бесшумным, как шаг призрака. Его чёрные шёлковые одежды, расшитые костяными рунами, которые пульсировали слабым болезненно-зелёным светом, шелестели по каменному полу, и этот шелест напоминал шорох змеиной кожи. Его длинные бледные пальцы — слишком длинные, непропорциональные — поглаживали костяной амулет на шее, и на амулете время от времени вспыхивали крошечные красные огоньки, словно он питался эмоциями своего хозяина. — Куан-Чи! — голос Рейдана стал низким, глубоким, опасным. Рейдан встал, и в этом движении было что-то от змеи, готовой к броску. Он заслонил Фуджина собой, своей широкой спиной, и Фуджин почувствовал, как напряжение передаётся от брата к нему — электрическое, почти осязаемое: — Убирайся, некромант! Немедленно! У тебя нет здесь никаких дел! — «Убирайся»? — Куан-Чи изобразил удивление, прижав руку к груди. — Всего лишь пришёл проводить нашего дорогого Защитника Земного Царства. Неужели я не могу пожелать ему доброго пути? Неужели я не заслуживаю права попрощаться с тем, кто покидает нас так надолго? — Ты можешь пожелать мне всего, что угодно, некромант! — Рейдан сделал шаг вперёд, и вокруг его рук затанцевали маленькие золотистые молнии, с шипением разлетаясь в воздухе и оставляя за собой запах озона. — С безопасного расстояния. С такого расстояния, чтобы я тебя не видел и не слышал. Потому что если я тебя увижу или услышу, я могу не сдержаться. А ты не хочешь, чтобы я не сдержался, Куан-Чи. Поверь мне. Ты очень не хочешь этого. — Какая агрессия... — прошептал некромант, но его жёлтые глаза следили за молниями с нескрываемым опасением. — Я же с добрыми намерениями. Я пришёл сказать: не волнуйся о брате. Мы позаботимся о нём. Шиннок и я. — Я знаю, как вы «заботитесь»! — Рейдан повысил голос, и молнии вокруг его рук вспыхнули ярче, освещая его лицо (лицо человека, готового убивать). — Я знаю, как ты смотришь на него, Куан-Чи. Знаю, какие мысли бродят в твоей извращённой голове. Знаю, что ты задумал. Если ты хоть пальцем тронешь моего брата, и если Шиннок хоть раз ударит его в моё отсутствие... я обязательно вернусь. И тогда не будет той силы во всех мирах, которая спасёт вас от моего гнева. Голос Рейдана гремел, как настоящая гроза — такой силы, что камни под его ногами покрылись мелкими трещинами, а воздух вокруг наэлектризовался так, что волосы Фуджина встали дыбом. Статуя крылатого демона, стоявшая рядом, завибрировала, и с её плеча упал кусок камня, разбившись вдребезги, что напугало Фуджина, но Рейдан был рядом. Куан-Чи усмехнулся, но в его жёлтых глазах мелькнул страх — быстрый, как вспышка, но Рейдан его заметил. Некромант на мгновение отступил, и из его рукава выпал маленький чёрный предмет, который он поспешно поднял и спрятал обратно. Это был вибратор — тот самый, который он так любил носить с собой для «особых случаев». — Ты не посмеешь, Рейдан... — сказал Куан-Чи, но его голос дрогнул, потеряв привычную маслянистую сладость. — Ты не посмеешь тронуть меня. Я не просто слуга Шиннока, а его советник и верный соратник... чего не скажешь об его сыновьях. Если ты тронешь меня, это будет объявлением войны. А Шиннок уж точно не пощадит ни тебя, ни столь прекрасного твоего братика. — Не посмею? — Рейдан поднял руку, и молния ударила в пол у ног некроманта, оставив чёрную обугленную трещину, из которой повалил дым. Куан-Чи отскочил с криком, его лицо исказилось от страха, а в рукаве что-то жалобно звякнуло. — Попробуй. Проверь. Я буду только рад вернуться и показать тебе, что случается с теми, кто прикасается к моему брату или смеет даже прикоснуться или накричать на него, проявляя нездоровый интерес. Я вырву твою чёрную душу, Куан-Чи, и скормлю её псам Преисподней. Я заставлю тебя молить о смерти, но смерть не придёт к тебе... потому что я не позволю. Я буду держать тебя на грани жизни и смерти вечно. Ты слышишь меня, червь? Вечно. Куан-Чи отступил ещё на шаг, и в его глазах впервые за долгое время появилось нечто, похожее на настоящее уважение — смешанное со страхом. Он понял, что Рейдан не шутит. Он понял, что этот бог грома, который всегда казался таким сдержанным, таким контролируемым, готов разорвать его на части ради этого маленького сереброволосого мальчика. В этот момент воздух вокруг них сгустился. Давление стало таким сильным, что Фуджину показалось, будто его придавило к земле невидимой рукой. Он не мог дышать, не мог двигаться — только стоять и смотреть, как из тени — тени, которая была чернее самой тьмы, чернее всего, что Фуджин когда-либо видел, — выходит Шиннок. Он двигался бесшумно, как сама смерть, как воплощение того конца, который ждёт всех живых. Он мог стать куда более огромным — вдвое выше Рейдана, с кожей цвета старой бронзы, которая тускло блестела в багровом свете, как доспехи древнего воина. Но сейчас в своей обители (а не на войне) он мог быть почти одного роста с обоими своими сыновьями. Его лицо было вытянутым, с острыми, как лезвия, скулами и тонкими, бескровными губами, всегда сжатыми в линию презрения. Длинные чёрные волосы, тронутые сединой — сединой, которая появилась не от старости, а от тысяч лет власти и разрушений, — падали на плечи, и в них иногда вспыхивали крошечные красные искры. Его глаза горели алым — цветом расплавленной лавы, цветом крови, цветом конца всего сущего. Тело Шиннока было покрыто древними шрамами — следами битв с богами, которые давно уже превратились в пыль, — и эти шрамы пульсировали слабым красным светом, словно вены, заполненные расплавленной лавой. Каждый его шаг заставлял камни пола покрываться инеем — не потому, что было холодно, а потому, что сама земля отказывалась носить его. Иней был чёрным, как уголь, и пахло от него горечью и тлением. — Рейдан. — сказал Старший Бог, и его голос был спокоен (даже слишком спокоен) для того, кто только что стал свидетелем угроз своему слуге; но в этом спокойствии чувствовалась сила, способная сокрушить горы. — Ты опаздываешь. Совет Старших Богов не ждёт. Ты теперь Защитник Земного Царства. У тебя есть обязанности. Или ты забыл, что значит это звание? Рейдан не двинулся с места. Молнии на его руках вспыхнули ярче, освещая его лицо — лицо человека, который готов сражаться со всем миром ради одного человека. Его синие глаза встретились с алыми глазами отца, и в этой встрече взглядов было всё: ненависть, страх, вызов, отчаяние. — Я помню свои обязанности, отец. — не столько покорно, сколько с презрением и еще не остывшим гневом огрызнулся и в то же время ответил Рейдан — Но я помню и о своей семье. О той семье, которую ты разрушил, когда убил нашу мать своим равнодушием. О той семье, которую ты продолжаешь разрушать, превращая жизнь моего брата в ад. — Твоя семья здесь. — Шиннок сделал шаг вперёд, и Рейдан инстинктивно отступил, защищая Фуджина, который всё ещё стоял за его спиной, дрожа как осиновый лист. — Твой брат в безопасности. Пока. Если ты, конечно, не будешь задерживаться и не заставишь нас ждать дольше необходимого. Совет Старших Богов - это не шутки. Если ты опоздаешь, они могут решить, что ты недостоин своего звания. А ты знаешь, что будет тогда. В голосе Шиннока прозвучала скрытая угроза — не прямая, а та, которая хуже любой прямой. Он не сказал: «Я убью Фуджина». Он не сказал: «Твой брат пострадает». Он просто сделал паузу, и в этой паузе Фуджин почувствовал, как всё его тело покрывается холодным потом. Рейдан сжал кулаки — сжал так сильно, что костяшки побелели. Молнии на его руках вспыхнули ярче, и воздух вокруг них зашипел, как вода на раскалённой плите. Но Фуджин, стоявший за спиной брата, почувствовал, как дрожит его тело. Рейдан боялся. Не за себя — за него. И это было страшнее всего. Фуджин знал: Рейдан не может ослушаться приказа Старших Богов. Защитник Земного Царства обязан подчиняться Совету — это было условием его силы, источником его мощи. Если он нарушит этот приказ, последствия могут быть ужасными — не только для него, но и для Фуджина. Старшие Боги могли лишить его защиты, могли отдать его во власть Шиннока. И тогда всё будет кончено. — Рейдан... — тихо сказал Фуджин, касаясь руки брата; его голос дрожал, но он старался говорить твёрдо, он не мог позволить себе слабость; не сейчас, когда Рейдан и так на грани. — Иди. Я буду ждать. Я буду сильным. Я обещаю тебе. Я не сломаюсь. Я не позволю им сломать меня. Ради тебя. Ради того дня, когда мы увидим настоящее небо. Рейдан повернулся и посмотрел на него, и в его глазах была такая боль, что Фуджин едва сдержал слёзы. В этих синих глазах, которые всегда были для него символом безопасности, символом дома, символом всего хорошего в этом мире, сейчас отражалась вся тоска вселенной. Рейдан смотрел на него так, как смотрит солдат на поле боя на фотографию своей семьи — с любовью, с отчаянием, с надеждой, что он вернётся, и с ужасом, что он может не вернуться. — Я вернусь, ветерок. — прошептал Рейдан, и его голос сорвался, превратившись в хрип, который был похож на грядущий плач, но Рейдан никогда себе не позволял эту слабость даже тогда, когда они с Фуджином говорили и вспоминали о маме. — Клянусь памятью матери. Клянусь своей силой. Клянусь тем небом, которое мы когда-нибудь увидим вместе. Я вернусь. И когда я вернусь, я заберу тебя отсюда. Навсегда. Мы будем жить в Земном Царстве, и ты увидишь настоящее небо. Ты увидишь солнце. Ты увидишь звёзды. Ты будешь свободен. Я обещаю тебе. Он поцеловал Фуджина в лоб — долгим, тёплым поцелуем, в который вложил всю свою любовь, всю свою надежду, всю свою боль. А потом — расправил плечи, и его лицо стало суровым, как у воина, идущего в бой, из которого он может не вернуться. Он направился к выходу, и каждый его шаг звучал как приговор — тяжёлый, неумолимый, окончательный. У ворот он обернулся. Его взгляд прошёлся по Куан-Чи — с ненавистью, по Шинноку — с вызовом, и остановился на Фуджине — с любовью. — Если с Фуджином что-то случится... — сказал он, и его голос был тихим, но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике, — То клянусь, отец, я уничтожу этот замок. Камень за камнем. Я не оставлю от вас даже пепла. Я вырву ваши души из ваших тел и заточу их в темнице, где они будут кричать вечность. Запомните мои слова. И пусть они будут вашим проклятием. И он ушёл. Тяжёлые ворота закрылись за ним с глухим стуком, похожим на удар похоронного колокола. Эхо этого удара долго бродило по коридорам замка, как неприкаянный призрак, и Фуджин стоял, глядя на закрытые ворота, чувствуя, как его сердце разрывается на части. Куан-Чи облизнул губы, глядя на Фуджина, который стоял, прижавшись к холодной каменной стене, и смотрел на закрытые ворота так, словно от этого зависела его жизнь. Некромант приблизился, и его тень упала на Фуджина, как чёрное крыло смерти. — Какой у тебя грозный братец. — прошептал он, и в его голосе звучало плохо скрываемое возбуждение. — Надо же. Но грозный - это одно. А далеко - совсем другое. Обещания, обещания... а мы здесь. И мы никуда не уйдём. — Помолчи, Куан-Чи! — бросил Шиннок, не глядя на него. — Фуджин, живо ступай замок! Немедленно! И не смей выходить без моего разрешения! Если я увижу тебя где-то, где тебя быть не должно, ты пожалеешь, что родился на свет! Фуджин опустил голову и, не оглядываясь, побрёл обратно. Его ноги подкашивались, и каждый шаг давался с трудом, как будто он нёс на плечах всю тяжесть этого проклятого мира. Слёзы катились по его щекам — горькие, бессильные слёзы, — но он вытирал их рукавом, чтобы никто не увидел. Он не мог позволить себе слабость. Не сейчас. Не перед ними. Внутри него всё кричало от боли и страха, но он не мог позволить себе крик. Он шёл молча, чувствуя на спине взгляд Куан-Чи — жёлтый, горящий, похотливый — и холодное, равнодушное презрение Шиннока. — Рейдан... — мысленно позвал он. — Рейдан, я буду ждать твоего возвращения. Я буду сильным. Я не буду плакать. Я не буду бояться. Я не позволю им сломать меня. Пожалуйста, возвращайся скорее. Ты - всё, что у меня есть. Ты - моя надежда. Ты - моё небо». Но ответом была только тишина — тишина, нарушаемая далёким воем ветра за стенами замка и тихим, злорадным смехом Куан-Чи, который эхом разносился по коридорам, как проклятие.

***

И даже сейчас, спустя полдня, Фуджин ждал. Он ждал — и боялся. Боялся каждого шороха за дверью, каждого скрипа половиц, каждого шёпота теней. Боялся каждого шага в коридоре — особенно тех, что звучали мягко, крадучись, почти беззвучно. Так ходить мог только Куан-Чи. Остальные слуги, демоны, воины — они шагали тяжело, грубо, как и подобает обитателям этого проклятого места. Но Куан-Чи скользил, как призрак, как змея, как сама смерть, подкрадывающаяся незаметно. Фуджин боялся каждого момента, когда тишина взрывалась бы резким голосом Шиннока — голосом, от которого каменные стены покрывались трещинами, а воздух становился ледяным, — или гнусавым смешком его верного некроманта, смешком, который обещал только боль и унижение. Иногда, когда коридоры замка затихали и даже факелы, казалось, уставали гореть, Фуджину чудилось, что он слышит, как стены шепчут ему — тихо, зловеще, многоголосо: — Ты никто. Тебя никто не спасёт. Ты никому не нужен. Даже Рейдан забыл о тебе. Даже Рейдан бросил тебя. И Фуджин зажимал уши руками, зажмуривался и шептал в ответ — тихо, отчаянно, молитвенно: — Рейдан вернётся. Рейдан обещал. Рейдан не бросит меня. Рейдан обещал. Рейдан вернётся. Эти слова стали его мантрой, его молитвой, его единственным спасением в этом аду. Но однажды тишина взорвалась: — Фуджин! Голос раздался прямо за дверью — без предупреждения, без шагов. Так говорил только Шиннок. Его голос был как галька, пересыпаемая в металлической банке — сухой, резкий, безжалостный, и в нём не было ни капли тепла, даже когда он обращался к собственному сыну. Этот голос не знал ни любви, ни жалости, ни сострадания. Он знал только власть и презрение. Фуджин подскочил — так резко, что книга, которая лежала у него на коленях, выпала из рук и шлёпнулась на каменный пол с глухим стуком. Этот звук показался ему оглушительным, как выстрел, и на мгновение ему показалось, что весь замок замер, прислушиваясь: — Да... да, отец? Дверь слетела с петель одним движением чёрной энергии — не открылась, а именно слетела, разлетевшись в щепки, которые разлетелись по всей комнате, царапая кожу. Острый осколок впился Фуджину в щёку, и по коже потекла тонкая струйка тёмной божественной крови. На пороге стоял Шиннок. В такие моменты Фуджин видел его самым страшным существом —огромный, вдвое выше любого из своих сыновей, с кожей цвета старой бронзы, которая тускло блестела в багровом свете, как старая, потускневшая монета. Его глаза горели алым, и в них не было ничего, кроме тьмы и холода — такой холод, что даже дышать рядом с ним было больно. За его плечом маячила худая, гибкая фигура Куан-Чи — главного некроманта и верной шестёрки Старшего Бога, существа с лицом, которое даже в моменты спокойствия напоминало хищную маску шакала. Куан-Чи был высок и тощ, с длинными, непропорционально тонкими пальцами, которые вечно что-то перебирали — будь то амулеты, зелья или собственные мысли. Его кожа стала бледной, почти серой — как у трупа, пролежавшего в склепе несколько дней, — а глаза — жёлтозелеными, с вертикальными зрачками, как у змеи. Он был одет в чёрные шёлковые одежды, расшитые костяными рунами, которые пульсировали слабым болезненно-зелёным светом — светом, который иногда разгорался ярче, когда Куан-Чи испытывал сильные эмоции. Его длинные чёрные волосы (хотя он зачастую носил парики) свисали сосульками — жирными, тяжёлыми, словно он не мыл их годами. Куан-Чи улыбнулся. Эта улыбка была как трещина в стекле — тонкая, острая и обещающая боль. Она не предвещала ничего хорошего, и Фуджин знал это лучше, чем кто-либо другой. Он видел эту улыбку слишком часто — перед тем, как Куан-Чи ударял его, перед тем, как некромант доставал свой вибратор, перед тем, как он начинал свои грязные, масляные речи о том, как красив Фуджин и как хорошо ему было бы сдаться. — Ну-ну... — протянул некромант, его голос сочился масляной лаской, от которой у Фуджина по коже побежали мурашки. — Что это мы тут читаем? Ах, какой прилежный мальчик. Совсем как учёный человечек из ничтожных миров смертных людишек. Наверное, представляешь себя великим мудрецом, да? Великим богом, который познает тайны мироздания? Жалкое зрелище. — Погоди с высказываниями, Куан-Чи! — бросил Шиннок, но беззлобно: скорее как хозяин, огрызающийся на собаку, которая лает не вовремя, но которую он не собирается наказывать за это. Шиннок шагнул в комнату, и каждый его шаг заставлял камни пола покрываться чёрным инеем — инеем, который пах смертью и тлением. Температура в комнате упала на несколько градусов, и Фуджин почувствовал, как холод пробирается под его тонкую одежду, заставляя дрожать: — Фуджин! Ничтожный мальчишка! Ты ослушался моего приказа. — Но я... я не понимаю, отец. — прошептал Фуджин, хотя прекрасно понимал. Но он надеялся — глупо, отчаянно — что, может быть, если он притворится невинным, если он будет выглядеть достаточно жалким, отец проявит милосердие. — Ты читаешь. — протянул Шиннок, с презрением посмотрев на Фуджина — Ты читаешь, хотя я запретил тебе это делать. Ты осмелился ослушаться меня, своего отца и повелителя, который дал тебе жизнь и может отнять её в любой момент. Шиннок с отвращением посмотрел на книгу, валявшуюся на полу, словно та была кучей экскрементов — грязной, вонючей, оскорбительной для его взгляда: — Я запретил тебе приближаться к книгам. Я запретил тебе учиться. Твоя головка нужна только для того, чтобы в ней был ветер, не более. Пустой, бесполезный ветер, который даже лист с дерева не может поднять. А ты... ты решил, что ты умнее меня? Что ты знаешь лучше, что тебе нужно? Он наклонился — медленно, как гора, которая решает обрушиться на долину, — поднял книгу двумя пальцами, как дохлую крысу, и сжёг её на месте. Пламя было зелёным и холодным — не живым огнём, а магическим, искусственным, питающимся чужой болью. И Фуджин почувствовал, как жар коснулся не его кожи — нет, оно обожгло что-то глубоко внутри, где-то там, где хранились все его воспоминания о брате, все его надежды, все его мечты о свободе. Оно не обжигало плоть — оно обжигало душу. И в этом пламени сгорала не просто бумага и чернила — сгорала частица самого Фуджина, частица его любви к Рейдану, частица его веры в то, что когда-нибудь всё станет хорошо. — НЕТ! — Фуджин рванулся вперёд. Внутри него что-то щёлкнуло. Страх, который сковывал его всё это время, вдруг превратился в ярость — глухую, животную, отчаянную, как у загнанного в угол зверя. Он не думал о последствиях. Он не думал о наказании. Он думал только о книге — о последнем подарке Рейдана, который сейчас превращался в пепел на его глазах. Пепел падал на пол, и каждый комочек был частицей его сердца, его души, его памяти. — Как ты смеешь! — закричал Фуджин, бросаясь к отцу; слёзы текли по его щекам, смешиваясь с кровью из разбитой губы. — Это был подарок Рейдана! Ты не имеешь права! Ты не имеешь права отнимать у меня единственное, что у меня есть! И Фуджин ударил. Своим маленьким кулаком, сжатым так сильно, что ногти впились в ладони до крови, он ударил Шиннока в грудь. Это было всё равно что ударить стену — нет, не стену. Стену можно было поцарапать. Это было всё равно что ударить саму тьму, саму пустоту, само ничто. Твёрдую, холодную, неприступную. Кости его пальцев хрустнули от боли — он услышал этот хруст, словно кто-то сломал сухую ветку, — но Фуджин даже не заметил этого. Он замахнулся снова, и снова, и снова. Его кулаки были в крови, его пальцы онемели от боли, но он не мог остановиться. Он бил по отцу, как по стене, как по судьбе, как по всей этой несправедливости, которая обрушилась на его голову с самого рождения. — Верни! — кричал Фуджин, захлёбываясь слезами и кровью. — Верни мою книгу! Верни мне Рейдана! Я знаю ,что именно из-за твоих козней и интриг твоего пса Рейдан был вынужден отправиться в Земное Царство! Верни мне мою жизнь! Ты не имеешь права! Никто не имеет права! Он ударил ещё раз, и ещё, и ещё. Его голос сорвался на крик, потом на хрип, потом на беззвучный шёпот. В какой-то момент он даже перестал понимать, что делает — просто бил, бил, бил, пытаясь пробить эту стену ненависти и равнодушия, которая отделяла его от всего мира. Шиннок стоял неподвижно, как статуя, и смотрел на эту истерику с ледяным спокойствием — спокойствием хищника, который знает, что добыча всё равно никуда не денется. Его глаза не выражали ничего — ни гнева, ни жалости, ни даже раздражения. Просто холод. Бесконечный, ледяной холод, который был страшнее любого крика. Когда Фуджин выдохся, его кулаки бессильно опустились, и он упал на колени, тяжело дыша, задыхаясь от рыданий. Кровь капала с его пальцев на каменный пол, смешиваясь с пеплом сгоревшей книги, и этот пепел прилипал к его ладоням, окрашивая их в чёрный цвет. — Закончил? — спросил Шиннок, и в его голосе не было ни гнева, ни жалости; только холодное, всезнающее презрение, презрение, которое было хуже любого оскорбления. Фуджин поднял на него заплаканные одновременно от страха, отчаянности и злости глаза. Внутри него всё ещё бурлила ярость, но страх уже начинал возвращаться, закрадываясь в самые тёмные уголки его души, сковывая сердце ледяными пальцами. Он чувствовал, как этот страх ползёт по нему, как паук, опутывая паутиной каждую клеточку его тела. — Ты думаешь, что этот жалкий спектакль что-то изменит? — Шиннок шагнул к нему, и Фуджин инстинктивно отступил, но стена за спиной не пустила его дальше; он прижался к холодному камню, чувствуя, как тот впивается в спину, как впиваются в душу слова отца. — Ты думаешь, что твои слёзы или твои кулаки могут остановить меня? Ты думаешь, что Рейдан прибежит, услышав твой крик? Нет. Ты здесь один. Ты всегда был один. — Я не один. — прошептал Фуджин, но его голос дрожал, и слёзы снова потекли по щекам. — Рейдан со мной. Он всегда со мной. — Рейдана здесь нет. — холодно сказал Шиннок. — И его слова не защитят тебя. Ты здесь один, Фуджин. И ты принадлежишь мне. С того дня, как ты родился, и до того дня, как ты умрёшь - ты мой. Моя собственность. Моя вещь. И я могу делать с тобой всё, что захочу. Старший Бог протянул руку и сжал его горло — не сильно, но достаточно, чтобы Фуджин понял: одно движение — и он мёртв. Его пальцы были холодными, как лёд, и от них исходила такая сила, что Фуджин не мог даже дышать. — Я мог бы убить тебя прямо сейчас... — сказал Шиннок, наклоняясь к его лицу; его дыхание было холодным, как ледяной ветер, и пахло от него смертью. — И никто даже не спросил бы, почему. Ты - бесполезный, слабый божок, который не может выполнять даже свои прямые обязанности. Твоя смерть ничего не изменит. Рейдан поплачет неделю и забудет. Он разжал пальцы, и Фуджин упал на пол, задыхаясь и кашляя, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Слёзы текли ручьём, смешиваясь с кровью из разбитых костяшек. Вкус крови, слёз и пепла заполнил его рот. — Нет... При всем желании, но я не убью тебя. — продолжил Шиннок. — Не потому, что ты мне не хочется потом оттирать замок и объясняться перед другими Старшими Богами. А потому, что даже такая ничтожная жизнь, как твоя, может быть полезна. Ты будешь работать. Ты будешь страдать. Ты будешь ползать на коленях и мыть до кристальной чистоты полы, которые я прикажу тебе мыть. И каждый день ты будешь благодарить меня за то, что я позволил тебе дышать. Ты понял меня, ничтожество? Фуджин сжался в комок на полу, дрожа всем телом. Ярость ушла, оставив после себя только пустоту и бесконечный, всепоглощающий ужас — ужас, который пожирал его изнутри, разъедал душу, как кислота. Он не мог сейчас сопротивляться. Он не мог даже поднять голову, чтобы посмотреть отцу в глаза. Внутри него что-то сломалось — возможно, последняя надежда на то, что он может что-то изменить, что его крик может быть услышан, что его страдания имеют значение. — Рейдан... — мысленно самому себе сказал он, и это была единственная мысль, которая удерживала его на грани безумия. — Рейдан, вернись. Пожалуйста, вернись. Я не могу больше. Я не могу. Он сломал меня. Он сломал книгу. Он сломает и меня, если ты не вернёшься. Я пытался быть сильным. Я пытался сопротивляться. Но они сильнее. Они всегда были сильнее. Пожалуйста, Рейдан. Пожалуйста, не оставляй меня здесь. Я не выдержу. Я не выдержу один». — Куан-Чи! — сказал Шиннок, разворачиваясь. — Забери всё. Всё, что этот... мальчишка получил от Рейдана. Каждую побрякушку. Каждый клочок бумаги. Каждый лоскут приличной одежды. Я хочу, чтобы он помнил, кому принадлежит. Пусть сидит в лохмотьях и знает, что без моей милости он - никто. Никто и ничто. Даже хуже слуги. — С превеликим удовольствием, мой господин... — осклабился Куан-Чи, потирая свои длинные бледные руки, и в его глазах загорелся огонь предвкушения. То, что произошло дальше, Фуджин запомнил как страшный сон — один из тех, от которых просыпаешься в холодном поту и не можешь понять, где реальность, а где кошмар, и молишься, чтобы это был просто сон, но холодный каменный пол под щекой говорит тебе, что это явь. Куан-Чи орудовал быстро и методично, словно палач, зачищающий камеру после казни. Он вытащил из тайника под кроватью маленькую шкатулку с камнями, которые Рейдан приносил из Земного Царства — аметист, который должен был защищать от дурных снов, малахит, приносящий удачу, розовый кварц, символизирующий любовь, — и каждый камень падал в мешок с глухим стуком, и каждый стук был похож на удар ножа в сердце Фуджина. Он собрал все книги — их было четырнадцать, каждая с дарственной надписью на форзаце «Моему любимому младшему брату», каждая была перечитана по несколько раз, каждая хранила тепло рук Рейдана. Куан-Чи бросал их в кучу, не глядя, и Фуджин слышал, как рвутся страницы, как ломаются корешки, как исчезают последние следы присутствия брата в его жизни. Он сорвал со спины Фуджина тёплую накидку, расшитую золотыми молниями — последний подарок перед уходом Рейдана, в которой Фуджин спал каждую ночь, потому что она пахла грозой и домом, потому что в ней он чувствовал себя в безопасности. Он действовал быстро, но с наслаждением, и каждое его движение было пропитано злорадством. — Не смейте трогать! — Фуджин вцепился в накидку, повис на ней, чувствуя, как тонкая, но такая дорогая ткань трещит под пальцами, как рвутся нитки, как уходит последнее тепло — Это моё! Рейдан подарил мне это! Вы не имеете права! Даже отец не имеет права отнимать то, что подарено! — Какая трогательная верность... — пропел Куан-Чи, с лёгкостью отдёргивая руку, и Фуджин кубарем покатился по полу, больно ударившись локтем и головой о каменный пол; в глазах потемнело, и на мгновение он потерял ориентацию в пространстве. — Но эта верность до добра не доводит. Особенно когда ты так... аппетитен. Куан-Чи задержал взгляд на обнажившейся ключице, на тонкой шее, на длинных серебристых волосах, рассыпавшихся по полу, и в его глазах загорелся знакомый огонь — огонь голода: — Такой невинный, такой свежий. Прямо как весенний цветок, который вот-вот распустится в этой грязи. Жаль, что твой брат не увидит этого цветения. — Куан-Чи... — окликнул Шиннок с порога. — Не отвлекайся. — Конечно, господин. — поклонился покорно Куан-Чи, хотя Фуджин заметил, что во взгляде некроманта читалось разочарование. Некромант щёлкнул пальцами, и одежда на Фуджине — то немногое, что оставалось — превратилась в лохмотья. Грязные, вонючие лохмотья, которые носили слуги самого низшего ранга, существа, которых даже демоны презирали. Они были колючими, пахли плесенью и чужой потом, и от них у Фуджина зачесалась кожа и защипало глаза. — Вот так. — Куан-Чи выпрямился и отошёл на шаг, любуясь делом своих рук. — Теперь ты выглядишь соответственно своему месту. Ниже слуги. Ниже раба. Ниже всего, что дышит в этом замке. А знаешь, Фуджин, при более пристальном рассмотрении... — он обошёл бога ветра по кругу, и в его глазах горел знакомый голод, тот жёлтый с зелёным переливом огонь, который обещал только боль и унижение. — У тебя отличная фигура. Длинные ноги, узкие бёдра, тонкая талия. И это лицо... такая невинность, такая свежесть. Даже в этих тряпках ты похож на нежный бутон среди грязи. Некоторые... коллекционеры оценили бы. Некоторые коллекционеры платят целые состояния за таких мальчиков, как ты. А если ты ещё и девственник - а я знаю, что ты девственник, - то цена вырастает в сотни раз. — Замолчи, Куан-Чи! — прошептал с яростью и страхом одновременно Фуджин, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, как комок страха и отвращения поднимается к горлу. — Я просто делюсь наблюдениями, милый Фуджин. — улыбнулся Куан-Чи, но его глаза остались холодными. — Не более. Шиннок подал голос с порога, и его тень накрыла всю комнату, как саван: — С этого дня, Фуджин, ты будешь убирать замок. Весь замок. Каждый зал, каждый коридор, каждую лестницу, каждый камень. У тебя будет ведро, тряпка и вода. Ты будешь ползать на коленях и драить каждый камень, пока они не станут сиять. Пока я не увижу своё отражение в каждом камне этого замка. — Но, отец, замок огромен... — прошептал Фуджин, но его голос был едва слышен. — Замок огромен. — согласился Шиннок, и в его голосе появилось то, что у нормальных существ называлось бы злорадством. — Поэтому ты не будешь ни есть, ни спать, пока работа не будет сделана. Приступишь завтра на рассвете. А сейчас... вон отсюда! Исчезни с моих глаз, пока я не передумал и не превратил тебя в статую. Как того демона у ворот. Будешь теперь в другой комнате жить! А если я или Куан-Чи застанем тебя в комнате Рейдана, то посажу на цепь! Фуджин, шатаясь, поднялся — каждое движение давалось с трудом, словно его тело превратилось в свинец, — и, не глядя на отца, выбежал из комнаты, спотыкаясь о порог, с которого только что слетела дверь.

***

На рассвете — если багровое зарево, пробивающееся сквозь тучи, можно было назвать рассветом — Фуджин уже стоял на коленях в главном зале замка. Этот зал был средоточием всей мощи и ужаса Шиннока, сердцем его тёмного царства. Его чёрные стены, уходящие в бесконечную высь, терялись где-то в багровой мгле, и казалось, что у этого зала нет потолка — только бесконечная тьма, которая смотрит на тебя сверху тысячами невидимых глаз. Стены были украшены барельефами, изображающими сцены порабощения миров: тысячи крошечных фигурок корчились в агонии под ногами демонов, их лица были искажены вечным криком, высеченным в камне, и, если присмотреться, можно было различить отдельные черты — страх, боль, отчаяние. С потолка, теряющегося в багровой мгле, свисали тяжёлые цепи — толстые, с шипами, с каплями засохшей крови на каждом звене, — и к этим цепям когда-то приковывали пленников. Фуджин иногда замечал на них тёмные пятна — засохшую кровь, которой уже тысячи лет, — и ему казалось, что эти пятна пульсируют, как живые. Некоторые цепи тихо позвякивали, хотя в зале не было ветра, и этот звук напоминал чей-то тихий, бесконечный плач — плач тех, кто когда-то висел на этих цепях и молил о смерти. Пол был сложен из огромных полированных плит чёрного камня — обсидиана, добытого в сердцах умирающих звёзд, — в котором отражалось пламя факелов. Но сами отражения казались искажёнными, злыми. Когда Фуджин смотрел в пол, ему чудилось, что оттуда за ним следят чьи-то глаза — тысячи глаз, принадлежащих тем, кто когда-то стоял здесь на коленях, как он сейчас, и чьи души навсегда запечатлелись в этом проклятом камне. В воздухе висела тяжёлая, давящая тишина — такая плотная, что её можно было резать ножом, — нарушаемая только шипением факелов и далёким звоном цепей. Эта тишина давила на плечи, на голову, на душу, и Фуджин чувствовал, как с каждым часом становится всё труднее дышать. Ведро с водой, которое ему выдали, было старым и ржавым — настолько старым, что казалось, оно помнило ещё те времена, когда замок только строился. Ржавчина слоилась на его боках, как кожа, и от прикосновения к металлу на пальцах оставались рыжие пятна. Вода пахла серой и была затхлой — в ней уже плавали какие-то мелкие насекомые, чёрные блестящие точки, которые дёргали лапками в тщетной попытке выбраться. Тряпка, когда-то бывшая белой — в те времена, когда белый цвет вообще что-то значил в этом замке, — сейчас представляла собой грязную, обвисшую ветошь, которая скорее размазывала грязь, чем убирала её. От неё пахло плесенью и чем-то кислым, и при каждом отжимании из неё вытекала мутная, маслянистая жидкость. Но Фуджин был вынужден работал. Он намочил тряпку, отжал — насколько мог, но вода всё равно текла по рукам ледяными струями, заставляя мышцы сводить от холода, — и начал тереть чёрные каменные плиты. На коленях. Потому что Шиннок приказал стоять только на коленях. Каждый камень был размером с небольшой стол. Плит в зале было несколько сотен — возможно, тысяча — Фуджин сбился со счёта после первой сотни. Через час его колени превратились в сплошную рану — сквозь рваные штаны проступила кровь, оставляя на камне тёмные влажные следы, которые тут же впитывались в пористую поверхность, словно камень пил его боль. Еще через час руки Фуджина покрылись волдырями от жёсткой ткани, и каждый раз, когда он отжимал тряпку, волдыри лопались, и в ранки попадала грязная вода, вызывая жгучую боль, похожую на ожог кислотой. Спина ныла от постоянного наклона, и Фуджин чувствовал, как каждый позвонок, каждая мышца, каждая клеточка его тела молит о пощаде. Но он продолжал. Он не мог остановиться. Остановка означала слабость. Слабость означала наказание. Наказание могло быть смертельным. — Рейдан тоже терпел боль... — говорил он себе, хотя понятия не имел, что терпел его брат на самом деле. — Рейдан никогда не сдавался. Рейдан шёл вперёд, даже когда мир был против него. И я не сдамся. Я не могу сдаться. Если я сдамся, они победят. А я не хочу, чтобы они побеждали. Я хочу увидеть голубое небо. Я хочу увидеть Рейдана. Я хочу быть свободным. — Не смей останавливаться, ничтожество! — раздался голос Шиннока откуда-то сверху. Фуджин с опаской поднял глаза: Старший Бог, материализовавшись с помощью своей магии, восседал на своём троне на возвышении в конце зала. Трон был вырезан из цельной кости какого-то гигантского существа — возможно, древнего бога, которого Шиннок победил в незапамятные времена, — и его подлокотники заканчивались черепами с горящими глазами, которые, казалось, следили за каждым движением в зале, поворачиваясь вслед за Фуджином. Шиннок даже не смотрел на сына — листал какой-то древний фолиант в кожаном переплёте, страницы которого были сделаны из человеческой кожи, а буквы — из засохшей крови, — но каждое движение Фуджина ощущал, как паук ощущает дрожь паутины. — За каждую пылинку, которую я замечу, ты получишь удар. — монотонный голос Шиннока пробирал Фуджина до костей быстрее и больнее мороза — И поверь мне, ты не захочешь узнать, чем я бью. Мои инструменты для наказания старше, чем ты, и они помнят тех, кто был до тебя. Фуджин прикусил губу — до крови, до солёного вкуса, — и продолжил тереть, чувствуя, как кровь из разбитой губы смешивается со слезами и капает на камень. Вода в ведре становилась всё грязнее, но менять её не разрешалось — он должен был работать с тем, что дали, и жаловаться было нельзя. К полудню вода превратилась в жижу из песка, собственной крови Фуджина и даже какой-то химии — возможно, магической, возможно, просто продукта разложения, — которая разъедала прекрасную божественную, но в то же время привыкшую к любому тяжелому труду кожу, оставляя на ладонях красные, воспалённые следы, похожие на ожоги. Эти ожоги чесались и болели одновременно, и от этого хотелось кричать. Фуджин был вынужден работать вслепую, растирая грязь по камню, надеясь, что она как-то впитается сама, но грязь только размазывалась, оставляя после себя тонкий, маслянистый слой, который блестел в свете факелов, как насмешка. Казалось, сами камни не хотели становиться чистыми — словно чистота была оскорблением для этого места. К вечеру этого же он дополз до середины зала. Не потому, что быстро работал — просто замок Шиннока обладал мерзким свойством: пыль и грязь появлялись из ниоткуда, стоило тебе пройти мимо. Стоило Фуджину отползти на несколько метров, как за его спиной на только что вымытых камнях снова появлялся тонкий слой пыли — словно сама тьма, само зло, сама суть этого места не хотела, чтобы здесь было чисто. — Отвратительно! — вдруг произнёс Шиннок, спускаясь с трона; его шаги были тяжёлыми и размеренными, и каждый отдавался эхом в пустом зале, Шиннок остановился возле полосы, которую Фуджин протёр минуту назад. — Смотри. Здесь остался след. Фуджин с опаской и бешено стучащим внутри себя сердцем посмотрел. Он не видел никакого следа. Камень блестел — насколько мог блестеть в этом проклятом месте, — но Шиннок указал пальцем на крошечное пятнышко, которое Фуджин не заметил, пятнышко размером с песчинку, почти невидимое глазу. — Я... — произнес Фуджин — Но я не вижу там пятна, отец. — Потому что ты слепой, жалкий отброс! — не стал кричать Старший Бог — Потому что ты ни на что не годен. Потому что твои глаза видят только то, что хотят видеть, а не то, что есть на самом деле. Шиннок щёлкнул пальцами, и невидимая сила подняла Фуджина в воздух — он почувствовал, как что-то холодное и неумолимое обхватило его тело, — а затем швырнула обратно на пол. Фуджин приземлился на больные колени, и новая волна боли пронзила его тело, такая острая, что у него потемнело в глазах и перехватило дыхание. — Начинай заново! — Шиннок с презрением и ненавистью пнул ведро с водой — Всю эту половину. Я хочу видеть своё отражение в каждом камне. Своё отражение, понял меня, червь? Моё лицо должно смотреть на меня с каждого камня этого зала. — Но, отец, я уже... — Фуджин с тяжелым дыханием от страха и нехватки воздуха пытался подняться. — ТЫ УЖЕ НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛ! — голос Шиннока разнёсся по залу, как удар колокола, и от него по стенам побежали трещины: длинные, змеящиеся, похожие на молнии, с потолка посыпалась каменная крошка, и одна из цепей, не выдержав вибрации, с грохотом рухнула на пол, подняв облако пыли. Фуджин закрыл лицо руками, ожидая удара, сжался в комок, как дитя в утробе, но Старший Бог просто хмыкнул, после чего развернулся и ушёл, оставив его одного в тишине — если тишиной можно назвать звон в ушах после такого крика. Фуджин снова взял тряпку. Снова начал тереть. Но теперь к боли и голоду добавилось отчаяние, такое тяжёлое, что дышать стало трудно. Каждый тихий вдох (так как за вздох и просто возможность отдышаться и смахнуть с себя пот или грязь Шиннок мог еще сильнее ударить) давался с усилием, словно лёгкие наполнились свинцом, словно кто-то сжимал их изнутри. — Рейдан... — повторял он про себя в ритм движений: вперёд-назад, вперёд-назад, как маятник, как сердцебиение, — Рейдан, Рейдан, Рейдан. Ты обещал. Ты обещал вернуться. Ты обещал. Я верю. Я верю в тебя. Ты единственный, кто есть у меня. Если ты не вернёшься, я не знаю, кто я. Если не ты, то никто. Ты - моё солнце, моя гроза, моя надежда, моя свобода. Ты - всё, что у меня есть. Вода в ведре кончилась к полуночи. Фуджин уже на автомате просто тыкал сухой тряпкой в камень, надеясь, что трение спасёт положение, но тряпка только скрипела по камню, не убирая ничего. Скрип был похож на предсмертный хрип — сухой, надрывный, беспомощный. Шиннок больше не приходил. Но Фуджин слышал, как где-то далеко в пиршественном зале гремит музыка — визгливая, дикая музыка, от которой хотелось заткнуть уши, вырвать барабанные перепонки, лишь бы не слышать. Смех — грубый, пьяный смех демонов. Звон бокалов. Шиннок пировал с высшими демонами — элитой своего тёмного двора, существами, которые были стары, как мир, и злы, как само зло. Запах жареного мяса и сладкого вина доносился даже сюда, в главный зал, смешиваясь с запахом пота и крови, создавая коктейль, от которого у Фуджина кружилась голова. Желудок Фуджина скрутило от голода — так сильно, что он согнулся пополам, прижимая руки к животу. Он не ел уже очень давно — ещё до того, как Шиннок отобрал книги, он ел остатки вчерашнего хлеба, которые ему тайком передала одна из слуг, пожалевшая бога ветра. Ту слугу на следующий день нашли мёртвой. С перерезанным горлом. С вырванным языком. Её тело висело на одной из цепей в главном зале — как предупреждение. Фуджин проглотил слюну. Слёзы, смешанные с потом, капали на камень — тёплые, солёные, бессильные. Он должен был держаться. Должен был выжить. Ради Рейдана. Ради того дня, когда они увидят голубое небо вместе.

***

Прошло несколько недель. Фуджин почти не чувствовал своего тела. Он двигался на автомате — от одного камня к другому, от одного коридора к следующему, от одной плиты к другой, бесконечной череде чёрных, холодных, враждебных камней. Замок Шиннока был бесконечным. Казалось, он простирается не только в пространстве, но и во времени — в нём можно было идти вечность и никогда не дойти до конца. И каждый день Фуджин должен был начинать уборку заново, потому что пыль возвращалась — словно сама тьма, из которой был соткан этот замок, плевалась грязью в лицо тем, кто осмеливался пытаться её очистить. Западная галерея, где он теперь ползал на коленях, была особенно мрачной. Здесь не было факелов — только слабое, болезненное свечение кристаллов, растущих прямо из стен. Эти кристаллы были зелёными, с мертвенным оттенком, и светили они ровно настолько, чтобы видеть тени, но не предметы. Пол здесь был не чёрным, как в главном зале, а тёмно-фиолетовым — цвета старого, запёкшегося синяка, — и в кристаллах отражались не лица, а какие-то искажённые, злые маски, которые, казалось, корчили рожицы Фуджину, когда он проползал мимо. Статуи демонов стояли в нишах вдоль стен — каменные горгульи с раскрытыми пастями, в которых когда-то горел огонь. Теперь в пастях было только темно, но Фуджин иногда замечал, как в этой темноте вспыхивают крошечные красные огоньки — словно статуи всё ещё были живы и следили за ним. Голод стал не просто ощущением — он стал его постоянным спутником, его тенью, его вторым «я». Голод жил внутри живота, сворачивался там клубком и грыз позвоночник изнутри, точил кости, высасывал силы. Фуджин похудел так, что рёбра проступали сквозь лохмотья, как клавиши фортепиано, а лицо заострилось, скулы казались острыми ножами, готовыми прорвать тонкую, бледную кожу. Он не помнил, когда ел в последний раз. Кажется, это была горбушка хлеба, которую он нашёл в мусорном ведре на кухне пять дней назад до этого момента — чёрствую, покрытую зелёной плесенью, с каким-то белым налётом на корке. Его тогда поймал один из демонов-стражников и отходил плетью за воровство — так сильно, что на спине до сих пор оставались шрамы. Фуджин до сих пор помнил свист плети в воздухе — тонкий, пронзительный, как крик новорождённого, — и жгучую боль на спине, которая разливалась по всему телу, заставляя его корчиться на полу и умолять о пощаде. Сегодня в замке было особенно шумно. Фуджин ползал на коленях по западной галерее, когда услышал громкие голоса и смех: грубый, ржающий смех, от которого кровь стыла в жилах. Пиршественный зал находился этажом ниже, но звуки проходили сквозь каменные своды, и даже здесь, в этой глухой галерее, можно было различить отдельные голоса, отдельные слова. Он попытался не обращать внимания. Сосредоточился на пятне, которое не оттиралось уже час — оно было маслянистым, тёмным, пахло чем-то прогорклым, и когда он тёр его тряпкой, оно только расползалось, как живое существо, убегающее от преследователя. Но потом дверь в галерею открылась — с грохотом, с треском, с таким звуком, будто кто-то выбил её ногой, — и оттуда вывалились демоны. Их было трое — высокие, как башни, с кожей цвета запёкшейся крови, с рогами, закрученными наподобие бараньих, и с копытами вместо ступней, которые громко цокали по каменному полу, оставляя вмятины. Они были пьяны и веселы — их глаза светились алым, изо ртов капала слюна, смешанная с вином, а их дыхание, тяжёлое и вонючее, наполняло галерею запахом перегара и тухлого мяса. Увидев их, Фуджин замер, но не успел даже затаиться. — О, смотрите! — один из них, с выбитым клыком и шрамом через всё лицо (шрамом, который начинался на лбу и уходил под воротник доспехов) указал на Фуджина когтистым пальцем. — А это что за мусор? Какой-то грязный червяк ползает по полу. Может быть, слуга? Или раб? Или просто крыса? Фуджин замер, не поднимая головы. Он вжался в стену, надеясь стать невидимым, раствориться в тени, превратиться в пыль. — Если не обращать на них внимания... — подумал он — Если не двигаться, если не дышать, возможно, они пройдут мимо. Они неприлично пьяны. Им нужны развлечения, женщины, вино, драки. Я не должен быть их развлечением. Я никто. Я просто грязь под их ногами. — Да это же сын лорда Шиннока! — ответил другой, более низкий и толстый, с животом, свисающим до самых колен, и с маленькими, заплывшими жиром глазками. — Тот самый, ветряной. Слышал, он теперь вроде прислуги. Ползает на коленях и трёт полы, как раб. Ни дать ни взять - презренный человечишка. — Да ну? — третий демон шагнул ближе, наклонился, и его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Фуджина; от него разило перегаром и тухлым мясом так сильно, что Фуджину пришлось задержать дыхание, чтобы не задохнуться. — И что, сам Старший Бог так обходится со своим отродьем? Неужели нет ни капли отцовской любви? — Шиннок не признаёт слабаков. — хохотнул толстый. — Если ты слаб - ты никто. Даже если ты его сын. Даже если ты носил его семя в своей крови. Слабость не прощается. Никогда. Фуджин сжал тряпку так, что побелели костяшки, и почувствовал, как грязная вода выжимается из ткани и капает на его колени: — Не обращай внимания. Не обращай. Они уйдут. Они всегда уходят. Рано или поздно. — Эй, мальчишка! — первый демон пнул его ногой в бок; несильно для демона, но достаточно сильно, чтобы Фуджин охнул от боли и согнулся пополам. — Ты что, даже не поздороваешься с гостями своего уважаемого отца? Такое неуважение! Тебя что, не учили хорошим манерам? — Простите... — прошептал Фуджин, не поднимая глаз, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Простите, господа, что не заметил вас. Я должен работать. Отец приказал работать. Если я остановлюсь, он накажет меня. — Работать? — хохотнул толстый, и его живот заколыхался, как студень. — Слышали? Он должен работать! А ну-ка подними голову. Я хочу посмотреть на лицо бога ветра, который не может поднять ветер сильнее, чем мой зад после обеда. Наверное, он такой же жалкий, как и его работа. Фуджин вздрогнул, боялся худшего, но все же подчинился. Потому что если он не подчинится, они расскажут Шинноку, и наказание будет в сто раз хуже. Если они уже не расскажут. Если они уже не придумали, как сделать его жизнь ещё более невыносимой. Когда демоны увидели его лицо — бледное, с милыми блестящими глазами и тонкими чертами, обрамлённое длинными серебристыми волосами, которые теперь были спутанными, грязными и пахли дымом, — один из них присвистнул. Этот свист был тонким, пронзительным, и от него у Фуджина зазвенело в ушах. — Да он... симпатичный... — протянул толстый, и в его голосе появилась нотка, от которой у Фуджина похолодела спина, ведь эта же нотка, что и в голосе Куан-Чи; этот голод не тот голод, который Фуджин чувствовал в животе, когда не ел несколько дней; то был другой голод, а именно голод хищника, который нашёл добычу и уже предвкушает трапезу. — И эти глаза... как у испуганной лани. Смотрите, как он дрожит. Прямо как кролик перед удавом. — Закрой пасть! — огрызнулся первый демон, но без убеждённости. Он тоже смотрел с интересом и желанием оценивать. И в его глазах Фуджин увидел то же, что видел в глазах Куан-Чи. Тот же огонь. Та же похоть. Тот же ужас, который Фуджин начинал узнавать слишком хорошо. — Клянусь хаосом! — добавил третий, облизывая губы с ужасным звуком , от чего Фуджин ощутил, как покрывается мурашками — Шиннок сам не знает, какое сокровище он проморгал. Если бы я был на его месте, я бы нашёл этому мальчику лучшее применение, чем мытьё полов. К счастью (что стало такой неожиданностью), в этот момент из галереи вышел Куан-Чи собственной персоной, бесшумно скользя по камню, как призрак — как сама смерть, которая решила прогуляться между мирами. — Ах, вот вы где, милостивые господа! — улыбнулся некромант, но улыбка не коснулась его жёлтых глаз. — Праздник продолжается внизу. Шиннок будет недоволен, если его гости пропадают. Да и Колдун Шан Цзунг уже спрашивал о вас. Он не любит ждать. Уж поверьте, сейчас этот мальчик вашего внимания не стоит. К удивлению демоны послушались — видимо, Куан-Чи применил некую магию. — Мы уже идём, Куан-Чи. — буркнул первый демон, бросив последний взгляд на Фуджина, и они, тяжело ступая, скрылись за дверью, волоча за собой шлейф запаха перегара и серы. Фуджин выдохнул — так глубоко, что закружилась голова. Пальцы дрожали. Всё тело дрожало. — Ты везучий... — сказал Куан-Чи, останавливаясь рядом; некромант смотрел сверху вниз на Фуджина, стоящего на коленях в луже собственной крови и грязной воды, и его глаза блестели в темноте, как угли. — Очень везучий. Если бы я не появился вовремя, кто знает, что бы они с тобой сделали. Особенно тот, толстый. У него слабость к нежным юношам любого происхождения: будь он смертный или бог. Такая слабость, что он иногда забывает, что они принадлежат не ему. А Шинноку было бы всё равно. Фуджин молчал. Он не мог говорить. Горло перехватило. Да и не хотелось любой фразой провоцировать некроманта на насмешку или недовольство, которое точно закончится тем, что Куан-Чи нажалуется Шинноку, и наказание не заставит себя ждать. — Не хочешь поблагодарить, Фуджин? — Куан-Чи наклонился, взял его за подбородок своими длинными холодными пальцами и заставил поднять голову; его пальцы были как змеи (скользкие, холодные, живые) — Я спас тебя от больших неприятностей. Ты мог бы хотя бы сказать спасибо. Хотя бы из вежливости. — Спасибо... — выдавил Фуджин, ненавидя себя за это слово, и почувствовал, как желчь подступает к горлу. — Вот так-то лучше. — некромант отпустил его, но не ушёл. Вместо этого он достал из кармана плаща маленький предмет. Фуджин не сразу понял, что это — слишком неожиданно. А когда понял, кровь отхлынула от его лица, и он почувствовал, как мир начинает кружиться вокруг него. Это был вибратор. Небольшой, чёрный, с металлическими вставками, которые поблёскивали в зелёном свете кристаллов. Куан-Чи повертел его в пальцах, любуясь, как ювелир любуется драгоценностью, затем включил. Низкий, вибрирующий гул разнёсся по галерее, отражаясь от стен многократным эхом, и этот звук был похож на жужжание огромного насекомого. — Знаешь, для чего это? — спросил некромант, приближая прибор к лицу Фуджина, почти касаясь его носа; тот отшатнулся, но Куан-Чи схватил его за волосы, намотав длинные серебристые пряди на кулак, не давая отодвинуться. — Для удовольствия. Для гостей Шиннока. Иногда, после пиров, некоторые из них просят... особых развлечений. Обычно я привожу им миловидных рабов: девушек и юношей, чтобы можно было их трахнуть в их последний раз. Но иногда я думаю... — он провёл вибратором по щеке Фуджина, и тот почувствовал холод металла на коже, вибрацию, проходящую сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, — ...что у меня есть кое-что получше. Кое-что более интересное. — Отпусти меня. — прошептал Фуджин, и его голос сорвался на скулёж, на жалобный, детский плач, которого он стыдился. — Отпустить? — Куан-Чи усмехнулся, и его улыбка стала шире, обнажая острые, как иглы, зубы. — А ты не хочешь попробовать, ветерок? Говорят, для первого раза это приятно. Особенно если не сопротивляться. В конце концов, твоё тело создано для удовольствия. Зачем ему отказывать? Он выключил вибратор и убрал его обратно в карман — медленно, нехотя, как будто расставался с любимой игрушкой: — Ладно. Меня ждёт лорд Шиннок на наш удин. Но запомни, Фуджин... — Куан-Чи уже уходя, обернулся, и в его зловещих глазах горел огонь — Твоя красота не вечна. И терпение Шиннока тоже. Рано или поздно ты будешь должен отплатить за всё добро, которое тебе сделали, особенно твой отец. И ты заплатишь. Тысячекратно. Ты сам придёшь ко мне на коленях, когда поймёшь, что другого выхода нет. Он ушёл, и Фуджин остался один в галерее, трясясь мелкой дрожью, обхватив себя руками, пытаясь согреться, но холод был внутри, а не снаружи. Позже, когда стемнело — насколько вообще темнело в этом измерении, багровый свет просто становился чуть темнее, переходя в цвет запёкшейся крови, но никогда не исчезал полностью, — Фуджин, наконец, смог вернуться в свою другую каморку. Он прополз на четвереньках последние десять метров, потому что ноги отказывались держать его, подкашивались в коленях, и он падал снова и снова, сдирая кожу на ладонях. В каморке было пусто, сыро и холодно. Ни еды, ни воды. Только солома — колючая, пахнущая мышами и плесенью, — и старое одеяло, пропахшее сыростью, такое тонкое, что сквозь него просвечивал багровый свет. Фуджин лёг, свернулся клубком, прижимая колени к груди, пряча лицо в сгибе локтя, и его тело содрогнулось от беззвучных рыданий — таких глубоких, что они сотрясали всё его существо, от макушки до пят. — Рейдан... — мысленно позвал он. — Рейдан, мне страшно. Я не знаю, что делать. Я не знаю, сколько ещё смогу. Куан-Чи... он смотрит на меня так, что мне хочется содрать с себя кожу, вырвать свои глаза, лишь бы не видеть этого взгляда. А отец... отец меня ненавидит еще сильнее с каждым днем. Он всегда ненавидел. С первого дня моего рождения, с первой минуты, когда я открыл глаза и заплакал. Только ты... только ты меня любил. Только ты видел во мне что-то, кроме грязи и слабости. И я не знаю, вернёшься ли ты. Но если не вернёшься, я... я не знаю, что со мной станет. Я не выдержу, Рейдан. Я не выдержу без тебя. Фуджин закрыл глаза и позволил воспоминаниям унести его прочь от этого места — туда, где было тепло, где был Рейдан, где было голубое небо, которого он никогда не видел, но о котором так много читал в книгах.

***

Пятьсот лет назад (это если считать по человеческим меркам — для богов эти годы проходили быстрее и незаметнее). Небесный замок Шиннока, детская комната, которая некогда была комнатой покойной матери Рейдана и Фуджина (та самая, которую потом у него отобрали, когда он перестал быть «милым ребёнком» и стал «бесполезным обузой»). Фуджин был маленьким — таким маленьким, что едва доставал до колена Рейдану, когда брат стоял прямо. Его сделанные для красоты и символизма ветра из пуха крылья, которых у него уже давно не было — Шиннок отрезал и сжег их, когда Фуджину исполнилось сто лет, в наказание за то, что он осмелился летать без разрешения, — тогда были мягкими, пушистыми комочками за спиной, похожими на крылья бабочки. Они трепетали, когда он волновался, и Фуджин волновался постоянно — потому что в замке всегда было страшно, потому что каждый шорох мог означать опасность, потому что каждый день мог стать последним. Эти крылья успела сделать мама Фуджина за несколько часов до своей смерти, пришив к одежде Фуджина, надеясь подарить их Фуджину, но это сделал Рейдан. В тот день еще маленький Фуджин сидел на полу и плакал. Один из жестоких слуг в замке только что ударил его за то, что Фуджин пролил чернила на свиток с заклинанием — удар был таким сильным, что маленький бог отлетел к стене и ударился затылком. На его щеке алел след от пощёчины — яркий, как клеймо, и он никак не мог успокоиться, потому что было больно и обидно, и он не понимал, что сделал не так. В комнате было темно — свеча погасла, когда он упал, — и только багровый свет из-за решётчатого окна освещал его маленькую фигурку, съёжившуюся на холодном каменном полу. — Ветерок... — раздался знакомый голос; такой тёплый, как летний дождь, как гром вдалеке, как обещание безопасности. Фуджин поднял заплаканное лицо. В дверях стоял Рейдан — уже тогда высокий, с сияющими синими глазами, в плаще, расшитом золотыми молниями, которые слабо светились в темноте. Он был подростком по божественным меркам — ему было всего несколько тысяч лет, — но для Фуджина он был взрослым. Он был всем. Он был небом, которого Фуджин никогда не видел. Он был свободой, о которой Фуджин только мечтал. Он был домом в этом аду. — Рейдан... — всхлипнул Фуджин и протянул к нему маленькие ручонки, покрытые синяками и ссадинами. Бог грома пересёк комнату в два шага и опустился на колени перед братом. Он осторожно взял его лицо в свои большие, тёплые ладони, осмотрел синяк, и его синие глаза потемнели, стали цвета грозового неба перед бурей — тёмно-синими, почти чёрными, с крошечными молниями, танцующими в зрачках. — Кто это слелал? — спросил он, и в его тихом голосе чувствовалась сдерживаемая ярость — ярость, которая могла испепелить целый мир. — Это... — шмыгал носом и продолжал плакать Фуджин — Страшный человек... Я не хотел... Я случайно пролил... чернила. — Старый писарь? — уточнил Рейдан, догадавшись, что сегодня на Фуджина поднял руку дружок некроманта, писарь-слуга, единственная грамотная тварь во всем замке из низших слоев. Фуджин кивнул, шмыгая носом, и по его щеке скатилась ещё одна слеза. Рейдан выпрямился. На его лице появилось выражение, которое Фуджин потом научился узнавать — выражение перед бурей. Спокойное, холодное, опасное. Выражение человека, который принял решение и не отступит. — Подожди здесь, ветерок. Я скоро вернусь. Не бойся. Я рядом. Рейдан вышел. Что произошло дальше, Фуджин не видел — он остался один в темноте, прижимая к груди плюшевого дракона, которого Рейдан подарил ему на день рождения, — но слышал. Сначала крики писаря и даже Куан-Чи (видимо, Рейдан застал их вместе, когда те могли обсуждать Фуджина) — удивлённые, высокие, похожие на крик раненой птицы. Затем испуганные, с нотками мольбы. Затем звук удара грома — такой громкий, что стены задрожали, а с потолка посыпалась штукатурка, и маленький Фуджин зажмурился и закрыл уши руками. Затем тишина. Когда Рейдан вернулся, на его костяшках была кровь — чужая, тёмная, почти чёрная, с зелёным оттенком. Но лицо было спокойным — спокойным, как после хорошей работы. — Он больше не тронет тебя... — сказал Рейдан, снова садясь на корточки перед Фуджином. — По крайней мере, пока я рядом. Пока я жив. — А ты всегда будешь рядом? — спросил маленький Фуджин, и в его голосе было столько надежды, что у Рейдана сжалось сердце. Рейдан улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которую он дарил только Фуджину, той улыбкой, которая была как солнце после грозы: — Всегда, ветерок. Обещаю. Я буду рядом всегда. Пока мы оба живы. И даже после. Маленький Фуджин бросился ему на шею, и Рейдан обнял его — крепко, как будто хотел защитить от всего мира, от всей боли, от всей тьмы, которая окружала их. После этого было много таких моментов. Рейдан защищал своего любимого младшего брата от гнева Шиннока, когда Фуджин случайно разбил вазу — ценную, древнюю вазу, которую Старший Бог привёз из завоёванного мира. Рейдан заслонял его своим телом, когда Куан-Чи хотел его отшлёпать за неуважение — за то, что Фуджин не поклонился достаточно низко. Рейдан учил его читать и писать, тайком принося книги из Земного Царства, потому что Шиннок запрещал обучение, считая, что слабым богам знания ни к чему. — Зачем тебе это, ветерок? — говорил Рейдан, сидя с ним поздно ночью, когда весь замок спал и только ветер выл за стенами; а комнате горела только одна свеча — ворованная с кухни, — и её свет отбрасывал на стены танцующие тени. — Зачем тебе учиться сражаться, если я всегда буду рядом? — Потому что однажды я хочу быть таким же сильным, как ты, Рейдан. — отвечал Фуджин, сжимая в руках тренировочный меч — деревянный, вырезанный Рейданом собственноручно, с такой тщательностью, что на рукояти были вырезаны цветы и маленькие драконы. — Потому что однажды я хочу защищать тебя так же, как ты защищаешь меня. Потому что я не хочу быть обузой. Я хочу быть полезным. Рейдан тогда рассмеялся — мягко, без насмешки — и потрепал его по серебристо-белым волосам: — Ты уже защищаешь меня, ветерок. Просто тем, что ты есть. Просто тем, что ты мой брат. Просто тем, что ты веришь в меня. А потом, за несколько дней до ухода Рейдана на Совет Старших Богов, на крыше замка — единственном месте, где Фуджин мог чувствовать настоящий ветер, не искусственный, созданный магией, а живой, свободный, пахнущий дальними мирами, — Рейдан сказал ему то, что Фуджин запомнил на всю жизнь. — Я хочу забрать тебя отсюда, Фуджин... — сказал он, глядя на багровые небеса, в которых никогда не было звёзд. — В Земное Царство. Там нет Шиннока. Нет Куан-Чи. Только мы, и храм, и свобода. Там есть небо - настоящее, голубое. И солнце, которое греет. И трава, которая пахнет. И люди, которые улыбаются. Ты даже не представляешь, как это - смотреть на голубое небо, ветерок. Это как... как первый вдох после долгого удушья. Фуджин посмотрел на брата. В его глазах блестели слёзы — слёзы надежды, слёзы страха, слёзы любви. — Ты правда сможешь это сделать? — спросил он, и его голос дрожал. — Правда можешь вытащить меня отсюда? Правда можешь сделать меня свободным? — Я сделаю всё, что угодно, чтобы защитить тебя. — ответил Рейдан, и в его голосе была клятва. — Я сверну горы, если понадобится. Я сражусь с самим Шинноком. Я клянусь памятью матери. Клянусь своей силой. Клянусь тем небом, которое мы когда-нибудь увидим вместе. Я вытащу тебя из этого ада, ветерок. Я не позволю им сломать тебя. Ты заслуживаешь большего, чем эта тюрьма. Ты заслуживаешь жизни. — Я верю тебе. — прошептал Фуджин. — Я всегда верил. Ты - моя надежда, Рейдан. Ты - моё всё. Они смотрели на багровые небеса, и Фуджин впервые за долгое время почувствовал нечто похожее на надежду — хрупкую, как крыло бабочки, но живую.

***

Фуджин открыл глаза. Он снова был в темной каморке. Солома колола щёку — острая, сухая, как тысячи маленьких игл. Каморка была холодной — такой холодной, что его дыхание превращалось в пар, а пальцы немели. И голод вернулся с новой силой — он был острым, как нож, вонзившийся в живот, и тупым, как молот, бьющий по позвоночнику. — Я больше не могу... — подумал Фуджин. — Я должен найти еду. Хотя бы что-нибудь. Хотя бы корку хлеба. Хотя бы огрызок яблока. Даже если это будет кусок хлеба, валяющийся на полу. Даже если это будут объедки из мусорного ведра. Я не могу больше. Мой желудок сжирает сам себя. Я чувствую, как мои внутренности перевариваются. Он знал, что это рискованно. Выход из каморки после отбоя без разрешения карался плетьми — десять ударов за первый раз, двадцать за второй, смерть за третий. Но если он не поест, то просто умрёт от голода — умрёт медленно, мучительно, сжигаемый изнутри собственным телом, — а Шиннок вряд ли будет горевать. — Он даже не заметит... — горько подумал Фуджин. — Или заметит и скажет: «Наконец-то избавились от мусора. Одна проблема меньше». И прикажет выбросить моё тело в ров, как дохлую собаку»... Фуджин осторожно приоткрыл дверь — старая, рассохшаяся дверь заскрипела, и этот скрип показался ему оглушительным, как выстрел. Он замер, прислушиваясь. Коридор был пуст. Свечи на стенах догорали, отбрасывая длинные, пляшущие тени, похожие на тянущиеся руки. Где-то далеко раздавались шаги стражи — тяжелые, размеренные, — но они были далеко, в другой части замка. Он выскользнул из каморки и на цыпочках направился в сторону кухни. Но кухня была слишком близко к покоям Шиннока, и охрана там стояла постоянно — он слышал их грубые голоса, лязг оружия, звон кружек. Поэтому Фуджин пошёл другим путём — через северную башню, по винтовой лестнице, ступени которой были стёрты до блеска тысячами ног, в заброшенное крыло, где когда-то был зимний сад. Сад. Фуджин вспомнил о нём внезапно, как вспышку света в кромешной тьме. Эта мысль была как глоток свежего воздуха после долгого удушья. Когда-то, когда мать была ещё жива — пусть Фуджин её и не помнил, пусть его воспоминания о ней были лишь смутными образами тепла и света, — в замке был прекрасный сад с фруктовыми деревьями, по которому она гуляла, и слуги шептались, что даже камни там цвели. После её смерти сад запустел, никто за ним не ухаживал, но деревья остались и даже не погибали, невзирая на то, что никто о них не заботился и даже плоды не собирал (возможно, что деревья презирали Шиннока и его союзников, как это делала мама Рейдана и Фуджина). И на некоторых из этих деревьях до сих пор росли яблоки — дикие, кислые, с коричневыми пятнышками, но съедобные. Если Фуджину повезёт, он сможет сорвать хотя бы одно. Пусть и маленькое яблоко, но даже это может помочь утолить уже почти месячный голод — пусть боги могут выжить без еды, но молодые боги и вынужденные много работать истощались быстро, и за неимением истинной природы можно было восстановить силы с помощью обычного приема пищи. Фуджин добрался до сада через чёрный ход, который не запирался уже несколько столетий — замок проржавел, петли заросли паутиной. Он толкнул дверь, и она открылась с душераздирающим скрипом, похожим на стон умирающего. Луна — если багровый диск над головой можно было назвать луной — освещала запущенную территорию. Деревья стояли кривые, заросшие сорняками, их ветви были покрыты мхом и лишайником. Земля была усыпана гнилыми листьями и увядшими цветами. Но на одном из деревьев, самом дальнем, в самом углу сада, Фуджин увидел яблоки. Три штуки. Маленькие, зелёные, с коричневыми пятнышками, покрытые пылью, но это была еда. Это была жизнь. Фуджин почти бегом пересек траву — ноги путались в высокой, пожухлой траве, которая цеплялась за лодыжки, как руки мертвецов, — встал на цыпочки, дрожа от слабости и холода, и потянулся к самому низкому яблоку. — Ай-яй-яй... — раздался голос прямо над ухом: тихий, масляный, как голос змеи. — Кого я вижу. Маленький божок решил заняться садоводством? Может быть, он хочет вырастить свой собственный райский сад? Рука, схватившая Фуджина за запястье, была холодной и цепкой, как клещи — настолько холодной, что казалось, она высасывает тепло из его крови. Её обладатель резко развернул Фуджина и толкнул спиной на траву, нависнув сверху. Куан-Чи. Некромант улыбался — широко, демонстрируя ровные белые зубы, которые в темноте казались фарфоровыми (несмотря на свой болезненно-мертвый вид Куан-Чи заботился о своем внешнем виде и гигиене). В темноте его глаза теперь светились зелёным, как у кошки, и в них горел тот самый огонь — огонь голода, огонь предвкушения. — Отпусти меня! — закричал Фуджин, дёргаясь, пытаясь вырваться, но Куан-Чи был сильнее, намного сильнее. Он прижал его к земле, удерживая обе руки над головой одной рукой, а второй начал медленно гладить его лицо, проводя пальцами по щеке, по губам, по подбородку, по шее. — Ты что же, голоден, малыш? — пропел некромант. — Хочешь яблочко? Я могу дать тебе яблоко. А могу дать целую корзину. Могу накормить тебя так, что ты забудешь о голоде навсегда. Только скажи «да». Всего одно маленькое слово. — Я не хочу ничего от тебя, Куан-Чи! — выкрикнул Фуджин, дёргаясь, но его тело было слабым, слишком слабым после дней голода. — О, но ты возьмёшь... — прошептал Куан-Чи, наклоняясь так, что их носы почти соприкоснулись; Фуджин чувствовал его дыхание, а именно холодное, с запахом тления, как от старого склепа, как от могилы, которая открылась сама собой. — Ты возьмёшь, и ты будешь благодарен. Видишь ли, Фуджин, у меня есть... небольшая слабость. К красивым молодым богам с невинными глазами. И ты - воплощение этой слабости. Он провёл пальцем по губам Фуджина — медленно, почти нежно. — Ты даже не представляешь, как ты прекрасен. Даже в этих лохмотьях, с этим испуганным взглядом... ты словно оленёнок, попавший в ловушку волка. Я бы с удовольствием... — он сделал паузу, — ...приручил тебя. Сделал бы тебя своим. Навсегда. — Пошёл вон! — прошипел Фуджин, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала злость: слабая, но живая. Куан-Чи засмеялся — тихо, зловеще, с наслаждением: — Надо же... какой темперамент! Мне это нравится. Сдаёшься быстро - неинтересно. А борьба, сопротивление, слёзы... это придаёт вкус. Как специи к пресному блюду. Как соль к пресной пище. Он отпустил руки Фуджина и сел на него сверху, придавив бёдра своим телом. Фуджин попытался сбросить его, но некромант был тяжёлым — не физически, а магически. Казалось, на него давила целая гора, весь вес этого проклятого замка, вся тяжесть этого проклятого мира. — Послушай меня, ветерок... — голос Куан-Чи стал серьёзным, почти деловым, как у торговца, предлагающего сделку. — Я сделаю тебе предложение, от которого тебе не стоит отказываться... потому что только такому, как ты я могу сделать столь щедрое предложение, которое даже поможет тебе подняться по статусу. Ты приходишь ко мне в комнату каждую ночь. Ты делаешь то, что я скажу. Ты меня ублажаешь. А я кормлю тебя, защищаю от Шиннока и никому не рассказываю о нашем маленьком секрете. Идёт? Просто подумай. Вместо того чтобы голодать, отмывать по несколько часов полы и замерзать здесь, ты будешь есть горячую пищу, спать на мягкой постели, чувствовать тепло. — Нет! — ответил Фуджин, не колеблясь. — О, не торопись с ответом... подумай... — некромант достал из кармана тот самый вибратор и включил его; гул нарушил тишину сада, спугнув каких-то ночных птиц, которые с криком взмыли в небо. — Давай я тебя познакомлю с настоящим возбуждением. Это может быть приятно. Я умею быть нежным. Ты даже представить не можешь, какие ощущения может подарить взрослое тело. Ты ведь ещё ни разу... — он прижал вибратор к животу Фуджина, и тот дёрнулся, как от удара током, — ...не испытывал этого, верно? Ты даже не знаешь, что теряешь. Фуджин зажмурился. Вибрация проходила сквозь лохмотья, заставляя мышцы живота непроизвольно сокращаться. Это было странное ощущение — не совсем неприятное, но пугающее, чужеродное, как будто чужой разум пытался проникнуть в его тело. — Твоё тело знает, чего хочет, даже если ты этого не понимаешь... — прошептал Куан-Чи, водя вибратором ниже, к поясу штанов. — Посмотри, ты уже дрожишь. От предвкушения. Фуджин открыл глаза. Он действительно дрожал. Но не от удовольствия — а от страха. От унижения. От отвращения к самому себе, к этому месту, к этому моменту. — Прекрати... — сказал он, и его голос сорвался на скулёж, на жалобный плач — Прошу... — А хочешь, я покажу тебе, что будет, если ты согласишься добровольно? — Куан-Чи выключил вибратор, но не убрал; вместо этого он спустился ниже, к паху Фуджина, и надавил на ткань штанов. — Мы можем начать прямо здесь, под деревьями... пока Шиннок занят, и нас никто не видит. Я покажу тебе, как это - быть желанным. Как это - когда тебя хотят. Он вдруг замер, прищурился, и его улыбка стала шире — торжествующей, злой. — О, я чувствую... — он надавил сильнее, и Фуджин в ужасе осознал, что его тело... отреагировало; слабо, едва заметно, но у некроманта было чуткое колдовское восприятие. — Ты возбудился. Совсем чуть-чуть, но это начало. Видишь? Твоя плоть умнее тебя. Она знает, что ей нужно. Она знает, что без меня ты умрёшь. — Нет! — Фуджин изо всех сил оттолкнул Куан-Чи, но тот даже не шелохнулся. — Тише, тише, малыш... — некромант провёл пальцами по штанам Фуджина, и тот замер, когда рука Куан-Чи коснулась влажного пятна. — О, да ты ещё и описа́лся от страха. Или это же ты впервые кончил от возбуждения? Трудно сказать. В любом случае, это восхитительно. Твоя моча пахнет... невинностью. Он поднёс пальцы к носу, принюхался, и его глаза загорелись по-настоящему хищным огнём, а сам Куан-Чи утробно вдохнул и облизнулся так, что слюна каплями попала на Фуджина. — Такой молодой, такой свежий божок... Хочешь, я сделаю тебе невероятно приятно, Фуджин? Хочешь испытать то, о чём даже не подозреваешь? Я могу научить тебя получать удовольствие от своего тела. Могу показать, как стонать от ласки, как извиваться под руками, как умолять о большем. — Заткнись! — закричал Фуджин, извиваясь, пытаясь вырваться. — А потом, когда ты будешь готов... — некромант продолжил, не обращая внимания на сопротивление — ...ты опустишься на колени передо мной. Откроешь свой прекрасный ротик. И я покажу тебе, как благодарить за заботу. Ты сделаешь мне минет, Фуджин. Самый страстный минет в твоей жизни. И тебе даже понравится. Ты будешь просить добавки. Ведь моя сперма станет для тебя наркотиком... — НИ ЗА ЧТО! — Фуджин извернулся, вспомнив уроки Рейдана; те самые, из детства, когда брат учил его, что даже самый слабый может победить, если ударит в правильное место. Он резко дёрнул коленом вверх и изо всех сил попал Куан-Чи в пах. Некромант внезапно и неожиданно для себя охнул — негромко, сдавленно — и чуть ослабил хватку. Этого хватило. Фуджин выскользнул из-под него, откатился в сторону, больно ударившись о корень дерева, вскочил и побежал. — Ах ты маленький... — донеслось вслед, но Фуджин не оборачивался. Куан-Чи сделал несколько шагов, но не стал догонять Фуджина, удовлетворившись тем, что облизнул свои пальцы, на которых остались капли жидкости от Фуджина. Он бежал через сад, спотыкаясь о корни и камни, через чёрный ход, по винтовой лестнице, по коридорам, пока не влетел в свою каморку и не захлопнул дверь, прижавшись к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле — так сильно, что он чувствовал его вкус. Лёгкие горели, как после долгого бега. В ушах стучала кровь — гулко, тяжело, как похоронный марш. Фуджин сполз по двери на пол и разрыдался — громко, безнадёжно, в голос, выплакивая всё, что накопилось: страх, унижение, отчаяние, голод, холод, боль. — Рейдан... — мысль была как крик, как мольба, как последняя надежда утопающего. — Рейдан, где же ты? Мне страшно. Он хотел... он хотел меня... он сказал такие вещи... он прикасался ко мне... я не хочу этого. Я никогда этого не хотел. Пожалуйста, вернись. Вернись, пока не поздно. Пока я ещё помню, кто я. Пока я ещё не сломался. Он не оставит меня в покое. Я знаю это. Он будет приходить снова и снова. И однажды я не смогу убежать. Пожалуйста, Рейдан. Пожалуйста. Фуджин просидел так до рассвета, трясясь и обхватив себя руками, раскачиваясь вперёд-назад, как дитя. И когда первые лучи багрового света пробились в щель под дверью, Фуджин знал: его жизнь только начинала превращаться в ад. Но самое страшное было впереди. Он ещё не знал, что его судьба уже решена — решена без него, в разговорах, которые он не слышал, в сделках, которые заключались за его спиной.

***

Куан-Чи вошёл в покои Шиннока с видом оскорблённого достоинства — хотя на самом деле в его жёлтых глазах горело торжество. Он зажимал нос окровавленной тряпицей, но улыбка, та самая, которую он приберегал для особенных моментов, всё равно пробивалась сквозь морщины. — Господин. — произнёс он, низко кланяясь, но в голосе его не было и тени смирения. — Я должен доложить о возмутительном происшествии. Ваш младший сын, Фуджин, прошлой ночью покинул свою каморку после отбоя. Он проник в запретный сад. Он пытался украсть фрукты с ваших деревьев. Шиннок, сидевший в своём кресле из кости, не поднял глаз от фолианта. Его пальцы медленно переворачивали страницы из человеческой кожи, и единственным признаком того, что он слушал, было едва заметное движение брови. — Украсть? — переспросил он, и в его голосе не было ни удивления, ни гнева. Только холодное, всезнающее презрение. — Мой младший сын опустился до воровства? Интересно. — Не только, господин. — Куан-Чи сделал шаг вперёд, его тень скользнула по полу, как чёрная лужа. — Когда я обнаружил его и попытался привести в чувство, напомнить о долге и послушании, он... — некромант сделал паузу, театрально прижимая тряпицу к лицу, — ...он напал на меня. Ударил меня, господин. Сломал мне нос. Ваш сын поднял руку на Вашего верного слугу. Шиннок наконец поднял глаза. В них не было ничего — ни гнева, ни сочувствия, ни даже любопытства. Только та пустота, которая была страшнее любой эмоции. — Он ударил тебя? — спросил Старший Бог. — И ты пришёл жаловаться? Ты, некромант из Преисподней, чья магия пугает целые миры, не смог справиться с одним истощённым мальчишкой? Куан-Чи побледнел — насколько вообще мог побледнеть его серое лицо: — Он застал меня врасплох, господин. Я не ожидал от него такой... такой дерзости. Он всегда был покорным. Но там, в саду, в нём проснулось что-то звериное. — Звериное... — повторил Шиннок, и в его голосе появилась тень насмешки. — Или, может быть, ты, Куан-Чи, слишком увлёкся? Может быть, ты хотел не просто «привести его в чувство»? Некромант замер. На мгновение в его жёлтых глазах мелькнул страх — быстрый, как укус змеи, — но он тут же взял себя в руки: — Я действовал в Ваших интересах, господин. Я хотел лишь напомнить мальчику, кому он принадлежит. Но он сопротивлялся. Он - дикий, непокорный, неблагодарный. Его нужно сломать, пока он не стал опаснее. — Опаснее? — Шиннок откинулся на спинку трона, и костяные черепа на подлокотниках заскрежетали. — Фуджин опасен? Фуджин, который не может поднять ветер сильнее, чем младенец? Ты смешишь меня, Куан-Чи. — Не силой, господин... — некромант приблизился почти к самому трону. — Упрямством. Он может стать неуправляемым. А если Рейдан в самом деле вернётся и узнает, как мы с ним обращались... Шиннок замер. Имя старшего сына повисло в воздухе, как удар колокола. — Рейдан не вернётся, о чем я позаботился с большим усилием. — сказал он наконец, но в его голосе не было прежней уверенности. — А если и вернётся этот дерзкий мальчишка, то уже будет поздно. — Именно, господин... — Куан-Чи облизнул губы. — Поэтому нужно сломать Фуджина сейчас. Пока Рейдан далеко. И я знаю, как это сделать. Он наклонился к уху Шиннока и что-то прошептал — быстро, шипяще, с неприкрытой похотью в каждом слоге. Шиннок слушал. Его лицо не менялось — ни один мускул не дрогнул. Но когда Куан-Чи закончил, Старший Бог медленно покачал головой. — Нет... — сказал он. — Не сейчас. — Но, господин... — попытался настоять на своем Куан-Чи. — Я сказал... Нет! — Голос Шиннока стал тише, и от этого страшнее. — Я догадываюсь, что ты пытался сделать в саду, Куан-Чи. Не думай, что я слеп. Ты хотел воспользоваться моментом. Ты хотел прикоснуться к тому, что принадлежит мне. И не удивлюсь, что ты давно хочешь трахнуть Фуджина в своих покоях... Некромант отступил на шаг, его лицо исказилось: — Я... — Притихни. — Шиннок встал, и его тень накрыла Куан-Чи, как саван. — Фуджин - ещё не товар. Он, несмотря на ничтожность, сын Старшего Бога. И его девственность - это актив, который мы не будем обесценивать ради твоего мимолётного удовольствия. Если кто-нибудь захочет его нетронутым - он получит его нетронутым. Девственность истинная гораздо слаще и ценнее, а восстановленная будет чрезмерно заметной, и тогда мы ничего не получим по твоей глупости. А потому ты будешь держать свои руки при себе! Куан-Чи сжал челюсти так, что желваки заходили под серой кожей. — Как скажете, господин... — выдавил он, но в его глазах горело неутолённое желание. — Однако наказать его нужно... — продолжил Шиннок, прохаживаясь по комнате. — Не столько за воровство - за это я даже похвалил бы его, если бы он не попался. А за то, что он поднял руку на моего слугу, пусть и столь похотливого. За то, что он осмелился сопротивляться. Он остановился у окна, за которым клубилась багровая тьма. — Цепь... — сказал он. — Два дня на цепи в его каморке. Без еды. Без воды. Пусть почувствует, что значит быть беспомощным. Пусть вспомнит, кто он и кому принадлежит. — А если он не сломается? — спросил Куан-Чи, и в его голосе снова появилась вкрадчивость. — Сломается... — Шиннок усмехнулся. — Все ломаются. Вопрос времени. И в отличие от Рейдана Фуджин более эмоциональный. Каморка встретила Фуджина привычным холодом и запахом плесени. Но на этот раз в воздухе висело что-то ещё — напряжение, предчувствие беды, которое сжало его внутренности, как стальная пружина. Он только успел перевести дух после произошедшего в саду, как дверь распахнулась — не от удара, а от магии, которая разнесла старые доски в щепки. На пороге стоял Шиннок. За его спиной — Куан-Чи с перевязанным носом. — Отец... — начал Фуджин, отступая к стене. — Молчать! — бросил Шиннок, и его голос был как пощёчина. — Ты думал, что я не узнаю? Думал, что Куан-Чи промолчит? Ты ослушался меня, Фуджин. Ты покинул свою комнату. Ты пытался украсть то, что принадлежит мне. А когда тебя поймали - ты напал на моего слугу. — Он пытался... — Фуджин судорожно сглотнул. — Он хотел... — Он хотел привести тебя в чувство... — перебил Шиннок. — А ты ответил грубостью. Ты поднял руку на того, кто тебя старше и сильнее. За это ты будешь наказан. Старший Бог щёлкнул пальцами, и из воздуха материализовалась цепь — чёрная, с рунами, которые пульсировали алым светом. Она змеёй обвилась вокруг шеи Фуджина, затем вокруг талии, затем приковала его к кольцу в стене — старому, проржавевшему, но прочному. — Два дня... — сказал Шиннок. — Два дня на цепи. Без еды. Без воды. Может быть, это научит тебя уважать волю отца. И думать дважды, прежде чем поднимать руку на тех, кто выше тебя. — Отец, пожалуйста... — Фуджин дёрнулся, но цепь натянулась, и холодный металл впился в шею. — Я не хотел... Я просто хотел есть... Я уже почти умираю от голода... — Ты будешь молить о смерти от жажды... — равнодушно ответил Шиннок. — Но смерть не придёт. Ты нужен мне живым. Пока. Он развернулся и вышел, даже не взглянув на сына. Куан-Чи задержался. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и его глаза скользили по телу Фуджина — по тому, как цепь обвивала тонкую шею, как лохмотья сползали с плеча, как длинные серебристые волосы рассыпались по грязному полу. — Жаль, что твой отец такой принципиальный. — сказал он, и в его голосе звучало неприкрытое разочарование. — Я предлагал ему другое наказание. Более... увлекательное. Более эффективное. Но он сказал, что пока рано. Некромант приблизился — медленно, как паук к мухе, запутавшейся в паутине. Он протянул руку и провёл пальцем по щеке Фуджина, оставляя за собой дорожку холода. — Слушай меня, ветерок... — прошептал он. — Всё ещё можно исправить. Скажи «да», и я хотя бы принесу тебе еду прямо сейчас. Горячую, вкусную. Я сниму эту цепь. Я отведу тебя в свою комнату, где тепло, где мягко, где пахнет благовониями и вином. И мы проведём время так, что ты забудешь обо всех своих проблемах. Обещаю тебе защиту и доказательство твоему отцу, что мой метод твоего воспитания, сделает из тебя не ничтожество, а восхищение. Фуджин отшатнулся, насколько позволяла цепь. — Не смей приближаться ко мне, Куан-Чи! — прошептал он. — Я буду нежен... — продолжил Куан-Чи, не обращая внимания на его слова. — Я буду ласковым. Ты даже не представляешь, как это может быть приятно, Фуджин. Твоё тело - молодое, здоровое - оно готово к этому. Оно само требует. Природа берёт своё. Ты не должен стыдиться своих желаний. Ты уже это доказал в саду. Но это только начало... В моих покоях я нежно тебя помою... уложу... возбужу до такого состояния, что ты сам захочешь, чтобы я вошёл в тебя. Он наклонился так, что его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Фуджина. Дыхание некроманта пахло гнилью и сладостью. — Я сделаю так, что тебе понравится... — прошептал он. — Я знаю, как обращаться с такими, как ты. Я знаю, где прикоснуться, чтобы ты застонал. Я знаю, что сказать, чтобы ты забыл о страхе. А потом, когда ты расслабишься, когда ты сам начнёшь просить... я покажу тебе, как это бывает, когда двое становятся одним. И тебе это понравится, Фуджин. Клянусь. Фуджин зажмурился. Слёзы снова текли по его щекам. — Я лучше умру от голода, чем от позора. — прошептал он. — Я лучше сдохну здесь, на цепи, чем лягу под тебя. Куан-Чи вздохнул — как учитель, у которого нерадивый ученик. — Глупый мальчик... — сказал он, выпрямляясь. — Ты думаешь, что у тебя есть выбор? Ты думаешь, что твой отказ что-то значит? Ты - никто. Ты простая вещь. Вещь, которую можно использовать. И рано или поздно ты поймёшь, что моё предложение - не худший вариант. Он вновь достал из кармана плаща чёрный вибратор — тот самый — и повертел его в пальцах. — Шиннок запретил мне прикасаться к тебе. — сказал он. — Пока. Но терпение - это добродетель, Фуджин. Я умею ждать. А когда Шиннок отдаст тебя кому-нибудь еще, кто заплатит за твою невинно-девственность, я попрошу у него разрешения на маленький... бонус. И он не откажет. Уж поверь мне, у меня есть на него влияние. Он убрал вибратор обратно: — Так что думай, Фуджин. Два дня на цепи - это не так много. Но когда выйдешь, мир не станет добрее. И я буду ждать. Он улыбнулся — своей масляной, хищной улыбкой — и вышел. Дверь захлопнулась. Фуджин остался один в темноте, прикованный к стене, дрожащий, голодный, напуганный. Цепь была холодной. И тяжёлой. И обещала долгие часы боли и одиночества. — Рейдан... — мысленно позвал он. — Рейдан, не оставляй меня. Я боюсь. Я не знаю, что они сделают со мной. Куан-Чи... он хочет меня. Он не оставит меня в покое. Пожалуйста, вернись. Пожалуйста... Но ответом была тишина. Только звон цепи, когда он дёргался, пытаясь найти удобное положение, и далёкий, насмешливый шёпот ветра за стенами. Фуджин не слышал разговора, который вовсю шел у Шиннока. Он сидел в своей каморке — холодной, тёмной, воняющей мочой и плесенью, — обессиленный после двух дней голода, и не знал, что в это время в личных покоях Шиннока происходило нечто, что определит его судьбу на многие века вперёд. Его веки слипались, губы потрескались и кровоточили, а живот урчал так громко, что, казалось, этот звук слышат даже стражники в дальних коридорах. Он не знал, что за толстыми каменными стенами, украшенными барельефами побед, два самых могущественных существа во всех мирах торговались за его тело, его душу, его свободу. Покои Шиннока были залиты зелёным светом от кристаллов, растущих прямо из стен, — странных пульсирующих образований, которые, казалось, дышали в такт сердцу Старшего Бога. Эти кристаллы были не простыми минералами — они были живыми, и каждый из них содержал в себе душу поверженного врага, заточённую на вечные муки. Иногда в их глубине можно было увидеть смутные очертания лиц — искажённых, кричащих, умоляющих. В центре комнаты, на постаменте из чёрного обсидиана — такого чёрного, что он поглощал свет, — лежал артефакт: зеркало в массивной раме из костей, скреплённых серебряными нитями, которые пульсировали слабым, болезненным светом. Рама была сделана из позвонков дракона, а в углах её украшали черепа неизвестных существ с длинными, изогнутыми рогами. Говорили, что это зеркало было создано из осколка самой Пустоты — той самой Пустоты, из которой возник Хаос, и что смотреть в него слишком долго могут только бессмертные, да и то не все. Поверхность зеркала была тёмной, как беззвёздная ночь — такой тёмной, что, казалось, она засасывает взгляд, не отпуская его, — но стоило Шинноку поднести руку, как она засветилась алым, и в её глубине, как в колодце, появилось изображение. Колдун Внешнего Мира Шан Цзунг сидел в своём дворце во Внешнем Мире — тронном зале, стены которого были украшены черепами его поверженных врагов, аккуратно выстроенными в пирамиды по углам. Пол был выложен из костей — тысяч и тысяч костей, принадлежавших существам из сотен различных миров. Воздух здесь был тяжёлым от магии — тёмной, древней, голодной. Шан Цзунг восседал на троне, вырезанном из цельного куска чёрного дерева, инкрустированного рубинами, которые горели, как глаза демонов. На нём был чёрный шёлковый халат, расшитый золотыми драконами — каждый дракон был вышит нитью из расплавленного золота, и казалось, что они движутся, когда Шан Цзунг поворачивался. На его пальцах сверкали перстни с рубинами, величиной с куриное яйцо — в каждом рубине была заключена кровь побеждённого бога. Его длинные чёрные волосы были распущены и струились по плечам, как водопад тьмы, а зелёные глаза горели магическим огнём — холодным, пронзительным, не предвещающим ничего хорошего. Его лицо было красивым — той опасной, пугающей красотой, которая притягивает и отталкивает одновременно, как пламя, в которое хочется смотреть, даже зная, что оно обожжёт. Рядом с ним стоял Шао Кан — огромный и молчаливый, как скала, как воплощение грубой силы. Его руки, покрытые шрамами, сжимали булаву, которая, казалось, весила больше, чем десять человек. Его лицо было грубым, с тяжёлой челюстью и маленькими, злыми глазами, которые не выражали ничего, кроме жажды разрушения. — Лорд Шиннок... — голос Шан Цзунга был спокоен, неестественно спокоен для того, кто собирается начать войну с самими Старшими Богами, но в нём чувствовалось напряжение, как в натянутой тетиве, готовой сорваться в любой момент. — Я получил твоё сообщение. Ты говоришь, пришло время? Время нанести удар? — Пришло, Шан Цзунг. — ответил Шиннок, скрестив руки на груди. Его глаза резко раскрылись: всего на мгновение, но даже этого было достаточно, чтобы воздух в комнате сгустился, а кристаллы на стенах замерцали тревожно. — Старшие Боги ослабли. Их совет погряз в спорах и интригах. Они тратят больше времени на борьбу друг с другом, чем на защиту своих владений. Рейдан, мой безолаберный сын, сейчас в Земном Царстве... я получил подтверждение. Но он один, и он не знает о нашем заговоре. Если мы ударим сейчас, если не будем медлить ни дня, ни часа, они не успеют среагировать. Их барьеры падут, как карточные домики. — А что я получу взамен? — Шан Цзунг прищурился, и его зелёные глаза стали похожи на змеиные: узкие, хитрые, расчётливые. — Мои армии не пойдут в бой просто так. Мои солдаты не будут умирать за твои амбиции. Я хочу долю власти. Не меньше трети Земного Царства. И право на беспрепятственный захват душ и людей для моих экспериментов. А также - твою личную клятву, скреплённую кровью, что ты не предашь меня. Что ты не повернёшь свой меч против меня, когда Старшие Боги падут. — Ты получишь все, что просишь. — кивнул Шиннок, и его голос был ровным, как поверхность мёртвого озера. — Но только если мы победим, и я займу сразу все троны Старших Богов. А для победы нужен план. Я предлагаю ударить с двух сторон: ты со своей армией с востока, я с запада. Когда Старшие Боги бросят все силы на защиту одной границы, мы ударим в центр, в самое сердце, и уничтожим их Совет. Без Совета они никто. Просто старые, уставшие твари, которые давно забыли, что такое настоящая битва. — А что насчёт Рейдана? — Шан Цзунг усмехнулся, и в его усмешке было что-то змеиное. — Он не из тех, кто сидит сложа руки, пока горит его дом. Твой сын, по доносам моих шпионов, самый сильный из нас. Он один может переломить ход битвы. Что ты собираешься делать с ним? — Рейданом займусь я сам лично. — мрачно сказал Шиннок, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на уважение — смешанное с ненавистью. — У меня есть на него управа. Его слабость - это его сердце. В этот момент взгляд Шан Цзунга скользнул в сторону — небрежно, как будто случайно — и остановился на портрете, висящем на стене покоев Шиннока. Фуджин не знал об этом портрете — он был написан, когда Фуджину было всего несколько тысяч лет, в ту короткую пору, когда Шиннок держал при себе художника, который посчитал Фуджина «милым» и «красивым». На портрете был изображён юный бог ветра, смеющийся — по-настоящему смеющийся, с запрокинутой головой и раскинутыми в стороны руками. Его серебристые волосы развевались на невидимом ветру, а серые глаза светились жизнью и надеждой — той надеждой, которую Шиннок потом выжег из него. Портрет был единственным напоминанием о том, каким Фуджин был когда-то — до того, как Шиннок сломал его, до того, как Куан-Чи начал свои грязные игры, до того, как Рейдан ушёл. — А кто это прекрасное создание на портрете? — спросил Шан Цзунг, указывая на портрет длинным бледным пальцем, на котором сверкал рубин; в его голосе появилась нотка интереса, а именно живая, почти человеческая, и его зелёные глаза загорелись ярче. — Я вижу твоих сыновей. Рейдана я знаю - высокомерный, сильный, с этими его молниями. А этот... с серебристо-белыми длинными волосами... кто он? Почему я никогда не видел его на приёмах? Почему ты прячешь его от меня столь прекрасное создание? Шиннок проследил за его взглядом и усмехнулся — криво, безрадостно, с оттенком презрения: — Мой младший сын. Фуджин. Божок ветра. Бесполезный, слабый, ни на что не годный. Даже ветер поднять не может как следует. — Фуджин... — Шан Цзунг произнёс имя медленно, словно пробуя его на вкус, перекатывая на языке, как драгоценный камень. — Красивое имя. И лицо... очень красивое. Такие черты, такие глаза... Это произведение искусства, Шиннок. Он, что, прячется от меня? Боится? Я не видел его на приёмах. Ни разу за всё время нашего союза. — Он не присутствует на приёмах... — равнодушно ответил Шиннок. — Он... недостаточно хорош для этого. Он даже не может поднять ветер сильнее, чем младенец. Его место - в моей тени. Там, где никто не видит его позора. — Недостаточно хорош? — Шан Цзунг рассмеялся, и его смех был похож на звон разбитого стекла: красивый, но пугающий. — Шиннок, ты слеп. Это сокровище. Посмотри на эти глаза, на эти волосы... Это не бог ветра. Это произведение искусства. И если он тебе не нужен... — Он сделал паузу, и его глаза загорелись зелёным огнём, ярче, чем когда-либо, ярче, чем кристаллы на стенах, ярче, чем рубины на его пальцах. — ...отдай его мне. Куан-Чи, стоявший за спиной Шиннока, издал тихий, сдавленный смешок — смешок, который он тут же прикрыл рукой, но Шиннок уже услышал. — Я говорил Вам, господин... — прошептал некромант, и в его голосе звучало плохо скрываемое торжество. — Фуджин - это сокровище. Его можно использовать. И как приманку для Рейдана, и как... развлечение для союзников. Или как подарок для тех, чья лояльность нам нужна. Шиннок задумался на секунду. В его глазах не было ни капли отцовской любви — только холодный, ледяной расчёт, как у торговца, оценивающего товар на рынке. Он смотрел на портрет сына так, как смотрит на мебель, которую можно продать. — Хорошо... — сказал он наконец, и его голос был таким же равнодушным, как если бы он соглашался отдать старую одежду. — Когда мы победим, Фуджин будет твоим. Ты сможешь делать с ним что захочешь. Хочешь - сделаешь наложником... Хочешь - подаришь своим генералам; а хочешь - продашь на аукционе в Преисподней. Мне всё равно. Он - не моя забота. — При всем уважении, лорд Шиннок, но нет... — покачал головой Шан Цзунг, и его улыбка стала шире, обнажая идеально белые зубы; острые, как у хищника. — Я хочу его сейчас. Как залог. Как доказательство того, что ты не обманешь меня. Как символ нашего союза. Если он будет у меня, я буду сражаться за тебя до конца. Его красота будет вдохновлять моих воинов. А его присутствие... укрепит нашу дружбу. Шиннок помолчал. Куан-Чи смотрел на него с предвкушением, его жёлтые глаза горели, как угли, а длинные пальцы нервно перебирали края одежды. — Пусть так... — кивнул Шиннок. — После того, как мы закончим подготовку. Я пришлю его к тебе через несколько дней. Чистого, красивого, послушного. Как подарок, достойный императора. — Нетронутого? — Шан Цзунг удивлённо поднял бровь, и в его глазах вспыхнул интерес: живой, острый, как лезвие. — Он что, девственник? В его-то возрасте? Сколько ему уже? Несколько тысяч лет? — Абсолютный. — ответил Куан-Чи с усмешкой, облизывая губы. — Никогда не был с мужчиной или женщиной. Даже не целовался. Никто к нему не прикасался. Он чист, как первый снег. Как нетронутая земля. Шан Цзунг откинулся на спинку трона и медленно улыбнулся — широко, хищно, предвкушающе. В его улыбке было что-то от волка, нашедшего добычу, и от ребёнка, получившего долгожданный подарок. — Тогда это будет самый ценный подарок в моей коллекции... — сказал он, и его голос стал тихим, почти ласковым, таким ласковым, что Куан-Чи поёжился. — Жду с нетерпением. И пусть твои слуги не прикасаются к нему. Я хочу получить его в идеальном состоянии. И ради такого я сам прибуду в твой замок, чтобы лично оценить столь чудесное создание. Изображение в зеркале погасло, оставив после себя только тёмную, пустую поверхность, в которой отражались кристаллы на стенах — и в этом отражении, на мгновение, можно было увидеть лицо Фуджина, искажённое гримасой ужаса.

***

Два дня на цепи были адом. Настоящим, живым адом, который Фуджин чувствовал каждой клеткой своего измученного тела. Первый день он ещё держался — вспоминал Рейдана, их разговоры, их обещания, их мечты о голубом небе. Он шептал себе под нос отрывки из книг, которые Рейдан когда-то ему читал, — стихи о свободе, легенды о богах ветра, которые могли одним дуновением изменить судьбы миров, — пытаясь заглушить боль в животе, пытаясь забыть о холоде, который пробирал до костей. — Рейдан вернётся... — повторял он снова и снова, как мантру, как молитву, как заклинание. — Рейдан обещал. Рейдан всегда возвращается. Он вернётся за мной. Он заберёт меня отсюда. Мы увидим голубое небо. Мы будем свободны. Но голос внутри него, холодный и насмешливый — голос, который звучал подозрительно похоже на голос Куан-Чи, — шептал: «А если нет? Что, если он забыл тебя? Что, если ему всё равно? Что, если он рад, что избавился от тебя? Что, если ты ему не нужен?» К концу первого дня его начало трясти. Голод стал невыносимым — он ощущался не как пустота, а как огонь, пожирающий внутренности изнутри. Фуджин был вынужден пить собственную мочу — по-собачьи, припав к полу, — потому что жажда была ещё хуже голода. Вкус выделений был унизительно-отвратительным, но хотя бы так, пока его никто не видит, можно было утолить жажду. Его губы потрескались и кровоточили. Глаза ввалились и покраснели. Кожа стала серой и шелушащейся. Он не спал — проваливался в полузабытьё, где реальность смешивалась с кошмарами, и иногда не мог понять, где явь, а где сон. На второй день Куан-Чи вернулся. Он принёс поднос с едой — ароматный суп, свежий хлеб, запечённое мясо, виноград, сыр, мёд. Запах ударил Фуджину в нос, такой сильный, что у него закружилась голова, а желудок свело судорогой. Он застонал — громко, жалобно, не в силах сдержаться, — и инстинктивно потянулся к еде, но цепь натянулась и дёрнула его назад, заставив захрипеть и схватиться за горло. — Хочешь? — спросил Куан-Чи, садясь на корточки перед ним. Он отломил кусочек хлеба — белого, свежего, посыпанного кунжутом, — макнул в суп, и пар поднялся над кусочком, дразня Фуджина своим ароматом. Фуджин сглотнул. Слюна наполнила рот так быстро, что он чуть не поперхнулся. Он протянул шею — насколько позволяла цепь, — но Куан-Чи отдёрнул руку в последний момент, когда губы Фуджина уже почти коснулись хлеба. — Сначала скажи «да»... — прошептал некромант, и его голос был мягким, как шёлк, и холодным, как лёд. — Скажи, что ты будешь моим. Что будешь приходить ко мне каждую ночь. Что сделаешь всё, что я прикажу. Тогда ты получишь не только это - ты получишь всё. Тепло, защиту, еду, удовольствие. Шёлковые простыни. Горячие ванны. Ласку, от которой ты забудешь своё имя. — Я уже сказал... — голос Фуджина был хриплым, слабым, едва слышным. — Я лучше умру, чем лягу с тобой. Куан-Чи вновь вздохнул, как учитель, у которого нерадивый ученик. — Ну что за упрямый глупый мальчик. Ты думаешь, Рейдан вернётся? Ты думаешь, он спасёт тебя? — некромант усмехнулся, и в его улыбке было сочувствие: ложное, притворное, оскорбительное. — Рейдан не вернётся. Шиннок позаботился об этом. Старшие Боги дали ему такое задание, которое займёт десятилетия. А может быть, и столетия. К тому времени, как он вернётся, ты уже будешь... моим. Или, что ещё хуже... — его глаза загорелись зелёным, — ...ты будешь принадлежать Шан Цзунгу. А он не такой нежный, как я. Он ломает игрушки, которые ему надоедают. Фуджин зажмурился, пытаясь не слушать, пытаясь закрыть уши, но голос некроманта проникал сквозь всё. — Посмотри на меня, Фуджин. — потребовал Куан-Чи. Фуджин не открыл глаз. — Я сказал... посмотри на меня! — голос Куан-Чи стал требовательнее. Некромант схватил его за подбородок и сжал так, что кости хрустнули. Фуджин вскрикнул от боли и открыл глаза. Куан-Чи наклонился так близко, что Фуджин видел каждую пору на его бледной коже, каждую морщинку вокруг его жёлтых глаз. — Ты слишком красив, Фуджин... — прошептал он, и его дыхание коснулось губ Фуджина: холодное, с запахом тления. — Ты даже не представляешь, насколько твоя красота нечеловечная. И твоё тело... оно создано для удовольствия. Не сопротивляйся. Скажи «да», и ты получишь всё. Я буду нежен. Я буду ласковым. Я научу тебя таким вещам, о которых ты даже не мечтал. — Нет,! — прошептал Фуджин, и из его глаз потекли слёзы. — Нет, нет, нет. Убирайся. Оставь меня в покое. Куан-Чи отпустил его и встал, отряхивая колени. — Ты сломаешься, не сомневайся. — сказал он спокойно, как констатируют факт. — Рано или поздно. Все ломаются. Вопрос только в том, сколько страданий ты готов вытерпеть до этого. И поверь мне, Фуджин, моё предложение - это не худший вариант. Худший - это Шан Цзунг. Он ушёл, оставив поднос на полу — в нескольких дюймах от того места, куда доставала цепь. Фуджин смотрел на еду и плакал. Он тянулся к ней, царапал пол ногтями — ногти ломались, кровь текла по пальцам, — пытался дотянуться языком, вытянуть шею так далеко, что хрустнули позвонки, но цепь была безжалостна. Еда стояла прямо перед ним, так близко, что он чувствовал её запах, но не мог дотронуться. — Рейдан... — мысленно кричал он, и его крик был беззвучным, как крик во сне. — Рейдан, если ты меня слышишь, пожалуйста, вернись. Я не выдержу. Я не выдержу этого. Он приходит снова и снова. Он говорит такие вещи. Он смотрит на меня, как на кусок мяса. Я боюсь, что однажды я сдамся. Я боюсь, что однажды я скажу «да», потому что не смогу больше терпеть голод и боль. Пожалуйста, вернись. Пожалуйста, не дай мне сломаться. Но ответом была тишина. На вторую ночь, когда он уже потерял счёт времени, когда его тело превратилось в один сплошной комок боли, в каморку снова вошли. На этот раз — слуги Шиннока, двое молчаливых существ в серых балахонах, с лицами, скрытыми капюшонами. Они отковали цепь — ключ заскрежетал в замке, — подняли его на ноги и вывели в коридор. Фуджин не мог идти сам — его ноги подкашивались, он падал, и слуги тащили его, волоча по полу. — Что... что происходит? — прошептал Фуджин, едва ворочая языком, с которого свисала короста. — У тебя есть час, чтобы привести себя в порядок! — ответил один из слуг, не глядя на него. — Господин сказал, что ты должен выглядеть достойно. Прибудут гости. Важные гости. Очень важные.

***

Фуджин не успел ни поесть (ему повезло, что слуги Шиннока не заметили оставленный некромантом поднос), ни отдохнуть. Ему просто бросили ведро воды и грубую тряпку, велев умыться. Воды было так мало, что он едва смочил лицо и руки. А потом слуги потащили его в главный зал — не для того, чтобы он присутствовал на пиру, а чтобы... убирал за пирующими. Чтобы ползал на коленях между ног демонов и собирал объедки. Фуджин стоял на коленях в углу зала — в том самом углу, где всегда стоял, когда здесь проходили пиры, — сжимая в руках тряпку, и смотрел, как Шиннок и его гости пируют. Демоны — не простые, а элитные, с титулами и армиями, с лицами, изуродованными шрамами и татуировками, — сидели за длинным столом, уставленным яствами. Золотые блюда гнулись под тяжестью запечённых туш, фруктов, сладостей. Вино лилось рекой — красное, как кровь, густое, как сироп. Фуджин не мог отвести взгляд от еды. Его желудок сводило судорогой каждый раз, когда мимо проносили очередное блюдо — запечённого кабана с яблоками во рту, жареных птиц, уложенных в пирамиду, горы винограда и фиников. — За Единого Старшего Бога! — провозгласил один из демонов, поднимая кубок из черепа. — За Шиннока! — поддержали остальные. Шиннок кивнул, принимая почести, но его взгляд скользнул в угол, где на коленях сидел Фуджин. Уголки губ Старшего Бога чуть приподнялись — в усмешке, в предвкушении. Фуджин опустил голову. Слёзы текли по его щекам, но он не вытирал их. Он не мог. Он просто сидел (но был готов по приказу продолжить убирать полы), вжавшись в пол, и ждал, когда это кончится. Но пир продолжался. И звуки не умолкали. Фуджин попытался сосредоточиться на работе — тереть, тереть, тереть, — но запахи и звуки проникали сквозь все барьеры, которые он пытался возвести. Воздух в зале стал тяжёлым, влажным, пропитанным потом, смазкой и чем-то ещё — сладковатым, приторным, вызывающим тошноту. Фуджин знал этот запах. Он чувствовал его каждый раз, когда Куан-Чи подходил слишком близко. Запах семени. На полу, в нескольких шагах от него, на медвежьей шкуре, растянулись двое — женщина и мужчина-демон с кожей цвета старой бронзы и длинными, закрученными рогами. Женщина была давно умершей , но оставшаяся молоденькой смертной. Фуджин видел её круглые уши и мягкие, лишённые чешуи руки. Она лежала на спине, запрокинув голову, и её длинные тёмные волосы рассыпались по шкуре, как водопад. Демон нависал над ней, его широкие плечи заслоняли свет факелов. Он двигался ритмично, тяжело, и каждый его толчок сопровождался влажным, чавкающим звуком внутрь ее вагины, от которого у Фуджина сводило желудок. Женщина стонала — громко, наигранно, с надрывом. Её руки вцепились в шкуру, пальцы побелели от напряжения. Но в её глазах — Фуджин случайно встретился с ней взглядом, когда поднял голову, чтобы перевести дух, — не было ни страсти, ни удовольствия. Была только пустота. Та же пустота, которую Фуджин видел в зеркале каждое утро. Она смотрела в потолок и считала секунды до конца. — Да! — прошептала она, и её голос был механическим, как у куклы, у которой дёргают нитки. — Да, пожалуйста... Но она не имела в виду ни одного слова. Фуджин отвернулся. Его вырвало — по-настоящему, желчью и остатками хлебных крошек, которые он съел тайно от Шиннока и его слуг. Жёлтая, горькая жидкость брызнула на каменный пол, смешиваясь с грязной водой из ведра. Он вытер рот тыльной стороной ладони и почувствовал привкус кислоты и крови. — Смотри, куда прёшь! — лениво бросил один из демонов, сидевший неподалёку; он не смотрел на Фуджина, так как его руки были заняты молодым проститутом, который сидел у него на коленях, обхватив ногами его талию и ритмично покачиваясь. — Убери за собой. Фуджин, дрожа, протянул тряпку к лужице рвоты, стирая её, чувствуя, как кислота прожигает дыры в и без того изношенной ткани. Рядом, у самого стола, другой демон — тот самый, огромный, с бычьей головой — уже кончил. Фуджин не видел этого, но услышал. Глухой, утробный рык, похожий на рёв раненого зверя, а затем — влажный, тягучий звук, как будто что-то тяжёлое упало на шкуру. Женщина, которая была с ним, издала короткий, сдавленный всхлип. Фуджин поднял глаза и увидел белую, густую жидкость, стекающую по её бедру, капающую на шкуру, впитывающуюся в мех. Его снова вырвало. — Хватит! — раздался голос Куан-Чи, и в нём звучало раздражение. — Ты портишь атмосферу, ветерок. Если тебя тошнит... терпи. Или выйди. Ах да, тебе же нельзя выходить. Некромант сидел на своём месте, откинувшись на спинку стула, и его жёлтые глаза блестели в полумраке. Рядом с ним, на коленях, стоял светловолосый юноша — его губы были припухшими, на подбородке блестела влага, а рубашка сползла с плеча, обнажая ключицу. Куан-Чи провёл пальцем по его щеке, потом по губам, потом опустил руку ниже, туда, где ткань рубашки расходилась, открывая впалый живот и тонкие рёбра. — Иди отсюда... — сказал он юноше, легонько отталкивая его. — Ты мне больше не нужен. Пока. Юноша послушно встал, поправил рубашку — бессознательным, отработанным жестом — и отошёл в тень, где уже ждали другие. Но его глаза — пустые, мёртвые глаза — на мгновение встретились с глазами Фуджина. И Фуджин прочитал в них то, что не хотел читать: «Ты следующий». — А ты, — Куан-Чи повернулся к Фуджину, и его улыбка стала шире. — Ты даже не представляешь, как аппетитно выглядишь в этих лохмотьях. Особенно сейчас, когда тебя вырвало. Эта бледность, эти слёзы... Некоторые из моих знакомых платили бы целые состояния за такое зрелище. Он обвёл рукой зал, указывая на демонов, которые уже начали замечать Фуджина: — Смотри, ветерок. Они смотрят на тебя. Фуджин поднял голову — и увидел. Огромный демон с бычьей головой, только что кончивший в анал проститутки, теперь смотрел прямо на него. Его глаза — красные, налитые кровью — скользили по телу Фуджина, по его тонкой шее, по ключицам, выглядывающим из рваного ворота, по грязным, изодранным штанам, которые ничего не скрывали. — Это кто? — спросил демон, и его голос был низким, рычащим. — Новый мальчик для нашей вечеринки? — Сын Шиннока. — ответил Куан-Чи, не скрывая удовольствия. — Младший. Фуджин. Тот самый, о котором я говорил. — Тот самый? — второй демон, тот, что держал на коленях молодого проститута, тоже повернулся; его лицо было плоским, с широкими ноздрями и маленькими, заплывшими жиром глазками. — Тот самый, который... — Тот самый, — подтвердил Куан-Чи. — Невинный, как утренняя заря. Чистый, как первый снег. И такой красивый, что даже наши развращённые сердца трепещут. Демоны засмеялись — грубо, ржано, с присвистом. Но в их смехе не было веселья. Была только похоть. — Я бы взял его? — сказал первый демон, облизывая губы. — Прямо сейчас. Здесь. На глазах у всех. — Я бы тоже. — добавил второй. — Он такой худой... Я бы хотел посмотреть, как он извивается. Как кричит. Как плачет. — А потом кончает спермой от нескольких членов в своем анусе. — вставил третий демон, которого Фуджин не видел, но чей голос доносился из тени. — Невинные всегда кончают быстро. Они не умеют контролировать себя. Куан-Чи рассмеялся — тихо, масляно. — Согласен, — сказал он. — Невинность - это так... вкусно. Особенно когда она ломается. Особенно когда её обладатель понимает, что терять нечего, и начинает получать удовольствие. Он встал и медленно, вразвалочку, направился к Фуджину. Фуджин сжался, вжимаясь в пол, но Куан-Чи не тронул его — только обошёл вокруг, как зверь, оценивающий добычу. — Посмотрите на него, господа. — сказал некромант, обращаясь к демонам. — Посмотрите на эти глаза. На эту кожу. На эти волосы. Он - воплощение всего, чего мы не можем иметь. Чистоты. Невинности. Света. — И мы это уничтожим. — рыкнул первый демон. — Как всегда. — Только после меня... — согласился Куан-Чи — Брать невинно-девственность божков самое прекрасное для меня. А после можно будет пустить его по кругу. Он наклонился к Фуджину, почти касаясь губами его уха. — Ты слышишь, ветерок? — прошептал он. — Все они хотят тебя. Все. Каждый демон в этом зале. Каждый гость Шиннока. Они представляют, как ты будешь стоять на коленях перед ними. Как ты будешь открывать рот. Как будешь умолять о пощаде. И когда они кончат в тебя - они будут смеяться и говорить, что это было лучшее развлечение за последнюю тысячу лет. Может быть, ты даже забеременеешь... Фуджин зажмурился. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с желчью и грязью. — Но я не позволю портить тебя. — вдруг сказал Куан-Чи, и в его голосе появилось нечто новое, собственническое. — Не сейчас. Потому что первый раз — мой. Если Шиннок разрешит. Он выпрямился и повернулся к трону, с которого Шиннок скинул очередную проститутку, внутрь которой Шиннок кончил так обильно, что живот бабочки округлился настолько, что можно было сказать, что она на седьмом месяце беременности. — Господин Шиннок. — сказал он, и его голос был громким, торжественным. — Ваш сын... привлекает внимание. Что прикажете делать? Шиннок, который всё это время сидел на троне, и решив после очередного секса полистать фолиант, наконец поднял голову. Его взгляд скользнул по демонам, по Куан-Чи, по проституткам — и остановился на Фуджине. — Ты прав, Куан-Чи. — сказал он. — Он привлекает внимание. Слишком много внимания. Он отложил книгу и пнул другого проститута. — Фуджин. — позвал он, и его голос был спокоен, причем слишком спокоен. — Подойди. Фуджин не двинулся. Он не мог. Ноги отказывались слушаться, сердце билось где-то в горле, лёгкие не вдыхали воздух. — Я сказал... подойди! — повторил Шиннок, и в его голосе появились нотки стали. — Не заставляй меня повторять трижды. Фуджин, шатаясь, поднялся. Его колени были в крови, руки дрожали, голова кружилась. Он сделал шаг, второй, третий — и остановился в нескольких метрах от трона, опустив голову, не смея поднять глаза. Демоны затихли. Проститутки замерли. Все смотрели на него — на этого измождённого, грязного, дрожащего мальчика в лохмотьях, который стоял перед Старшим Богом и ждал приговора. Шиннок медленно встал, обошёл трон и остановился напротив Фуджина. Он смотрел на него сверху вниз — холодно, оценивающе, как смотрят на товар, который ещё не решили, покупать или нет. — Какой же ты позор! — сказал он. — Ты - слабость. Ты - ничто. И всё же... — он сделал паузу, — ...ты привлекаешь внимание моих гостей и этих жалких тварей, которые после этой ночи подохнут. Даже в этих лохмотьях. Даже с этим лицом, опухшим от слёз. Даже с этим телом, исхудавшим до костей. Он протянул руку и взял Фуджина за подбородок, заставляя поднять голову. Их взгляды встретились — серые глаза, полные ужаса, и алые, полные пустоты. — Скажи, Фуджин. — тихо спросил Шиннок, — Ты чувствуешь их взгляды? Ты чувствуешь, как они хотят тебя? Фуджин не мог ответить. Горло перехватило. — Неважно, — Шиннок отпустил его. — Ты - инструмент. И я решу, когда и как тебя использовать. А пока... возвращайся на место. Убирай. И не поднимай головы, пока я не разрешу. Фуджин, шатаясь, повернулся и побрёл обратно в свой угол. Каждый шаг давался с трудом. Он чувствовал на себе взгляды демонов — жадные, голодные, нетерпеливые. Чувствовал взгляд Куан-Чи — собственнический, предвкушающий. Чувствовал взгляд Шиннока — холодный, всезнающий. Он упал на колени, взял тряпку и начал тереть пол — машинально, не глядя, не чувствуя. Слёзы текли по его щекам, но он не вытирал их. — Рейдан, — думал он. — Рейдан, где ты? Они хотят меня. Все они хотят меня. Я не выдержу. Я не выдержу этого. Но ответом была только тишина. Фуджин сидел на коленях, вжавшись в пол, и чувствовал, как мир вокруг него сжимается, как кожа, которая горит в огне. Голоса демонов сливались в один сплошной гул, стоны проституток — в белый шум. Он пытался не слышать, не видеть, не чувствовать. Закрыл глаза и сжал тряпку так сильно, что пальцы онемели. Но тишина не наступала. Вместо этого — крик. Не тот, который он слышал раньше — наигранный, заученный, механический. А настоящий. Полный боли. Полный ужаса. Фуджин открыл глаза и посмотрел в сторону, откуда раздался крик. Там, на медвежьей шкуре, лежала женщина — та самая, с тёмными волосами, которую только что имел демон с бычьей головой. Её тело билось в судорогах — крупных, неконтролируемых, как у рыбы, выброшенной на берег. Губы были синими, глаза закатились, показывая белки, а изо рта шла пена — розовая, с примесью крови. — Ха! — радостно воскликнул демон, откидываясь на шкуру и довольно урча. — Сдохла! А я и не заметил, как переборщил. Он потянулся, зевнул, обнажая жёлтые клыки, и похлопал себя по животу. — Зато как кончил! М-м-м-м, — добавил он, облизываясь. — Стоило каждой капли. Фуджин смотрел на женщину. Её тело всё ещё содрогалось — мелко, конвульсивно, — и из неё, из промежности, медленно вытекала белая, густая жидкость, смешанная с кровью. Её было так много, что она залила шкуру, впиталась в мех, потекла по каменному полу, подбираясь к ногам Фуджина. Она была не стара — может быть, чуть старше Фуджина. У неё были тонкие руки, исцарапанные венами, и длинные тёмные волосы, рассыпавшиеся по шкуре, как водопад. Её лицо — ещё мгновение назад искажённое гримасой фальшивого удовольствия — теперь было спокойным. Пустым. Мёртвым. — Убери этот мусор! — раздался голос Шиннока. Холодный, равнодушный. — Нечего тут разлагаться... Воняет трупом! Фуджин поднял глаза. Шиннок смотрел на него — не на мёртвую женщину, не на демона, который её убил, а на Фуджина. — Ты слышишь меня? — повторил Старший Бог. — Убери. Твоя работа: убирать. Вот и убирай. Фуджин не двинулся. Он смотрел на женщину — на её открытый рот, на закатившиеся глаза, на безвольно раскинутые руки. Внутри него что-то перевернулось. Не страх. Не отвращение. А что-то другое — горячее, острое, неуправляемое. — Она... она умерла, — прошептал он. — Умерла, — согласился Шиннок. — И что? Она всего лишь вещь. Расходный материал. Таких у меня сотни. Убирай. — Но вы... вы убили её... — Фуджин посмотрел на демона, который лежал на шкуре и довольно урчал. — Вы использовали её как... как игрушку. И убили. Демон лениво приоткрыл один глаз. — А ты дерзкий мальчишка... — сказал он. — Мне нравится. Хочешь, я и с тобой так же? Только обещаю: я буду осторожнее. Ты не сдохнешь. Сразу. Демоны засмеялись. Проститутки захихикали — заученно, угодливо, как собачки, которые ждут подачку. Фуджин чувствовал, как его тело дрожит. Не от страха — от гнева. Глупого, беспомощного, самоубийственного гнева. — Вы... вы все чудовища! — прошептал он, поднимаясь на ноги; его колени дрожали, но он стоял. — Вы используете их, а когда они ломаются - выбрасываете. Они не вещи. Они живые. Они чувствуют. Им больно. — Им больно? — Куан-Чи поднялся со своего места и медленно направился к Фуджину, поигрывая вибратором, который достал из кармана. — Ты жалеешь их, Фуджин? Ты, который сам скоро станет таким же? Ты, который плачет по ночам в своей каморке и зовёшь брата? Ты, который трясёшься от одного моего взгляда? Он остановился в нескольких шагах от Фуджина, и его жёлтые глаза блестели в полумраке. — Знаешь, Фуджин, я мог бы защитить тебя, — сказал он тихо. — Я мог бы сделать так, чтобы ты никогда не оказался на её месте. Только скажи «да». Приди ко мне. Добровольно. Я буду нежен. Я буду ласковым. Я не дам тебя в обиду этим животным. — Ты лжёшь, некромант! — Фуджин сжал кулаки. — Ты такой же, как они. Ты слишком сильно хочешь меня. Ты хочешь использовать меня. Ты прикасался ко мне. Ты говорил мне... ты говорил мне, что я должен лечь с тобой. Что ты защитишь меня, если я соглашусь. Но ты не защитишь. Ты просто хочешь... ты хочешь... Его голос сорвался. Слёзы снова потекли по щекам. — Ты хочешь изнасиловать и осквернить меня! — выкрикнул он. — Как они насилуют этих. Ты не лучше их. Ты даже хуже. Потому что ты притворяешься добрым и заботливым. В зале воцарилась тишина. Настоящая тишина — без стонов, без смеха, без влажных шлепков. Все смотрели на Фуджина. Демоны — с удивлением. Проститутки — с каким-то странным, нечитаемым выражением. Куан-Чи — с холодной, убийственной злобой. — Как ты смеешь, Фуджин... — прошептал он. — Как ты смеешь говорить такие слова... — А ты сам посмотри на себя, некромант! — Фуджин не остановился; гнев душил его, жёг изнутри, делал смелым. — Ты всего лишь мерзкий извращенец. Ты ничтожный монстр. Ты притворяешься, что заботишься обо мне, а сам... а сам... Он не договорил. — Фуджин! — голос Шиннока был тихим, но он перекрыл все звуки в зале. — Замолчи! — Нет! — Фуджин повернулся к отцу. — Ты тоже должен выслушать! Ты позволяешь им это! Ты смотришь, как они убивают людей, как они используют их, как они... ты сам участвуешь в этом! Вы все чудовища! И я... я ненавижу вас! Всех! Шиннок медленно поднялся с трона. Его тень накрыла весь зал. — Ты сказал достаточно, Фуджин. — сказал он. — Ты забываешься, мальчик. Ты забываешь, кто ты. И кто я. Он сделал шаг вперёд, и Фуджин почувствовал, как воздух вокруг него сгущается, становится тяжёлым, как свинец. Давление на плечи, на грудь, на голову — такое сильное, что он не мог дышать. — Ты - никто, — сказал Шиннок. — Ты - раб. Ты - вещь. И вещи не имеют права голоса. Он щёлкнул пальцами, и невидимая сила ударила Фуджина в грудь, отбросив его на несколько шагов. Он упал на колени, больно ударившись о каменный пол, и тряпка выпала из его рук. — Ты будешь молчать, пока я не разрешу тебе сказать хоть одно слово. — продолжил Шиннок. — Ты будешь делать то, что тебе приказывают. Ты будешь убирать, пока я не решу иначе. И не смей больше открывать рот, если я не разрешу. Фуджин лежал на полу, задыхаясь, чувствуя, как кровь из разбитой губы смешивается со слезами. Внутри него всё кричало от боли и унижения, но он не мог произнести ни слова. — А теперь... — Шиннок указал на тело мёртвой женщины, — ...убирай. И побыстрее. Фуджин, шатаясь, поднялся. Он подошёл к телу, взял его за холодные, уже закоченевшие руки и попытался оттащить в сторону. Тело было тяжёлым — намного тяжелее, чем он ожидал, — и Фуджин поскользнулся на луже спермы и крови, упал, ударился коленом и зашипел от боли. — Смотрите, — хохотнул демон с бычьей головой. — Он плачет над дохлой шлюхой. Как трогательно. — Хочешь, я дам тебе новую? — спросил другой демон, подталкивая вперёд молодого проститута, который стоял рядом на коленях. — Возьми этого. Он ещё живой. Юноша покорно опустил голову, даже не взглянув на Фуджина. — Не надо. — прошептал Фуджин, поднимаясь. — Не надо. Пожалуйста. Не трогайте их. — О, он ещё и защитник, — Куан-Чи усмехнулся. — Герой. Рыцарь. Спаситель падших женщин. Он обвёл рукой зал: — Посмотри, ветерок. Посмотри на них. Они не хотят, чтобы их спасали. Им нравится то, что они делают. Правда? Он обратился к ближайшей проститутке — женщине с рыжими волосами, которая сидела на коленях у демона с паучьими конечностями. Она подняла голову и посмотрела на Фуджина пустыми, стеклянными глазами. — Правда. — сказала она, и её голос был механическим. — Нам нравится. Мы здесь по своей воле. — Видишь? — Куан-Чи развёл руками. — Они не жертвы. Они - профессионалы. Они знают, что делают. И получают за это плату. — Это ложь! — прошептал Фуджин. — Вы заставляете их. Вы... вы приказываете им. — Приказываем? — демон с паучьими конечностями рассмеялся. — Мы никому не приказываем. Они сами приходят. Им нужны деньги. Им нужна защита. Им нужно, чтобы их имели. А мы даём им то, что они хотят. Он схватил рыжеволосую женщину за волосы, откинул её голову назад и впился губами в её шею. Она издала короткий, приглушённый стон — не от боли, не от удовольствия, а потому что от неё этого ждали. — Иди сюда! — сказал он ей. — Покажи этому наивному мальчику, как ты умеешь. Женщина послушно встала на четвереньки, подползла к Фуджину и, не глядя на него, начала ритмично двигаться в такт толчкам демона. Её лицо было пустым. Глаза — мёртвыми. Фуджин отшатнулся. — Не прикасайтесь ко мне! — прошептал он. — А кто к тебе прикасается? — Куан-Чи засмеялся. — Она даже не смотрит на тебя. Ты для неё - пустое место. Как и для всех здесь. Он подошёл к Фуджину, наклонился и прошептал ему на ухо: — Ты никто, ветерок. Никто. Твои слова ничего не значат. Твоя жалость ничего не меняет. Они будут трахаться, пока ты будешь плакать. И умрут, когда придёт их время. А ты будешь следующим. Он выпрямился и отошёл. Фуджин стоял на коленях, чувствуя, как тело мёртвой женщины холодеет у его ног, как где-то рядом, на шкуре, другая проститутка уже заняла место умершей, как демоны смеются и пьют, и трахаются, и не обращают на него никакого внимания. Он был один. Как всегда. — Рейдан, — подумал он. — Рейдан, если ты меня слышишь... пожалуйста, вернись. Я больше не могу. Я не выдержу этого один. Но ответом была только тишина — и влажные, ритмичные звуки, которые наполняли зал, как гнилая вода наполняет тонущий корабль. Фуджин, шатаясь, поднялся и подошёл к столу. Каждый шаг давался с трудом — ноги дрожали, и он боялся, что упадёт прямо перед ними. Другие демоны обернулись, рассматривая его с любопытством и презрением — как рассматривают диковинного зверька в клетке. — Это?.. — спросил один, с лицом, напоминающим сплющенный череп, с костяными наростами на лбу и горящими алыми глазами. — Мой младший сын, господа! — равнодушно ответил Шиннок. — Фуджин. Бог ветра. Странно, что вы только сейчас заметили его. — Тот самый, который не может поднять ветер сильнее, чем младенец? — хохотнул другой демон, с клыками, торчащими из нижней челюсти, и с языком, раздвоенным, как у змеи. — Тот самый, который ползает на коленях и моет полы, как последний раб? Фуджин опустил голову. Ему было стыдно — так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе. Ему и так было тяжко от того, что на его глазах погибла падшая женщина, несмотря на то, что она занималась таким отвратительным делом. — Они правы... — думал он. — Я ничтожество. Я слабый. Я не могу даже защитить себя. — Он у меня вроде прислуги. — продолжил Шиннок, откусывая кусок мяса. — Пока бесполезен для чего-то большего. Но, возможно, у него есть другая ценность. Другое применение. Куан-Чи, сидевший по правую руку от Шиннока, наклонился и что-то прошептал ему на ухо. Шиннок хмыкнул — не то одобрительно, не то насмешливо — затем перевёл взгляд на Фуджина. — Фуджин, — сказал он. — Ты голоден? Это был вопрос-ловушка. Фуджин знал это. Он знал это с того момента, как услышал эти слова. Если он скажет «да», Шиннок обвинит его в жадности и неблагодарности — скажет, что он осмелился желать того, что принадлежит гостям. Если скажет «нет», это будет ложь, и Шиннок это почувствует — и накажет его за ложь. — Я... — начал он, и его голос сорвался. В этот момент со стола упала горбушка хлеба — кто-то неловко дёрнулся, и хлеб покатился по краю стола, упал на пол и покатился дальше, остановившись у ног Фуджина. Фуджин смотрел на неё. Хлеб был чёрствым, надкусанным, с пятнышками плесени — но это был хлеб. Еда. То, чего он не видел уже почти неделю. Не думая, не понимая, что делает, он наклонился, чтобы поднять горбушку. — Ах ты, ворюга! — Рука Куан-Чи схватила его за шиворот и швырнула на пол с такой силой, что Фуджин отлетел на несколько шагов и ударился головой о камень. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. — Посмотрите на него! Крадёт еду прямо из-под носа отца! Вор! Нищий! — Я не... я просто хотел... — залепетал Фуджин, пытаясь подняться, но руки скользили по каменному полу, покрытому вином и жиром. — Замолчи! — голос Шиннока заставил всех замолчать; Старший Бог медленно встал, его тень накрыла весь зал, обошёл стол и остановился над распростёртым на полу Фуджином. — Ты настолько жалок, что готов есть объедки с пола? — спросил он, и в его голосе было не гнев, а брезгливость такая же, как если бы он смотрел на таракана. — Настолько голоден? — Да, отец... — прошептал Фуджин, и его голос дрожал. — Пожалуйста... дайте мне хотя бы немного хлеба. Я умоляю. Я сделаю всё, что вы прикажете. Только дайте мне поесть. Шиннок наступил на горбушку ногой — своей тяжёлой, кованой ногой — и раздавил её в крошку. Хруст хлеба был слышен во всём зале. — Ешь! — сказал он. Фуджин смотрел на крошки, втоптанные в грязный пол, смешанные с вином, слюной и кровью. Он опустился на четвереньки и начал собирать их, дрожащими руками поднося ко рту. Крошки царапали язык, пахли пылью и чем-то кислым, но он глотал их, давился, кашлял — и продолжал есть. Демоны и проститутки за столом засмеялись — громко, раскатисто, со свистом и хлопками по столу. — Посмотрите на него! — сказал один. — Крошки с пола собирает, как собачонка. Собачонка божья. — А ты знаешь... — вступил Куан-Чи, не скрывая удовольствия, — Он ведь всё ещё девственник. Ни разу не был с женщиной или мужчиной. Такой невинный, такой чистый. Никто к нему не прикасался. — И что ты предлагаешь? — спросил Шиннок, возвращаясь на трон. — У него прекрасное тело, господин. Я видел. Эти длинные ноги, тонкая талия, гладкая кожа. — Куан-Чи облизнулся. — Во Внешнем Мире есть места, где за таких мальчиков платят огромные деньги. Бардели, бордели, дома наслаждений... Его девственность можно продать на аукционе. Или подарить союзнику как жест доброй воли. — Ты предлагаешь сделать из моего сына более элитную шлюху? — Шиннок произнёс это без гнева. Скорее с любопытством, как учёный, рассматривающий интересный образец. — Я предлагаю извлечь выгоду из того, что всё равно бесполезно, мой господин! — поклонился Куан-Чи. — Это просто бизнес. А Фуджин — товар. И товар очень ценный. Демоны за столом одобрительно загудели. — У него такие невинные глаза... — сказал один. — Клиенты будут в восторге. Такие глаза — это половина успеха. — Я бы сам заплатил, чтобы провести с ним ночь! — добавил другой, и его глаза загорелись алым. — А включите ему вибратор в задницу для начала! — хохотнул третий, — Пусть попривыкает, пока его не отдали в бардель. Надо же подготовить товар к продаже. Это замечание вызвало новый взрыв хохота — такого громкого, что, казалось, стены дрожат. Фуджин, всё ещё стоя на коленях на полу, слушал это и чувствовал, как мир уходит из-под ног. Его лицо стало белым, как мел. Губы дрожали. Внутри него всё оборвалось — последняя ниточка, связывающая его с надеждой, лопнула. А потом случилось то, чего он боялся больше всего. От страха, от унижения, от полного отчаяния его тело сдалось. Фуджин почувковал, как мочевой пузырь разжался, и тёплая жидкость потекла по ногам, впитываясь в лохмотья, растекаясь по каменному полу лужей, которая сверкала в свете факелов. На мгновение в зале стало тихо — так тихо, что Фуджин слышал, как капает вода с его штанов на пол. Затем демоны заржали. Громко, раскатисто, с визгом и хлопками по столу. Кто-то упал со стула, кто-то захлебнулся вином, кто-то схватился за живот. — ОБОСАЛСЯ! — заорал кто-то. — Смотрите, он обоссался от страха! Боги! Я такого не видел тысячи лет! — Ай-яй-яй, какой нежный цветочек. — протянул Куан-Чи, вставая и подходя к Фуджину; он наклонился и провёл пальцем по лужице, затем поднёс палец к носу, принюхался. — Даже моча у него пахнет чисто. Какая прелесть. Какая невинность. — Уберите это! — брезгливо сказал Шиннок. — Фуджин, убирайся отсюда, раз не умеешь вести себя достойно перед моими гостями. Продолжишь уборку в восточном крыле. И если я увижу хотя бы пылинку, ты пожалеешь, что родился на свет. Фуджин, шатаясь, поднялся — его трясло так сильно, что он не мог стоять прямо, — и, не оглядываясь, выбежал из зала под аккомпанемент хохота. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с кровью и грязью, и он не вытирал их — не было сил.

***

Фуджин бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о ступени, задевая плечами стены, падая и поднимаясь снова. Слёзы застилали глаза, и он не видел, куда бежит, пока не врезался в дверь своей каморки — и не рухнул на пол, потому что ноги отказали окончательно. В каморке было темно и холодно — темнее, чем когда-либо, холоднее, чем когда-либо. Фуджин упал на солому, свернулся в клубок и забился в угол, обхватив колени руками. Он дрожал так сильно, что солома под ним шелестела, словно тысячи маленьких существ шептались о его позоре. Слёзы лились ручьём, беззвучно, потому что он уже не мог кричать — горло свело судорогой, язык примёрз к нёбу. Он дрожал и плакал, и казалось, что эта дрожь никогда не прекратится, что это плач никогда не кончится. — Что они со мной сделают? — пронеслось в голове. — Отдадут в бардель? Продадут на аукционе? Подарят как вещь? Я умру там. Я не выдержу. Я не переживу этого. Лучше умереть сейчас. Разбить голову об стену. Перерезать себе горло. Всё, что угодно, только не это. Он представил себе грязную комнату с низким потолком, занавески из дешёвой ткани, масляную лампу на столе и толстый матрас на полу. Представил себе незнакомых мужчин — их лица безликие, серые, одинаковые, — их руки, грубые и жадные, их запахи — перегар, пот, табак. Представил, как его будут трогать, заставлять делать то, что он не хочет, ломать его, пока от него ничего не останется. И от этой мысли его вырвало — желчью и последними остатками хлебных крошек, потому что в желудке не было ничего другого. Горечь заполнила рот, смешалась со слезами и кровью. — Рейдан... — мысль была слабой, почти исчезающей, как свеча на ветру. — Рейдан, где ты? Ты говорил, что всегда защитишь меня. Ты обещал. Помнишь, когда я был маленьким? Когда Куан-Чи ударил меня, ты избил его так, что он неделю не показывался. Помнишь, как учил меня держать меч? Как говорил, что я вырасту сильным? Я не вырос сильным, Рейдан. Я вырос слабым. Я испугался и обоссался перед всеми. Я опозорил тебя. Я опозорил нашу мать. Прости меня. Прости, что я такой. Прости, что я не могу быть сильным, как ты. Прости, что я не могу защитить себя. Прости, что я не могу дождаться тебя не сломавшись. Он вспомнил, как Рейдан читал ему сказки на ночь — тихим, спокойным голосом, от которого хотелось спать. Как поправлял одеяло, когда Фуджин сбрасывал его во сне. Как целовал в лоб перед сном, шепча: «Спи спокойно, ветерок. Я рядом. Я всегда рядом». — Ты рядом... — подумал Фуджин, кусая губу, чтобы не завыть в голос. — Ты рядом, только я тебя не вижу. Ты рядом, только ты далеко. Ты рядом, только тебя нет. Ты там, где голубое небо, а я здесь, в этом аду. И я не знаю, увижу ли я тебя снова. Я не знаю, выживу ли я до твоего возвращения. Он зарыдал громче — так громко, что, наверное, его было слышно в соседних каморках, но ему было всё равно. Он кричал и плакал, и стены старого замка слушали его равнодушно. Прошло еще несколько часов. А может быть, минут — Фуджин потерял счёт времени. Он не спал — он проваливался в полузабытьё, где реальность смешивалась с кошмарами, и иногда не мог понять, где явь, а где галлюцинация. В одном из таких видений он снова был в зале, и демоны, от спермы которых лопнули еще несколько проституток, тыкали в него пальцами, и Куан-Чи держал в руке вибратор, и Шиннок смотрел сверху с ледяным спокойствием. В другом — он снова был маленьким, и Рейдан нёс его на руках, и они летели над облаками. Он очнулся от того, что кто-то вошёл в каморку. Шаги были тихими, почти беззвучными, и Фуджин понял, кто это, ещё до того, как увидел. Куан-Чи. Некромант стоял в дверях, заслоняя собой багровый свет из коридора. Его силуэт был тонким и изогнутым, как ветка старого дерева. — Господин велел передать... — сказал слуга, но это был не Куан-Чи, а кто-то другой, безликий, в сером балахоне, с лицом, скрытым капюшоном. — Твоё наказание окончено. Завтра продолжишь работу. Слуга поставил на пол миску с какой-то жижей — жидкой, серой, пахнущей кислятиной, — и ушёл. Дверь закрылась с глухим стуком. Фуджин посмотрел на миску. В ней была какая-то похлёбка — жидкая, с плавающими комками неизвестного происхождения, пахла от неё кислятиной и плесенью. Но это была еда. Это была жизнь. Фуджин взял в руки миску, чтобы хоть руками, но хотя бы поесть — хлебая прямо руками, не чувствуя ожогов, давясь, кашляя, обжигая губы. Он съел всё до последней капли, вылизал миску, а потом долго сидел, прижимая её к груди, и плакал снова. — Я дождусь тебя, Рейдан... — прошептал он в пустоту, в темноту, в тишину. — Я дождусь. Что бы они со мной ни делали — я дождусь. Ты вернёшься. Ты обещал. А ты никогда не нарушаешь обещаний. Его голос сорвался на последнем слове, и Фуджин замолчал. В каморке было тихо — только где-то далеко слышался гул пира. Он не знал, что на этом пиру решалась его судьба. Не знал, что Шан Цзунг уже окончательно рассмотрел его портрет и предвкушал ту ночь, когда Фуджин станет его собственностью. Не знал, что Куан-Чи уже готовил для него вибратор и масла. Не знал, что Шиннок уже считал дни до того момента, когда избавится от бесполезного сына. Он ничего не знал. Он только ждал. И надеялся.

***

Несколько дней прошли в тумане — в том странном, сером состоянии между сном и явью, когда реальность кажется нереальной, а боль — единственным подтверждением того, что ты ещё жив. Фуджин работал с утра до ночи, ползая на коленях по огромному замку, стирая пальцы в кровь, заливаясь слезами от боли в спине и голода, который стал его постоянным спутником. Иногда слуги бросали ему остатки еды — объедки со стола Шиннока, чёрствые корки, заплесневелый хлеб, который даже демоны не хотели есть. Фуджин ел всё, не гнушаясь ничем, потому что голод был сильнее брезгливости, сильнее страха, сильнее гордости. Его тело превратилось в скелет, обтянутый кожей — рёбра проступали так явственно, что их можно было пересчитать, ключицы торчали, как колья, — но в глазах по-прежнему теплился слабый огонёк. Огонёк надежды на возвращение Рейдана. Огонёк, который никак не мог погаснуть, несмотря на всё, что с ним делали. В один из вечеров — если багровое зарево, пробивающееся сквозь тучи, можно было назвать вечером, — когда Фуджин мыл полы в южной галерее, он услышал шаги. Две пары. Одна тяжёлая, размеренная, от которой камни покрывались инеем — Шиннок. Вторая — скользящая, почти неслышная, как шорох змеи по песку — Куан-Чи. Фуджин замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось так быстро, что, казалось, готово было выскочить из груди. Он прижался к стене в нише за огромной колонной — колонной, на которой был высечен барельеф битвы богов, — и затаил дыхание. Говорить в галерее было не принято — обычно отец и некромант разговаривали в кабинете, за толстыми стенами, где никто не мог их подслушать. Но сегодня, видимо, они были слишком возбуждены, слишком поглощены своим разговором, чтобы соблюдать осторожность. — ...я уже связался с Шан Цзунгом... — говорил Куан-Чи, и в его голосе звучало плохо скрываемое возбуждение; такое, которое он обычно проявлял только перед тем, как достать свой вибратор. — Он в самом деле заинтересован. Очень заинтересован. Говорит, что ресурсы Внешнего Мира будут предоставлены в полном объёме, если мы гарантируем ему долю власти после падения Старших Богов. Не меньше трети Земного Царства и право на беспрепятственный захват душ для его экспериментов. Он также потребовал твою личную клятву, скреплённую кровью. — Старшие Боги падут... — голос Шиннока был спокоен, как поверхность мёртвого озера, как лицо убийцы, который уже вынес приговор. — Это лишь вопрос времени. Их совет прогнил изнутри, их стражи ослабли от долгого бездействия, их сила утекает, как вода сквозь пальцы. Шан Цзунг нужен нам как союзник, но не более. После того, как Земное Царство перейдёт под наш контроль, мы решим, что делать с ним. Возможно, он станет слишком амбициозным - такие, как он, всегда становятся амбициозными, и тогда мы избавимся от него. Как от ненужного инструмента. — А что насчёт подношения, господин? — в голосе Куан-Чи появились знакомые нотки — масляные, вкрадчивые, те самые, которые заставляли кожу Фуджина покрываться мурашками. — Шан Цзунг ценит... жесты доброй воли. Он говорил о подарке. О символе нашего союза. — Подношение? — Шиннок задумался на секунду, и Фуджин почувствовал, как его сердце сжимается от предчувствия. — Да. Ты прав. Шан Цзунг ценит... плотские удовольствия. Он коллекционирует красивых юношей, как другие коллекционируют драгоценности. Ему нужен будет подарок, символизирующий нашу добрую волю. Что-то редкое, невинное, уникальное. — У меня в самом деле есть кое-что на примете. — Куан-Чи почти мурлыкал, и в его голосе было торжество. — Нечто редкое. Невинное. Девственное. И при этом прекрасное, как весеннее утро. Шан Цзунг будет в восторге - он ещё никогда не получал такого дара. Никто никогда не дарил ему ничего подобного. Фуджин замер. Сердце пропустило удар — не несколько, а один долгий, мучительный удар, после которого он подумал, что умрёт прямо здесь, в этой нише, от разрыва сердца. — Они говорят обо мне. — понял он с ужасом. — Они говорят обо мне. — Ты говоришь о моём младшем сыне. — сказал Шиннок, и в его голосе не было вопроса, только утверждение. — Я говорю о Фуджине, господин. — добавил Куан-Чи, хотя и сам жалел, что придётся отдавать невинно-девственность Фуджина — Его красота как оружие, которое можно использовать. Его невинность - это валюта, которая имеет высокую цену. Шан Цзунг любит красивых мальчиков - это известно всем. Он будет баловать его, как куклу, а потом, когда наиграется, поделится с нами. Или мы сможем устроить... совместные развлечения. Только представьте: Ваш сын, стоящий на коленях перед нашими союзниками, его глаза, полные слёз, его губы, шепчущие мольбы... — Хм... — Шиннок не отверг идею; в его голосе не было ни отвращения, ни сомнения, только холодный расчёт. — Его девственность действительно может быть ценной. На аукционах Внешнего Мира за такое платят целые состояния. Но Шан Цзунг захочет быть первым? Он захочет получить товар в идеальном состоянии? — Разумеется. — согласился Куан-Чи — Первая ночь - за ним. Он будет единственным, кто прикоснётся к Фуджину первым. А потом - когда мальчик уже не будет девственником, когда его невинность станет воспоминанием, - мы все сможем присоединиться. Как праздник победы. Как награда для верных союзников. — Договорились. — Шиннок остановился. Его голос стал ещё холоднее, ещё безжалостнее. — Подготовь его. Чистого, красивого, послушного. Шан Цзунг не любит, когда ему подсовывают грязных рабов. Он эстет, каким бы чудовищем ни был. Фуджин должен выглядеть как подарок. Как драгоценность. Как произведение искусства. — Будет исполнено, мой господин. — поклонился Куан-Чи — Я сам займусь его подготовкой. С огромным удовольствием. — Только не вздумай сам его трахнуть! — предупредил Шиннок — Иначе Шан Цзунг за то, что ему подсовывают бракованный товар, расторгнет нашу договоренность! Шаги удалились. Фуджин сидел на полу, прижав руки ко рту, чтобы не закричать. Его трясло мелкой дрожью — такой сильной, что он слышал, как стучат зубы. Перед глазами плыли круги, и он боялся, что сейчас потеряет сознание. — Они хотят отдать меня Шан Цзунгу... — мысль билась в голове, как птица в клетке, как мотылёк о стекло. — Владыке Внешнего Мира. Известному своей жестокостью. Я слышал о нём от Рейдана - он рассказывал, как Шан Цзунг пытал своих наложников, как убивал их за неповиновение, как вырезал на их телах руны, чтобы сделать их послушными. Он сделает меня... наложником. Я буду принадлежать ему. Буду обслуживать его. А потом, когда наиграется, он отдаст меня другим... Фуджин вскочил. Ноги подкосились, и он упал, но тут же поднялся снова, опираясь о стену. Нет. Нет, нет, нет. Он не может этого допустить. Он должен сбежать. Должен предупредить Рейдана. Должен найти его, где бы он ни был, и рассказать ему о заговоре. План был безумным — настолько безумным, что Фуджин сам не верил в его успех. Замок Шиннока охранялся сотнями демонов — сильных, жестоких, голодных, — и магическими ловушками, каждая из которых могла убить его мгновенно, превратить в пепел, заморозить, разорвать на части. Но у Фуджина не было выбора. Лучше умереть при попытке побега, стать пеплом на ветру, чем стать игрушкой для Шан Цзунга и его солдат. Он крадучись двинулся к главному выходу — огромным воротам из чёрного железа, покрытым рунами, которые пульсировали красным светом, — но ворота были заперты на семь замков, и каждый замок требовал ключа, который хранился у Шиннока на шее. Поэтому Фуджин знал тайный ход — через кухни, через винную кладовую, через старый колодец, ведущий к северной стене. Тот самый ход, которым он пользовался, когда ходил в сад за яблоками. Он почти дошёл до кухни — уже слышал запах горелого жира и голоса поваров-демонов, — когда из-за угла вынырнула фигура в чёрном, как сама тьма. — А вот и наш маленький беглец... — голос Куан-Чи был сладким, как мёд, и таким же липким; он обволакивал, душил, не давал дышать. — Я так и знал, что ты подслушиваешь. Ты всегда был слишком любопытным, Фуджин. Любопытство до добра не доводит - кошек убивает, а маленьких богов превращает в... Некромант схватил его за запястье — железной хваткой, не давая вырваться. Его пальцы были холодными, как лёд, и длинными, как пауки. — Пусти меня! — закричал Фуджин, дёргаясь, пытаясь вырваться. — Пусти! Я никуда с тобой не пойду! Я лучше умру! — Ах, какой шум от прыткого божка ветра. — Куан-Чи прижал его к стене, зажимая рот рукой; рукой, которая пахла серой, кровью и ещё чем-то сладким, приторным. — Тише, тише. Не надо привлекать внимание. Нам же не нужны зрители, правда? Фуджин продолжал вырываться, но некромант был слишком силён — не физически, а магически. Каждое движение Фуджина встречало сопротивление невидимой силы, которая сковывала его тело, как верёвками. — У тебя есть выбор! — прошептал Куан-Чи ему на ухо, горячим влажным шёпотом, от которого по спине побежали мурашки. — Я могу отвести тебя к Шинноку. Расскажу, что ты подслушивал и пытался сбежать. И тогда он сделает с тобой что-нибудь очень неприятное. Возможно, даже отдаст Шан Цзунгу прямо сейчас, не дожидаясь подготовки. Или, может быть, позволит мне развлечься с тобой прямо у него на глазах - как небольшой бонус за верную службу. Фуджин замер. Его тело перестало сопротивляться, потому что он понял: в этой битве он проиграл. — Или же... — продолжил Куан-Чи, чувствуя, что добыча сдаётся, — Ты можешь согласиться на моё предложение. Помнишь? Ты приходишь ко мне в комнату. Добровольно. Прямо сейчас. Ты делаешь всё, что я скажу. Ты ублажаешь меня. А я... я не расскажу Шинноку о твоей маленькой попытке побега. Более того, я попрошу его не отдавать тебя Шан Цзунгу. Скажу, что ты нужен мне для... исследований. Для экспериментов. И тогда ты останешься здесь, со мной. Не таким уж плохим хозяином, правда? — Ты... ты лжёшь, — прошептал Фуджин, и его голос был едва слышен. — Ты не сможешь убедить Шиннока. Ему всё равно на тебя. Ты просто слуга. — Смогу. — Куан-Чи погладил его по щеке, и его пальцы скользнули ниже, к шее, к ключице. — У меня есть на него влияние. Ты даже не представляешь, сколько тайн я знаю. И сколько услуг я ему оказал за эти тысячелетия. Одна маленькая просьба... и ты мой. Навсегда. Но только если ты согласишься сам. Добровольно. Прямо сейчас. В противном случае: ты отправишься к Шан Цзунгу, и мы оба знаем, что будет дальше. Он отпустил рот Фуджина и сделал шаг назад, но продолжал держать его за запястье: — Ну что, Фуджин? Спасёшь себя? Или предпочтёшь стать игрушкой для Шан Цзунга и его солдат? Выбирай. Время пошло. Фуджин стоял, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел на некроманта. Его глаза были полны слёз — таких солёных, что они жгли кожу, — но в них появилось что-то новое. Что-то, чего Куан-Чи не видел раньше. Не страх. Не отчаяние. А холодная, тихая решимость. — Я выбираю... — Фуджин сделал глубокий вдох: такой глубокий, что лёгкие заболели, и вдруг резко дёрнул руку вниз, выворачивая запястье из хватки Куан-Чи; тот не ожидал такой резкости, Фуджин всегда был покорным, сломленным, послушным, и на секунду ослабил хватку. Этой секунды хватило. Фуджин ударил. Не кулаком — локтем, прямо в лицо Куан-Чи, в переносицу, в то место, где кость была тоньше всего. Хрустнули кости — громко, отвратительно, как ломается сухая ветка, — и некромант, взвыв от боли, отшатнулся, зажимая лицо руками, из-под которых потекла чёрная, густая кровь, пахнущая гнилью. — Ах ты кусачий щенок! — заорал он, и его голос был полон ненависти и изумления. — Ты опять сломал мне нос! Ты, ничтожный ветерок, сломал мне нос! Ты пожалеешь об этом! Я вырву твои крылья, которых у тебя и так нет! Я вырву твой язык! Я сделаю так, что ты будешь умолять о смерти, но смерть не придёт к тебе! Фуджин не стал ждать. Он рванул обратно по коридору — не в сторону выхода, потому что теперь туда было не прорваться, не к тайному ходу, потому что путь к нему лежал через кухню, где уже слышались голоса, — а вглубь замка, в ту его часть, где он никогда не был, где коридоры были ещё темнее, ещё уже, ещё страшнее. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о ступени, задевая плечами стены, падая и поднимаясь, пока не влетел в свою каморку и не захлопнул дверь, прижавшись к ней спиной, тяжело дыша, захлёбываясь воздухом. Но не успел он перевести дух, как дверь слетела с петель — одним ударом, одним движением чёрной энергии, которая разнесла старые доски в щепки. На пороге стоял Шиннок. А за его спиной, с лицом, залитым чёрной кровью, с глазами, горящими ненавистью, улыбался Куан-Чи — улыбался той самой улыбкой, которая была как трещина в стекле. — Ну, Фуджин... — сказал Старший Бог, и его голос сочился ядовитым спокойствием, как яд из открытой раны. — Ты устроил за сегодня много шума. Мало унижения на пире. Подслушивал. Пытался сбежать. Ударил в очередной раз моего советника. Это уже не просто непослушание. Это бунт. А бунт, как ты знаешь, карается смертью. Фуджин отполз в угол, вжимаясь в стену, пытаясь стать маленьким, незаметным, невидимым: — Отец, пожалуйста, я... — Прикуси язык! — Шиннок шагнул в каморку, и помещение стало тесным — таким тесным, что Фуджин чувствовал его дыхание на своём лице. — Ты будешь наказан. Но... — он задумался, и в его глазах мелькнул холодный расчёт, — ...Шан Цзунг не любит потрёпанный товар. Ему нужна идеальная вещь. Поэтому я не буду бить тебя. Не буду калечить. Я просто... в очередной раз напомню тебе, кто здесь хозяин. Он щёлкнул пальцами, и вокруг Фуджина зазмеились чёрные цепи — живые, пульсирующие, покрытые шипами, которые впивались в кожу, не давая двинуться. — Нет! — закричал Фуджин, дёргаясь, когда цепи обвились вокруг его талии и рук, сжимая их так сильно, что пальцы начали неметь, а дыхание перехватило. — Отпустите! Уберите это! Я не сделал ничего плохого! — Кричи громче! — Шиннок наблюдал за его мучениями с отстранённым интересом, тем самым интересом, с которым учёный наблюдает за реакцией в колбе, когда капает кислоту. — Кричи так громко, чтобы тебя услышали во всех мирах. Здесь никто не придёт. Ты здесь один. И ты всегда был один. — Рейдан придёт! — выкрикнул Фуджин, и в его голосе прозвучала отчаянная убеждённость; такая сильная, что она напугала его самого. — Рейдан вернётся и уничтожит тебя! Он убьёт тебя! Он превратит этот замок в пепел! Он... — Что ты сказал? — Шиннок замер. Его голос стал тихим; таким тихим, как шёпот перед бурей, как дыхание перед смертью. — Мой брат вернётся! — повторил Фуджин, хотя внутри у него всё сжалось от страха. — Он вернётся за мной. Он обещал. И он сильнее тебя! Ты боишься его! Я вижу это в твоих глазах! — Сильнее? — Шиннок вдруг рассмеялся — сухо, безрадостно, так, что смех этот был страшнее любого крика. — Мальчик, твой брат - ничто передо мной. Я создал его. Я дал ему силу. И я могу забрать её обратно в любой момент, стоит мне только захотеть. Он - моя марионетка, моя кукла, мой инструмент. Он не сильнее меня. Он просто не знает об этом. — Не можешь! — Фуджин сам не верил в то, что говорил, но остановиться уже не мог. Ярость и отчаяние смешались в нём в один огненный ком, который жёг изнутри. — Если бы мог, ты бы уже давно это сделал! Ты боишься его! Ты всегда боялся, что он станет сильнее тебя! И он стал! Он стал Защитником Земного Царства, а ты... ты сидишь в своей крепости и пьёшь вино с демонами, потому что знаешь: выйди ты в Земное Царство — и Рейдан сразит тебя одной молнией! Ты трус! Тряпка! Ничтожество! — Как ты смеешь? — Шиннок сделал шаг вперёд; давление в комнате стало таким сильным, что Фуджину показалось, будто его расплющит о стену, кости затрещали, лёгкие сжались. — Как ты смеешь говорить такие слова своему отцу? — Смею! — закричал Фуджин, и слёзы текли по его щекам. — Потому что это правда! Потому что ты всего лишь трус! Ты бьёшь слабых и пресмыкаешься перед сильными! Ты убил нашу мать своим равнодушием! Ты превратил мою жизнь в ад! Но Рейдан... Рейдан другой. Он сильный и добрый. И он вернётся. И ты проиграешь! Куан-Чи, стоявший за спиной Шиннока, издал восхищённый смешок — такой тихий, что его можно было принять за шорох. — У него в самом деле есть характер, господин! — заметил он, вытирая кровь с лица. — Я говорил вам. Его нужно сломать, но сломать правильно. Не грубостью - лаской. Не болью - удовольствием. Сделать так, чтобы он сам приполз и умолял. — Заткнись! — бросил Шиннок, но не на Фуджина, а на Куан-Чи. — Я сам решу. Он подошёл к Фуджину, схватил его за подбородок — своими холодными, тяжёлыми пальцами — и заставил смотреть в глаза. В его глазах горел ад — и Фуджин смотрел в этот ад, не в силах отвести взгляд: — Ты думаешь, что твоя дерзость спасёт тебя? Что я испугаюсь твоих слов? Нет. Твои слова - это ветер. Пустой звук. Но раз ты такой смелый, такой гордый, такой неуправляемый... Он повернулся к Куан-Чи: — Приготовь его к передаче Шан Цзунгу. Начинай завтра на рассвете. И чтобы он был идеален: чистый, гладкий, пахнущий цветами. Шан Цзунг должен быть доволен. — С огромным удовольствием, господин! — некромант осклабился, и в его руке из ниоткуда материализовались вибратор и флакон с маслом, которое поблёскивало в темноте, как жидкий огонь. — Нет! — Фуджин дёрнулся, но цепи держали крепко. — Я не позволю! Уберите руки! Я буду кричать! Я буду брыкаться! — Ты не в том положении, чтобы позволять или не позволять. — Шиннок отпустил его и направился к выходу. — Куан-Чи, не затягивай. Но помни: он должен быть нетронутым для Шан Цзунга. Никакого проникновения. Только подготовка. Только внешнее. Если я узнаю, что ты нарушил приказ... — Я понял, господин. — согласился Куан-Чи, потирая руки — Слово чести. Шиннок вышел. Фуджин остался один в каморке с Куан-Чи, который медленно приближался к нему, поигрывая вибратором, от которого исходил низкий, пульсирующий гул. — Ну что, ветерок... — пропел некромант. — Сейчас я покажу тебе, что такое настоящее удовольствие. Не бойся, это будет не больно. По крайней мере, сначала. Он протянул руку к штанам Фуджина, но внезапно Шиннок вернулся. — Я все вижу, Куан-Чи! — сказал Старший Бог. — Не здесь и не сейчас. Подготовка будет в купальне. Пусть слуги сделают это - их руки чище. А ты, Куан-Чи... — он посмотрел на некроманта, и в его взгляде была угроза, — держи свои руки при себе. Фуджин должен быть чист для Шан Цзунга. Абсолютно чист. Всё. Я приказал. Куан-Чи недовольно скривился, но возражать не посмел — он знал, что Шиннок не терпит неповиновения: — Как скажете, господин. Он щёлкнул пальцами, и цепи с Фуджина исчезли, оставив после себя только синяки на запястьях и талии. Но сразу же появились двое слуг — крупные, молчаливые, с лицами, скрытыми капюшонами. Они подхватили Фуджина под руки и поволокли прочь из каморки, не обращая внимания на его крики. — Куда вы меня тащите? — закричал Фуджин, брыкаясь. — Отпустите! Не трогайте меня! Слуги не отвечали.

***

Слуги принесли Фуджина в купальню — огромное помещение с бассейном горячей воды, мраморными полами и ароматическими свечами, которые горели ровным, спокойным пламенем. Стены здесь были расписаны фресками с изображениями обнажённых тел и сцен оргий — демоны, сплетённые в неестественных позах, боги, предающиеся разврату, существа, которых Фуджин не мог опознать, в самых откровенных положениях. Вода в бассейне была прозрачной и пахла розами и сандалом — так непохоже на смрад остального замка, что у Фуджина закружилась голова. Но он не мог наслаждаться этим. Он знал, что сейчас с ним будут делать то, чего он боялся больше всего — то, о чём он даже думать боялся. — Раздевайте! — приказал один из слуг другому. Фуджин забился, когда руки потянулись к его лохмотьям — грязным, вонючим, единственной защитой от холода: — Не надо! Пожалуйста! Не снимайте! Но слуги были безжалостны. Они разорвали грязную ткань, которая была его единственной одеждой, и Фуджин остался совершенно голым, прижавшись спиной к холодной мраморной стене, которая была такой холодной, что, казалось, обжигает. Он попытался прикрыться руками, но слуги отдёрнули их, обнажая всё его тело — худое, бледное, с проступающими рёбрами, с синяками на коленях и локтях. Его тело — тело, которое он так долго прятал, — было открыто для их взглядов. И они смотрели. Не как на объект работы. Как на женщину смотрят на дорогую вещь, которую хотят, но не могут купить. — Только посмотри на него. — прошептал один слуга остальным. — Кожа как молоко. И эти ноги... Такие длинные, стройные... Я бы... — Не трогайте меня! — снова сказал Фуджин, но его голос уже не был твёрдым. Он чувствовал на себе их взгляды, и это было почти так же страшно, как прикосновения. Слуги подвели его к бассейну и заставили войти в воду. Вода была горячей — почти обжигающей, — но после недель в холоде она показалась Фуджину раем. Он непроизвольно расслабился, и слёзы потекли по щекам — не от страха, а от неожиданного облегчения. — Не плачь... — сказал первый слуга, намыливая губку. — Хозяин велел сделать тебя красивым. Ты будешь красивым. Они мыли его методично, без нежности, но и без жестокости. Смывали грязь, запёкшуюся кровь, въевшуюся пыль. Губка скользила по его плечам, по груди, по животу, и каждый раз, когда она касалась особенно чувствительного места, Фуджин вздрагивал и издавал тихие, придушенные звуки. Когда губка коснулась его груди, Фуджин вздрогнул и издал тихий стон — такой тихий, что его можно было принять за вздох. Слуга замер на секунду, затем продолжил, но его дыхание стало чаще. После мытья слуги усадили Фуджина на мраморную скамью — холодную, скользкую — и начали наносить на его тело масла. Масла были тёплыми, пахли лавандой и амброй, и их запах заполнил купальню, смешиваясь с паром от воды. Их руки скользили по его плечам, рукам, животу, ногам. И каждый раз, когда пальцы задерживались на несколько секунд дольше, чем нужно, Фуджин чувствовал, как его тело предаёт его. Это было ужасно. Ему было стыдно. Ему было отвратительно. Но его тело — молодое, здоровое тело бога, никогда не знавшее ласки, — реагировало на прикосновения так, как было заложено природой. Он не мог контролировать это. Не мог остановить. Он чувствовал, как кровь приливает к паху, как член начинает набухать, как по телу разливается тепло — чужое, непрошеное, предательское тепло. И от этого ему хотелось кричать от стыда и отвращения к самому себе. — Нет, нет, нет, — думал он, зажмурившись. — Пожалуйста, только не это. Только не при них. — Остановитесь! — простонал он, чувствуя, как влага собирается в паху. — Пожалуйста... Я не могу... Остановитесь... Слуги не остановились. Один из них провёл пальцем по его члену — случайно? Намеренно? Фуджин не знал, — и Фуджин выгнулся дугой, издав звук, похожий на всхлип. Это было похоже на удар электрического тока — ни больно, ни приятно, а просто... слишком много. Слишком много ощущений для тела, которое никогда не знало ничего подобного. — Какой чувствительный... — прошептал второй слуга. — Только посмотри, как он реагирует на одно прикосновение. — Нельзя! — оборвал его первый. — Приказ господина. Он должен быть нетронутым. Но Фуджин уже не мог контролировать себя. Напряжение, страх, унижение и эти прикосновения — всё смешалось в один комок, в один огненный шар, который рос внутри него, сжимался, пульсировал. Он чувствовал, как что-то нарастает внутри — горячее, неудержимое, пугающее. Его дыхание участилось, стало прерывистым. По телу пробежала дрожь — сначала лёгкая, потом сильная, сотрясающая всё тело. — Пожалуйста... — прошептал он, не зная, о чём просит: Остановиться, продолжить; он не понимал. — Пожалуйста... я не могу... И тогда это случилось. Волна удовольствия — такая сильная, что у него потемнело в глазах и перехватило дыхание, — прокатилась по всему телу. Он выгнулся дугой, запрокинув голову, и из его груди вырвался звук — не крик, не стон, а что-то среднее между рыданием и мольбой, между плачем и смехом. Белая, густая жидкость брызнула на мраморный пол, на его собственный живот, на руки слуг, и Фуджин зарыдал — громко, безнадёжно, в голос, закрывая лицо руками, чтобы не видеть ни их, ни себя. Слёзы текли ручьём, смешиваясь с маслом на его щеках, с потом на лбу, с кровью на губах. — Он ещё и кончил! — сказал второй слуга с ноткой удивления и восхищения в голосе. — Без рук. Просто от прикосновений. Я никогда такого не видел. — Молчи! — приказал первый, но в его голосе слышалось то же восхищение. — Доделываем. Фуджин лежал на скамье, глядя в потолок невидящими глазами. Внутри него всё перевернулось — он чувствовал себя грязным, осквернённым, преданным собственным телом. — Как я мог? — думал он в ужасе. — Как я мог получить удовольствие от этого? Как моё тело могло отреагировать на прикосновения врагов? Что со мной не так? Почему я не могу контролировать себя? Он хотел вырвать из себя эту часть, которая отреагировала. Он хотел вырезать её ножом, выжечь калёным железом, уничтожить. Но не мог. Слуги закончили с маслами, затем приступили к бритью. Фуджин не сопротивлялся — он лежал на скамье, глядя в потолок невидящими глазами, и позволял делать с собой всё, что угодно. Они сбрили волосы в паху, под мышками, на ногах. Оставили только длинные серебристые волосы на голове — расчесали их, заплели в косу. Когда всё было кончено, слуги отошли и опустили головы. — Готово. — сказал первый. Вошёл Шиннок. Он посмотрел на Фуджина — чистого, гладкого, пахнущего маслами, лежащего на мраморной скамье, — и его глаза расширились. Даже он, Старший Бог, привыкший ко всем видам разврата, ко всем формам жестокости, был поражён красотой своего сына. — Встань! — приказал он. Фуджин, шатаясь, поднялся. Каждое движение давалось с трудом — тело болело, ноги дрожали, голова кружилась. Он не мог смотреть отцу в глаза — опустил голову и уставился в пол. Шиннок медленно обошёл его вокруг, разглядывая каждую линию тела — плечи, спину, бёдра, ноги. Затем протянул руку и провёл пальцами по его спине — от шеи до копчика, медленно, изучающе. Фуджин вздрогнул, но не отстранился — не было сил. — Шан Цзунг будет доволен. — сказал Шиннок. — Даже я... — он не закончил фразу, но его пальцы задержались на ягодицах Фуджина, сжимая их. — Отец... — прошептал Фуджин, и в его голосе было столько отчаяния, что камень бы расплакался. — Пожалуйста, не делай этого. Не отдавай меня ему. Я сделаю всё, что ты скажешь. Буду работать день и ночь. Буду мыть полы до конца жизни. Только не отдавай меня ему. Пожалуйста. — Ты так и не понял, Фуджин. — равнодушно ответил Шиннок. — Ты инструмент. Полезный инструмент. Я не собираюсь выбрасывать тебя — я просто даю тебе новое предназначение. Ты будешь служить Шан Цзунгу. Будешь его ублажать. Возможно, тебе даже понравится. Со временем. — Никогда! — Фуджин нашёл в себе силы поднять глаза. — Я не буду ему служить. Я не буду ублажать никого. Я лучше умру. Убей меня сейчас. Я не боюсь смерти. — Умереть ты всегда успеешь. — Шиннок щёлкнул пальцами, и слуги внесли одежду. — А пока живи. На Фуджина надели тонкую шёлковую рубаху, почти прозрачную, и лёгкие штаны из того же материала — такие тонкие, что сквозь них просвечивало тело. Волосы расчесали и оставили распущенными, украсили серебряной заколкой. — Теперь ты готов. — Шиннок отошёл на шаг, любуясь результатом. — Жди. Гость скоро прибудет. Он вышел. Слуги тоже ушли. Фуджин остался один в купальне, сидя на мраморном полу, обхватив колени руками. Вкус винограда, который Шиннок заставил его съесть, всё ещё был во рту — сладкий, тошнотворный, чужой. — Рейдан, — прошептал он. — Рейдан, где ты? Я боюсь. Мне страшно. Я не хочу умирать, но я не хочу и жить такой жизнью. Пожалуйста, приди. Пожалуйста, спаси меня. Пожалуйста... Но ответом была тишина.

***

Через несколько часов в купальню вошёл Куан-Чи. Его нос был залеплен магической повязкой, но улыбка оставалась прежней — хищной, предвкушающей, голодной. — Идём, Фуджин. — сказал он, протягивая руку. — Гость прибыл. Шан Цзунг ждёт. И он не любит, когда его заставляют ждать. Фуджин не взял его руку. Он поднялся сам — пошатываясь, цепляясь за стены, — и пошёл за некромантом по коридорам замка, чувствуя, как каждый шаг отдаётся болью в израненных коленях и в разбитом сердце. В главном зале было людно. Помимо обычных демонов, здесь стояли воины Внешнего Мира — высокие, мускулистые, в чёрных доспехах с красными вставками, с лицами, скрытыми шлемами в форме черепов. От них исходил запах крови и железа. И во главе их — Шан Цзунг. Фуджин видел его раньше только на картинках в книгах Рейдана. Вживую он оказался ещё страшнее. Высокий, с бледной кожей, почти белой, как у мертвеца, и длинными чёрными волосами, собранными в хвост, перетянутый золотым кольцом. Его глаза горели зелёным магическим огнём — холодным, пронзительным, не предвещающим ничего хорошего, — а на губах играла лёгкая, хищная улыбка, которая не предвещала ничего хорошего. Он был одет в чёрный шёлковый халат, расшитый золотыми драконами, которые, казалось, двигались, когда он поворачивался. На его пальцах сверкали перстни с рубинами — такими большими, что они, наверное, стоили целых миров. Рядом с ним стоял Шао Кан — огромный, с бычьей шеей, покрытой шрамами, и тяжёлой булавой за спиной, которая, казалось, весила больше, чем сам Фуджин. Его лицо было грубым, с тяжёлой челюстью и маленькими, злыми глазками. — Шиннок. — Шан Цзунг развёл руками, приветствуя хозяина. — Рад видеть тебя в добром здравии. — Взаимно. — кивнул Шиннок. — Проходи, садись. У нас есть о чём поговорить. — Сначала — подношение. — Шан Цзунг усмехнулся. — Я уже в предвкушении от того, что у тебя есть кое-что для меня. Кое-что, что заинтересовало меня больше, чем любые армии и союзы. — Да. — Шиннок повернулся к двери. — Войдите. Куан-Чи подтолкнул Фуджина вперёд — грубо, нетерпеливо. Тот, спотыкаясь, вошёл в зал. Свет свечей отразился от его серебристых волос, от шёлковой рубахи, от гладкой чистой кожи. Он шёл, опустив голову, не смея поднять глаза, чувствуя на себе десятки взглядов. В зале стало тихо — так тихо, что Фуджин слышал биение собственного сердца, каждый удар, каждый толчок крови. — Ох... — выдохнул Шан Цзунг. — О, это... это нечто большее, чем я ожидал. Это... это произведение искусства. Он встал и подошёл к Фуджину, обошёл его вокруг, как Шиннок раньше, но с куда большим интересом — с интересом коллекционера, который наконец нашёл экспонат, достойный его коллекции. Его пальцы скользнули по волосам Фуджина, по плечам, по спине, по рукам — везде, где могли достать. — Как же его зовут? — спросил Шан Цзунг, не отрывая взгляда от Фуджина. — Фуджин... — ответил Шиннок. — Бог ветра. Мой младший сын. — Твой сын? — Шан Цзунг удивлённо поднял бровь, но в его глазах не было удивления — только торжество. — Ты в самом даришь мне своего сына? Это... это щедро. Даже слишком щедро. Я не ожидал такой жертвы с твоей стороны. — Он не оправдал моих ожиданий как сын. — равнодушно сказал Шиннок. — Возможно, как наложник он будет полезнее. И как залог нашей дружбы. — Наложник? — Шан Цзунг рассмеялся. — С такой внешностью он будет не просто наложником. Он будет моей жемчужиной. Моей игрушкой. Моим самым драгоценным сокровищем. Я буду показывать его другим владыкам, и они будут завидовать мне. Фуджин опустил голову, чувствуя, как кровь приливает к щекам от стыда. Внутри него всё кипело, но он не мог произнести ни слова. Язык прилип к нёбу. — Он в самом деле девственник? — спросил Шан Цзунг, не отрывая взгляда от Фуджина, и в его голосе появилась нотка предвкушения. — Абсолютный. — ответил Куан-Чи с задних рядов. — Никогда не был с мужчиной или женщиной. Даже не целовался. Никто к нему не прикасался. В этот момент из тени, окружавшей трон Шан Цзунга, выступили двое его сподвижников — высокие воины в чёрных доспехах, с лицами, скрытыми шлемами, из-под которых виднелись только горящие красным глаза. Они подошли к Фуджину сзади, и один из них провёл грубой, закованной в латную перчатку рукой по его волосам, сжимая пряди и вдыхая запах. — Какой нежный. — сказал второй воин, и его голос был низким, хриплым, как скрежет металла по камню. — Волосы как шёлк. Кожа как молоко. Я бы с удовольствием попробовал его прямо здесь. — Только посмотри на него... — добавил первый, и его рука скользнула по спине Фуджина, задерживаясь на пояснице, на ягодицах. — Такой стройный, такой гибкий. Я представляю, как он извивается подо мной. Он протянул руку к рубахе Фуджина, чтобы разорвать её, и ткань затрещала под его пальцами. Фуджин замер. Внутри него всё кричало: «Беги! Сопротивляйся! Кричи!», но тело не слушалось. Он чувствовал, как слёзы текут по щекам, как сердце бьётся где-то в горле, как лёгкие отказываются вдыхать воздух. — Смотрите, как он дрожит. — сказал первый. — Как испуганный кролик. — Мне нравятся такие... — ответил второй. — Когда они плачут, это особенно приятно. Второй воин уже схватил его за рубаху с другой стороны, и ткань разорвалась, открывая плечо — бледное, дрожащее, покрытое мурашками. Холодный воздух коснулся обнажённой кожи, и Фуджин почувствовал, как его тело покрывается гусиной кожей. — Оставьте его! — раздался голос Куан-Чи, и в нём звучало разочарование. — Он не для вас. Пока. — Не трогайте! — внезапно раздался более пугающий голос. Голос Шан Цзунга был тихим — таким тихим, что его можно было принять за шёпот, — но в нём прозвучала сталь. Холодная, острая, как лезвие ножа, как клинок гильотины. Воины замерли на месте, их руки застыли в воздухе. Шан Цзунг подошёл к ним и, не говоря ни слова, оттолкнул того, кто держал руку на плече Фуджина. Толчок был лёгким — почти небрежным, — но воин отлетел на несколько шагов, ударившись спиной о колонну, и с его доспехов посыпалась пыль. — Я сказал... не трогайте! — повторил Шан Цзунг, и его голос стал ещё тише, отчего стал ещё страшнее. — Это мой подарок. Мой. Не ваш. Я сам решу, когда и кто к нему прикоснётся. Если я узнаю, что кто-то — кто угодно, даже вы, — тронул его без моего разрешения... Он не закончил фразу, но все поняли. Воины опустили головы и поспешно отступили в тень, как побитые псы. — Простите, господин. — пробормотал первый. — Вон отсюда! — приказал Шан Цзунг. — И остальным передайте. Этот мальчик принадлежит мне. Его тело, его губы, его слёзы — всё это моё. Если кто-то посмеет прикоснуться к нему без моего позволения, я лично вырву ему руки и скормлю их ему же. Воины поспешно покинули зал, их доспехи гремели в тишине. Фуджин стоял, дрожа, прижимая к себе разорванную рубаху, пытаясь прикрыть обнажённое плечо. Слёзы текли по его щекам, но он не вытирал их — у него не было сил даже на это. Шан Цзунг повернулся к нему, и его лицо вдруг стало мягче — так внезапно, так неожиданно, что Фуджин на мгновение растерялся. Он протянул руку и осторожно, почти нежно, поправил воротник рубахи Фуджина, прикрывая обнажённую кожу. Его пальцы были прохладными, но не холодными, и их прикосновение было таким лёгким, что напоминало дуновение ветра. — Тише... — сказал Шан Цзунг, и в его голосе появилась такая забота, такая нежность, что Фуджин почувствовал, как его сердце сжимается от противоречивых чувств. — Тише, маленький. Никто тебя не тронет. Ты мой гость, а не игрушка для моих солдат. Я не позволю им тебя обидеть. Ты в безопасности. Со мной. Он провёл пальцем по щеке Фуджина, стирая слезу, и этот жест был таким нежным, таким человеческим, что Фуджин почти поверил ему. Почему-то это лицо, эти зелёные глаза, этот тихий голос — всё в Шан Цзунге сейчас говорило о защите, о заботе, о чём-то, чего Фуджин не получал от родного отца никогда. В его голосе не было насмешки, не было презрения, не было той масляной ласки, которой отличался Куан-Чи. Было что-то другое — что-то, что Фуджин не мог определить, но что заставляло его сердце биться быстрее. — Такой красивый... — прошептал Шан Цзунг, и его голос был полон восхищения: такого искреннего, что Фуджин на мгновение забыл, кто перед ним. — И такой испуганный. Знаешь, Фуджин, я не чудовище. Я могу быть добрым. Я могу быть нежным. Если ты будешь послушным, если ты не будешь сопротивляться, ты будешь жить в роскоши. У тебя будет всё, что ты захочешь. Шёлк, драгоценности, вкусная еда. Тёплая постель. Тебе не придётся больше работать. Тебе не придётся больше бояться. Ты будешь только радовать меня. И я буду радовать тебя. Он обнял Фуджина за плечи — легко, почти отечески, — и Фуджин не отодвинулся. Он стоял, чувствуя тепло тела Шан Цзунга через тонкую ткань, и не мог понять, что происходит. Внутри него боролись два чувства: страх и какое-то странное, неправильное успокоение. На мгновение — всего на одно короткое, страшное мгновение — ему показалось, что здесь, в руках этого человека, не так уж и плохо. Что, возможно, Шан Цзунг прав. Что, возможно, это лучше, чем возвращаться в каморку и снова ползать на коленях. Что, возможно, если закрыть глаза и представить, что это Рейдан, то можно даже почувствовать себя в безопасности. — Тебе не нужно бояться меня... — продолжил Шан Цзунг, и его рука погладила Фуджина по спине: медленно, успокаивающе, как гладят испуганного зверька, чтобы он перестал дрожать. — Я буду заботиться о тебе. Я буду защищать тебя. Никто - ни Шиннок, ни Куан-Чи, ни мои воины - никто не посмеет тронуть тебя, пока ты со мной. Ты будешь под моей защитой. И ты никогда больше не будешь голодать. Я же вижу, какой ты худой... Это не плохо, но покушать нужно. Фуджин закрыл глаза. Он чувствовал, как его тело расслабляется против воли, как сердце начинает биться ровнее, как дыхание становится глубже. Он ненавидел себя за это. Он ненавидел Шан Цзунга за эту ложную заботу, от которой хотелось плакать. Но он не мог отодвинуться. Его тело словно онемело. И в то же время где-то глубоко в подсознании пульсировала мысль, холодная, как лёд, острая, как нож: — Он может сделать одно движение. Одно. Расстегнуть рубаху. Опустить руку ниже. И ты будешь невиновен только в воспоминаниях. Твоя невинность, которую ты так долго хранил, исчезнет в одно мгновение. И никто не придёт. Рейдан далеко. Ты один. Если он захочет — он возьмёт тебя прямо здесь, на глазах у всех. И никто не скажет ни слова. Никто не защитит тебя. Эта мысль заставила его снова задрожать, но Шан Цзунг, почувствовав дрожь, только крепче прижал его к себе. — Всё хорошо. — прошептал он. — Всё будет хорошо. Ты увидишь. Шан Цзунг, однако, не стал уводить Фуджина сразу. Он сел на трон, стоящий в зале — огромный трон из чёрного дерева, инкрустированный рубинами, — и жестом подозвал Фуджина к себе. — Иди сюда, Фуджин. — сказал он, и его голос не терпел возражений. Фуджин, дрожа всем телом, все же подошёл. Шан Цзунг взял его за руку и усадил к себе на колени — не спрашивая разрешения, не обращая внимания на то, как Фуджин напрягся. Он посадил его к себе на колени, словно ребёнка, словно куклу, словно вещь, которая не имеет права голоса, но своим телом может развлечь повелителя и присутствующих. Фуджин замер, чувствуя тепло тела Шан Цзунга через тонкую ткань рубахи — тело было тёплым, почти горячим, и это тепло проникало сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь мышцы, добираясь до самых костей. Это было ужасно. Он хотел вырваться, убежать, закричать, но его тело словно парализовало — он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. — Не бойся. — прошептал Шан Цзунг ему на ухо, и его рука легла на талию Фуджина, медленно поглаживая, успокаивая. — Я не трону тебя здесь. Пока. Я просто хочу... насладиться твоим присутствием. Ты такой красивый, Фуджин. Я хочу смотреть на тебя. Я хочу чувствовать тебя рядом. Его пальцы скользнули по спине Фуджина, спускаясь ниже, к пояснице. Фуджин вздрогнул, но не отодвинулся. Он боялся, что если он покажет страх, если он дёрнется, Шан Цзунг сделает что-то ещё хуже. Он замер, как кролик перед удавом, надеясь, что если не двигаться, хищник потеряет интерес. — Итак, Шиннок... — сказал Шан Цзунг, продолжая гладить Фуджина, и его голос был спокоен, как будто он обсуждал погоду или цену на зерно. — Расскажи мне о своём плане. В деталях. Я хочу знать всё. Шиннок сел напротив, на свой костяной трон, и в его глазах не было ни капли удивления или отвращения к тому, что его сына ласкали на глазах у всех. Для него Фуджин уже не был сыном — он был вещью, товаром, инструментом. — Удар будет через месяц. — начал Шиннок. — Когда луна войдёт в фазу крови. В этот день барьеры между мирами становятся тоньше, а силы Старших Богов уходят на их поддержание. Они будут ослаблены: не критически, но достаточно, чтобы мы могли прорвать их защиту. — А что насчёт армий? — спросил Шан Цзунг, проводя пальцем по шее Фуджина, по бьющейся жилке, которая пульсировала, как сердцебиение пойманной птицы, от чего Фуджин сглотнул,ибо это прикосновение было почти нежным, и это пугало его больше, чем грубость. — Твои демоны против моих воинов... кто будет первым? — Твои воины ударят с востока. — ответил Шиннок. — Они самые сильные, самые дисциплинированные. Они прорвут первую линию обороны. Мои демоны пойдут с запада, они создадут хаос, посеют панику. А когда Старшие Боги бросят все силы на эти два фронта, мы ударим в центр. С двух сторон одновременно. — А Рейдан? — Шан Цзунг повернул голову Фуджина к себе, заглядывая в его глаза, в эти серые, полные ужаса глаза. — Он не из тех, кто будет сидеть сложа руки, пока мы жжём его дом. Что ты собираешься делать с ним? — Рейданом займусь я лично. — сказал Шиннок, и в его голосе прозвучала уверенность. — У меня есть на него управа. Фуджин - его слабость. Его единственная слабость. Если Рейдан узнает, что мальчик в опасности - а он узнает, я позабочусь об этом, - он бросит всё и придёт. Он не сможет устоять. Шан Цзунг усмехнулся и снова посмотрел на Фуджина, поглаживая его щёку. — Ты слышишь, маленький ветерок? — спросил он, и его голос был мягким, почти ласковым. — Твой брат умрёт из-за тебя. Из-за того, что ты - его слабость. Из-за того, что он любит тебя больше, чем свою жизнь. Ты - его проклятие. Фуджин почувствовал, как слёзы подступают к глазам — горячие, солёные, бессильные. — Нет. — думал он. — Рейдан не умрёт. Он сильнее. Он победит. Он должен победить. Пожалуйста, пусть он победит. Но его тело дрожало от страха, и он не мог произнести ни слова — язык примёрз к нёбу, горло перехватило. Шан Цзунг продолжил поглаживать его, и его руки стали смелее. Одна рука легла на бедро Фуджина, сжимая его через тонкую ткань штанов, пальцы впивались в кожу, оставляя синяки. Другая рука скользнула по животу, задерживаясь на каждом ребре, на каждом позвонке. Фуджин замер, чувствуя, как тепло разливается по телу — чужое, непрошеное, предательское тепло. Это было неправильно. Это было отвратительно. Но его тело... его тело снова предавало его. Он чувствовал, как мышцы расслабляются против воли, как дыхание становится глубже, как сердце начинает биться чаще. — Ты чувствуешь это, Шиннок? — спросил Шан Цзунг, и в его голосе появилась нотка удовольствия; удовольствия хищника, который играет с добычей перед тем, как нанести смертельный удар. — Он дрожит. Ему страшно. Но его тело... оно реагирует. Оно знает, что ему нужно. Оно знает, что я могу дать ему то, чего он никогда не получал. — Он молод. — равнодушно ответил Шиннок, листая свой фолиант. — Его тело не знает разницы между страхом и возбуждением. Это естественная реакция. — Это делает его ещё более ценным... — прошептал Шан Цзунг, и его пальцы скользнули выше, к талии Фуджина, к рёбрам, к груди. — Когда он перестанет бояться, он будет жаждать моих прикосновений. Я сделаю из него послушного щенка, который будет вилять хвостом при одном моём взгляде. Фуджин зажмурился, пытаясь не думать о том, что происходит. Внутри него боролись два чувства: ужас и невольное, предательское возбуждение. Он чувствовал, как его член начинает набухать, как кровь приливает к паху, как по телу разливается тепло, и от этого ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе. — Нет, нет, нет, — думал он. — Пожалуйста, только не это. Только не при них. Только не здесь. Я не хочу, чтобы они видели меня таким. Я не хочу, чтобы они знали, что моё тело предаёт меня». — Продолжим о стратегии... — сказал Шиннок, и его голос был спокоен, как будто он не замечал происходящего; или ему было всё равно. — Когда мы начнём? — Согласен в самом деле через месяц. — ответил Шан Цзунг, не отрывая взгляда от Фуджина. — Но со своей стороны я предлагаю действовать в ночь кровавой луны. Твои демоны пойдут первыми. Мои воины поддержат. А Рейданом... Рейданом займётся твой второй сын. — Что? — Шиннок нахмурился. — Объясни. — Фуджин... — Шан Цзунг погладил щёку Фуджина, и его палец скользнул по губам, задерживаясь на нижней губе, на месте разбитой кожи. — Рейдан придёт за ним. Он не сможет устоять. Он бросит всё: свой долг, свою честь, свою жизнь ради того, чтобы спасти брата. А когда придёт... мы будем готовы. Мои шокпны окружим его. И тогда даже самому сильному богу не спастись. Фуджин открыл глаза и посмотрел на Шан Цзунга. В его глазах застыл ужас — такой глубокий, что, казалось, он никогда не исчезнет. — Ты хочешь использовать меня как приманку... — прошептал он, и его голос сорвался. — Ты хочешь убить Рейдана из-за меня. Из-за меня он умрёт. Это моя вина. — Я хочу победить... — мягко ответил Шан Цзунг. — А Рейдан - это препятствие на пути к победе. Он встал у меня на дороге. Но не волнуйся, маленький ветерок. Но ради тебя я не убью его сразу. Я дам ему возможность наблюдать. Наблюдать, как ты становишься моим. Как ты учишься получать удовольствие. Как ты забываешь о нём. И только потом... только потом я избавлюсь от него. — Нет... — прошептал Фуджин. — Нет, я не позволю. Я лучше умру. Я разобью себе голову об стену. Я перережу себе горло. Я сделаю что угодно, только не стану причиной его смерти. — Умереть ты не успеешь. — Шан Цзунг наклонился и поцеловал его в висок долгим, почти нежным поцелуем, от которого по коже побежали мурашки. — Я позабочусь об этом. И потом, смерть - это слишком скучно. Жизнь гораздо интереснее. А ты, Фуджин, слишком красив, чтобы умирать. Он снова повернулся к Шинноку: — Через месяц. Ты готовишь своих демонов. Я готовлю свои войска. А Фуджин... — он погладил его по голове, как ребёнка, как любимую игрушку, — Фуджин будет украшением нашего триумфа. — Ты не заберёшь его сейчас? — спросил Шиннок. — Очень хочется забрать его и уже сегодня насладиться с ним этой ночью. — покачал головой Шан Цзунг. — Но пусть остаётся здесь. Как гарантия того, что ты не предашь меня. Если он будет у тебя, ты будешь сражаться усерднее. Ты будешь заботиться о нём, потому что он - твой залог. А после победы... после победы он будет моим. И я буду делать с ним всё, что захочу. Каждую ночь. Каждый день. Я буду учить его. Я буду ломать его. Я буду переделывать его под себя. Фуджин закрыл глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Он знал, что его жизнь только начинала превращаться в ад — в ад, из которого нет выхода. — Но перед тем, как я покину эти места, я хочу слышать твой голос... — прошептал он, проводя языком по ключице Фуджина. — Я хочу знать, какие звуки ты издаёшь, когда тебе хорошо. Его рука скользнула по животу Фуджина, опускаясь ниже, к поясу штанов. Фуджин дёрнулся, но Шан Цзунг придержал его другой рукой за талию. — Не бойся, Фуджин. — сказал он. — Я не буду здесь. Не сегодня. Но я хочу, чтобы ты знал - твоё тело принадлежит мне. Каждый его дюйм. Каждая клеточка. Пальцы Шан Цзунга надавили на ткань штанов в том месте, где под ней уже начала формироваться выпуклость. Фуджин замер, чувствуя, как кровь отливает от лица и приливает куда-то ещё. Ему было стыдно. Ему было отвратительно. Но тело не слушалось. Шан Цзунг продолжал свои ласки — медленно, методично, изучая каждую реакцию Фуджина. Его пальцы скользили по внутренней стороне бедра, по паху, по животу, возвращаясь снова и снова к одному и тому же месту. Он не расстёгивал штаны, не обнажал кожу — но давление, вибрация, тепло его рук проникали сквозь ткань, сводя Фуджина с ума. — Твоё сердце бьётся так быстро... — прошептал Шан Цзунг, прижимая ладонь к груди Фуджина. — Ты чувствуешь это? Ты чувствуешь, как твоё тело отвечает мне? Фуджин чувствовал. Слишком хорошо чувствовал. Внизу живота разливался жар, тянущий, пульсирующий, нестерпимый. Он сжимал бёдра, пытаясь сдержать то, что должно было случиться, но понимал, что это бесполезно. Тело не слушалось. Тело предавало. — Пожалуйста... — прошептал он, не зная, о чём просит. — Пожалуйста, что? — Шан Цзунг наклонился к его уху, и его дыхание обжигало кожу. — Скажи мне. Скажи, чего ты хочешь. — Я... я не могу... — Фуджин зажмурился, слёзы текли по его щекам. — Пожалуйста... остановись... Но Шан Цзунг не остановился. Его рука сжалась чуть сильнее, пальцы надавили на самую чувствительную точку через ткань, и Фуджин почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Волна удовольствия — такая сильная, что у него потемнело в глазах и перехватило дыхание, — прокатилась по всему телу. Он выгнулся дугой, запрокинув голову, и из его груди вырвался звук — не крик, не стон, а что-то среднее между рыданием и мольбой. Тело содрогнулось в судорогах, и он почувствовал, как влага пропитывает ткань штанов, растекается тёплым пятном по животу, по белью, по пальцам Шан Цзунга. Он кончил. Прямо на руках у Шан Цзунга. Прямо здесь, на виду у всех. Слёзы хлынули с новой силой — не от боли, не от страха, а от стыда. От унижения. От того, что его тело предало его в самый неподходящий момент, показало врагу свою слабость, свою уязвимость, свою постыдную, животную природу. — Нет... — прошептал он, закрывая лицо руками. — Нет, нет, нет... Шан Цзунг замер на мгновение, а потом рассмеялся — тихо, довольно, с неприкрытым удовольствием. — О, — сказал он, поднимая руку и глядя на влажные пальцы. — О, это... это восхитительно. Он поднёс пальцы к носу, принюхался, затем провёл языком по одному из них, пробуя. — Ты даже на вкус невинен... — прошептал он. — Сладкий. Как мёд. Как первый цветок весной. Фуджин сидел, дрожа, чувствуя, как влага холодеет на его коже, как ткань штанов прилипает к телу, как стыд и отвращение душат его. — Не плачь, Фуджин. — сказал Шан Цзунг, и в его голосе появилась ложная нежность. — Это естественно. Твоё тело реагирует на меня. Это хорошо. Это значит, что мы подходим друг другу. Он взял Фуджина за подбородок и заставил поднять голову. Серые глаза, полные слёз, встретились с зелёными, горящими торжеством. — Запомни это чувство... — сказал он. — Запомни, как твоё тело откликается на мои прикосновения. Потому что когда я вернусь за тобой - у нас будет много времени. И я сделаю так, что ты будешь кончать снова и снова, пока не забудешь своё имя. Ты будешь умолять меня о ласке. Ты будешь приходить ко мне сам. И мы будем чередовать наш совместный вечер: взаимная любовь. Он бережно отпустил Фуджина и вытер руки о край его рубахи, оставляя на белой ткани влажные, полупрозрачные следы. — А теперь... — сказал он, поворачиваясь к Шинноку, — Продолжим. Фуджин сидел, не двигаясь, чувствуя, как его тело всё ещё дрожит в остаточных спазмах, как слёзы капают на его собственные руки, сложенные на коленях. Он не смотрел на Шан Цзунга. Он не смотрел на Шиннока. Он смотрел в пол и считал секунды до того момента, когда это кончится. Но в этот момент замок содрогнулся. Сначала было неясно, что произошло — Фуджин подумал, что это землетрясение, или обрушилась одна из башен, или Шиннок в гневе ударил кулаком по столу. А потом небо за окнами раскололось пополам. Молния — не обычная, а золотая, божественная, такая яркая, что больно было смотреть, — ударила прямо в крышу замка, разнеся шпили в щепки. Осколки камня посыпались вниз, и Фуджин услышал крики демонов, которые не успели увернуться. — Что за... — начал Шиннок, вскакивая с трона. Вторая молния ударила в стену главного зала — прямо в то место, где висел портрет Фуджина. Камни посыпались внутрь, поднимая облако пыли и дыма, и в этом облаке, как из самой бури, как из самого неба, появилась фигура. Высокая. Сильная. В плаще, расшитом золотыми молниями, которые теперь горели ярче, чем когда-либо. Рейдан. Его глаза горели синим огнём — таким ярким, что, казалось, сам воздух вокруг него воспламеняется. А вокруг его рук танцевали электрические разряды — золотистые, шипящие, голодные. Он был зол — так зол, что воздух вокруг него потрескивал и пах озоном, как перед самой страшной грозой в истории всех миров. — Убери от него руки! — сказал Рейдан, и его голос звучал как раскат грома: такой силы, что стены задрожали, а с потолка посыпалась штукатурка. Фуджин увидел брата — и впервые за долгое время на его лице появилась надежда. Такая яркая, такая ослепительная, что слёзы хлынули с новой силой, но теперь это были слёзы облегчения. — Он пришёл... — подумал Фуджин. — Он пришёл за мной. Как и обещал. Он не забыл. Он не бросил меня. Он здесь. Шан Цзунг отшатнулся, выронив окончательно Фуджина из своих рук. Тот, шатаясь, встал и посмотрел на брата — на его сияющие молнии, на его развевающийся плащ, на его лицо, искажённое яростью. — Рейдан... — прошептал он, и в его голосе было всё: любовь, надежда, боль, облегчение, страх. — Фуджин! — закричал Рейдан, и в этом крике было столько боли, столько отчаяния, столько любви, что Фуджин почувствовал, как его сердце разрывается на части. — Я здесь! Я пришёл! Прости, что так долго. И он рванулся вперёд. Рейдан двигался быстрее молнии — буквально. Он пересек зал за мгновение, сшибая с ног Куан-Чи, который попытался его остановить, и отбрасывая его к стене, где некромант рухнул с глухим стуком и затих. Шиннок выбросил руку вперёд, посылая в сына сгусток тьмы — чёрный, пульсирующий, пахнущий смертью, — но Рейдан даже не замедлился. Он ушёл в сторону, и сгусток пролетел мимо, ударив в стену и оставив на ней дымящуюся воронку. — Стой на месте, Рейдан! — закричал Шиннок, и его голос был полон ярости. — Ты не посмеешь! Я твой отец! Я дал тебе жизнь! — Ты давно не отец мне! — закричал Рейдан в ответ, и в его голосе было столько ненависти, что, казалось, он мог испепелить всё вокруг. — Ты чудовище! Ты монстр! И сегодня ты заплатишь за всё, что сделал с моим братом! Шан Цзунг попытался схватить Фуджина, но Рейдан ударил молнией — не в него, а в ошейник на шее Фуджина, который Шан Цзунг надел на него в суматохе, но не успел активировать. Ошейник, который на Фуджина как клеймо одели слуги Шан Цзунга, треснул, заискрился и рассыпался в прах, осыпавшись на пол чёрными хлопьями. — Держись за меня крепче! — Рейдан схватил Фуджина за руку осторожно, но крепко, прижал к себе, накинул на него свой плащ (огромный, тёплый, пахнущий грозой и домом), и в следующее мгновение они исчезли в вихре золотых молний. Телепортация была стремительной и болезненной — Фуджин ощутил, как его тело разбирают на части и собирают заново, как миллионы игл впиваются в кожу, как воздух вырывается из лёгких. А когда он открыл глаза — он увидел небо.

***

Настоящее небо. Голубое. С белыми облаками. Они лежали на траве — мягкой, зелёной, пахнущей цветами и землёй. Вокруг росли деревья, каких Фуджин никогда не видел — с пышными кронами и яркими плодами, с ветвями, на которых пели птицы. Воздух был свежим и сладким, наполненным ароматами, которых Фуджин никогда не знал. А вдалеке, на холме, возвышалось здание из белого камня — Храм Стихий. Храм был прекрасен. Его стены были сложены из белого мрамора с золотыми прожилками, которые сверкали на солнце, как нити в дорогой ткани. Колонны были украшены резными изображениями драконов и фениксов, а крыша была покрыта синей черепицей, которая переливалась на свету. Вокруг храма простирался сад с фонтанами, в которых вода была кристально чистой, и с цветами, которые благоухали. — Мы... Где мы? — прошептал Фуджин, всё ещё не веря своим глазам, и провёл рукой по траве - настоящей, живой траве, которая щекотала пальцы. — Мы в Земном Царстве, ветерок, — сказал Рейдан; он сидел рядом, тяжело дыша после телепортации, его лицо было бледным, ведь телепортация на такое расстояние стоила ему огромных сил, но он улыбался. — Мы в Храме Стихий. Дома. Ты дома, ветерок. Ты в безопасности. Фуджин посмотрел на брата. На его синие глаза — такие родные, такие любимые. На его усталую, но такую счастливую улыбку. И разрыдался — громко, безнадёжно, в голос, выплакивая всё, что накопилось за эти месяцы ада. — Тише, тише... — Рейдан притянул его к себе, обнял, прижимая голову Фуджина к своей груди. — Всё закончилось. Ты в безопасности. Я обещал вернуться. Я вернулся. Прости, что так долго. Прости, что не смог раньше. Прости, что оставил тебя с ними. — Я думал... я думал, ты не придёшь. — всхлипывал Фуджин, цепляясь за плащ брата, как утопающий за спасательный круг. — Я думал, они убьют меня. Или... или отдадут ему. Он хотел... он хотел сделать меня своим наложником. Он трогал меня, Рейдан. Он ласкал меня. И моё тело... моё тело реагировало. Я ненавижу себя за это. Я грязный, Рейдан. Я испорченный. Я не достоин тебя. — Шшш... — Рейдан гладил его по голове, по длинным серебристым волосам, которые спутались и покрылись пылью после битвы. — Никто тебя не тронет. Никогда. Я клянусь тебе. Клянусь мамой. Клянусь своей силой. Я больше никогда тебя не оставлю. И ты не грязный. Ты не испорченный. Ты - жертва. Ты - моя семья. И я люблю тебя. Он отстранился, взял лицо Фуджина в ладони и осмотрел его — бледное, исхудавшее, с красными глазами и синяками под ними. — Во имя Старших Богов, что они с тобой сделали... — прошептал Рейдан, и в его голосе прозвучала такая боль, что Фуджин снова заплакал. — Ты похудел. У тебя синяки под глазами. Твои руки в шрамах. А это... — он коснулся шеи Фуджина, где остался след от ошейника, — ...они ответят. Я заставлю их ответить. Каждую обиду я верну им сторицей. Клянусь. — Они хотели отдать меня Шан Цзунгу... — прошептал Фуджин. — Они говорили, что я буду обслуживать его гостей. Что я стану шлюхой. Что моя невинность - это товар, который можно продать. А Куан-Чи... он прикасался ко мне. Он говорил такие вещи... он хотел, чтобы я пришёл к нему добровольно... — Никто не посмеет больше прикоснуться к тебе! — сказал Рейдан, и в его голосе была клятва. — Я убью любого, кто попытается. Я уничтожу любого, кто посмотрит на тебя с вожделением. Ты мой брат. Моя семья. Моё всё. Фуджин уткнулся лицом в грудь брата и заплакал — впервые за долгое время не от отчаяния, а от облегчения. — Я люблю тебя, Рейдан. — прошептал он. — Я тоже люблю тебя, ветерок, — ответил Рейдан, целуя его в макушку. — Больше всего на свете. Они сидели на траве, обнявшись, и смотрели на голубое небо. Впереди была война. Впереди были годы тренировок, боли, слёз, падений и подъёмов. Впереди была битва с Шинноком и Шан Цзунгом, битва за свободу, за справедливость, за право смотреть на небо без страха. Но сейчас, в этот момент, они были вместе. И этого было достаточно. Фуджин сидел на траве, прижавшись к брату, и чувствовал, как тепло его тела постепенно согревает продрогшее, измученное тело. Слёзы уже высохли, оставив на щеках солёные дорожки, но внутри всё ещё бушевала буря — страх, облегчение, неверие, надежда. Голубое небо над головой казалось сном, красивым и неправдоподобным сном, из которого он боялся проснуться. Рейдан молча гладил его по волосам — длинным, спутанным, пахнущим дымом и потом. Каждое движение его руки было осторожным, почти благоговейным, как будто он боялся, что Фуджин исчезнет, если прикоснуться слишком сильно. — Фуджин... — тихо сказал Рейдан, и его голос дрожал. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Фуджин поднял голову. Глаза Рейдана были красными — он тоже плакал. По его щекам текли слёзы — беззвучные, тяжёлые, мужские слёзы, которые он не скрывал. — Боги, — прошептал Рейдан, продолжая оглядывать брата, на его запавшие щёки, торчащие рёбра, синяки на запястьях, следы от цепи на шее. — Что они с тобой сделали, ветерок... Что они сделали с моим маленьким... И в этом моя вина, что не настоял перед Старшими Богами сразу забрать тебя с собой... Он не договорил — голос сорвался, и он снова притянул Фуджина к себе, обнимая так крепко, как будто хотел защитить от всего мира. — Я должен был вернуться раньше... — прошептал он в серебристые волосы брата. — Я должен был чувствовать, что ты в опасности. Я подвёл тебя, ветерок. Почти три месяца... Прости меня. Прости, что оставил тебя с ними. Прости, что не пришёл сразу, как только мог. Прости, что ты столько выстрадал из-за меня. — Ты не подвёл меня... — прошептал Фуджин в ответ, и его голос был слабым, но твёрдым. — Ты вернулся. Ты обещал - и вернулся. Это главное. — Больше никогда не оставлю тебя. — Рейдан отстранился и посмотрел ему в глаза; в его синих глазах горела решимость, смешанная с болью. — Слышишь меня, ветерок? Никогда больше я не оставлю тебя одного. Никогда больше они не посмеют тронуть тебя. Я убью любого, кто поднимет на тебя руку. Клянусь мамой. Клянусь своей силой. Клянусь этим небом. Он помог Фуджину подняться — осторожно, поддерживая под локоть, потому что ноги брата подкашивались. Фуджин, завернувшись в плащ Рейдана, опёрся на него, чувствуя, как дрожит его собственное тело, и позволил вести себя. — Пойдём... — сказал Рейдан, и его голос стал мягче, как у матери, успокаивающей больного ребёнка. — Тебе нужно отдохнуть. Тебе нужно поесть. Тебе нужно исцелиться. Пойдём в Храм Стихий. Теперь это твой дом. Храм Стихий встретил их прохладой и ароматом ладана. Внутри было светло и просторно — высокие потолки, мраморные полы, колонны с резьбой, изображающей богов и героев древности. Фуджин шёл, не веря своим глазам, и каждый шаг давался с трудом — не только из-за усталости, но и из-за того, что он боялся оставить следы на этом прекрасном полу своими грязными, окровавленными ногами. Слуги, которые встретили их у входа, поклонились и замерли, увидев состояние Фуджина. В их глазах читались удивление, жалость и что-то ещё — что-то, чего Фуджин не мог распознать. — Лорд Рейдан... — сказал старший слуга, седой мужчина с добрыми, морщинистыми глазами по имени Лао. — Мы не ждали вас так скоро. Что случилось? Кто этот юный господин? — Это мой брат... — ответил Рейдан, и его голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Младший бог ветра, Фуджин. Он будет жить здесь отныне. Относитесь к нему с таким же уважением, как ко мне. Слуги поклонились снова, но Фуджин смутился и опустил глаза. — Приготовьте купальню как можно скорее.— приказал Рейдан мягким голосом в отличие от Шиннока. — Самую тёплую. И принесите целебные травы - те, что моя мать использовала. А также чистую одежду. И ужин - лучший, какой есть. И чтобы в комнате было тепло - он замерз. — Будет исполнено, лорд Рейдан! — поклонился Лао и быстро ушёл отдавать распоряжения. Купальня в Храме Стихий была не похожа на холодную мраморную ванну в замке Шиннока. Это было тёплое, уютное помещение с бассейном из розового камня, наполненным водой, парящей над поверхностью. Вода пахла травами — мятой, лавандой, ромашкой, — и этот запах успокаивал, расслаблял, обещал исцеление. Рейдан помог Фуджину снять плащ, потом — прозрачную рубаху и тонкие штаны, в которых его привели к Шан Цзунгу. Фуджин стоял перед ним обнажённый, дрожа, прикрываясь руками, но Рейдан мягко убрал их. — Не стесняйся, Фуджин. — сказал он, и его голос был полон боли, когда он увидел тело брата. — Я твой брат. Я видел тебя голым, когда менял тебе пелёнки. Ты помнишь, как мы купались вместе в детстве? Когда я учил тебя плавать? Фуджин покачал головой, но расслабился чуть-чуть. — Я помню... — тихо сказал он. — Ты был рядом. Всегда. — И сейчас рядом. — Рейдан опустился на колени, чтобы их глаза были на одном уровне; в его глазах блестели слёзы, которые он не пытался скрыть. — Посмотри на себя, ветерок. Твои рёбра проступают. Твои запястья в синяках. Твои колени содраны до крови. Что они сделали с тобой... Что они сделали с моим малышом... — Я выжил... — прошептал Фуджин, и его голос дрожал. — Я выжил ради тебя. — Входи в воду. — Рейдан взял его за руку и помог спуститься в бассейн. — Она целебная. Она исцелит твои раны и снимет боль. Фуджин осторожно вошёл в воду. Тёплая, почти горячая, но не обжигающая, она обняла его со всех сторон, и Фуджин застонал от удовольствия — мышцы, которые болели месяцами, наконец расслабились. Он закрыл глаза и почувствовал, как вода смывает грязь, пот, кровь, воспоминания. Рейдан зашёл следом, не раздеваясь — его одежда промокла, но он не обращал на это внимания. Он взял мягкую губку и душистое мыло — то самое, которое его мать когда-то делала сама. — Позволь мне. — сказал он. — Я сам могу... — произнес Фуджин со смущением. — Я знаю, что можешь. — улыбнулся Рейдан с опекунской любовью и заботой — Но позволь мне. Пожалуйста, Фуджин. Мне нужно это сделать. Мне нужно... мне нужно заботиться о тебе. Я не мог заботиться о тебе там. Позволь мне здесь. Фуджин кивнул, и Рейдан начал мыть его. Он был осторожен — так осторожен, как будто мыл хрупкую фарфоровую куклу. Губка скользила по плечам, по спине, по рукам. Он мыл каждый палец, каждый сантиметр кожи, каждый шрам, оставленный плетью Куан-Чи. — Твои руки... — прошептал Рейдан, проводя губкой по израненным ладоням. — Твои бедные руки. Ты так много работал ими, ветерок. Так много страдал. — Я не столько страдал... — прошептал Фуджин, но его голос дрожал. — Я просто ждал тебя. — Больше не нужно ждать. — Рейдан поцеловал его в плечо нежно, почтительно. — Я здесь. И я никуда не уйду. Он вымыл волосы Фуджина — длинные серебристые пряди, которые после мытья стали мягкими и блестящими, как шёлк. Он массировал кожу головы, распутывал колтуны, шептал какие-то ласковые слова, которых Фуджин не разбирал, но которые грели душу. Когда они вышли из воды, Рейдан закутал Фуджина в пушистое полотенце — такое мягкое, что Фуджин прижался к нему щекой, как кошка. Рейдан улыбнулся и погладил его по голове. — Пойдём. — сказал он. — Твоя комната уде готова. Они вошли в комнату, и Фуджин остановился на пороге, раскрыв рот от изумления. Комната была огромной — больше, чем вся его каморка в замке Шиннока. Стены были выкрашены в нежно-голубой цвет — цвет неба, которого он никогда не видел, — и расписаны фресками с изображением ветров и облаков. Пол был покрыт мягким ковром — таким толстым, что ноги утопали в нём. В углу стояла большая кровать с балдахином из синей ткани — шёлковой, расшитой серебряными нитями, — застеленная белыми простынями и пуховыми подушками. На окнах висели лёгкие занавески, пропускающие солнечный свет, а на подоконнике стояла ваза со свежими цветами — розами, лилиями, жасмином. На стенах висели картины — пейзажи Земного Царства, которых Фуджин никогда не видел, — горы, леса, реки. На одной из них было изображено море — бескрайнее, синее, с белыми барашками волн. Фуджин смотрел на неё, и слёзы снова потекли по его щекам. — Это... это всё мне? — прошептал он, не веря своим глазам. — Всё тебе. — подтвердил Рейдан. — Это твоя комната. Твой дом. Наш дом. Теперь и навсегда. Фуджин подошёл к кровати и провёл рукой по простыням — они были мягкими, как облака. Он никогда не спал на такой постели. В замке Шиннока у него была только солома — колючая, грязная, пахнущая мышами. — Я не достоин этого... — вдруг сказал он, и голос его сорвался. — Я слабый. Я трусливый. Я... я не защитил себя. Я позволил им себя унижать. Я позволил им... я позволил им прикасаться ко мне... Рейдан, я грязный. Я не достоин такой комнаты. Не достоин твоей заботы. — Нет. — твёрдо сказал Рейдан, подходя к нему и беря за плечи. — Не смей так говорить. Никогда. Ты вовсе не грязный. Ты вовсе не трусливый. Ты вовсе выжил. Ты выжил в аду, ветерок. Ты выдержал то, чего не выдержал бы никто. И ты не виноват в том, что они делали с тобой. Ты - жертва. И я горжусь тобой. Горжусь, что ты мой брат. Фуджин уткнулся лицом ему в плечо и заплакал — снова, но теперь слёзы были облегчением, а не болью. Рейдан помог ему переодеться. На кровати были разложены новые вещи: простая белая футболка из мягкого хлопка, бирюзовые штаны, синий кафтан, расшитый серебряными нитями, и новые кожаные сапоги — тёплые, удобные, на мягкой подошве. Фуджин надевал всё это с не привычкой и благоговением, поглаживая ткань, вдыхая запах нового — запах свободы. — А это... — Рейдан взял с подоконника длинный предмет, завёрнутый в синюю ткань, и протянул Фуджину. — Это тебе. Фуджин развернул ткань и ахнул. Это был меч. Не простой — клинок из синеватой стали, на которой танцевали блики, словно живые. Рукоять была обмотана синей кожей, а гарда изображала расправленные крылья — крылья ветра. — Меч Кусанаги Ветров. — сказал Рейдан. — Древнее оружие, которое принадлежало богам ветра до тебя. Он сам выбирает хозяина. И он выбрал тебя. Фуджин провёл пальцами по лезвию, и клинок отозвался тихим звоном — нежным, мелодичным, как дальняя песня. По руке Фуджина пробежал тёплый ветерок — ласковый, приветственный, как объятие старого друга. — Я даже не умею им владеть... — прошептал Фуджин, откладывая меч в сторону. — Рейдан, я не достоин такого подарка. Ты не знаешь всего, что они сделали... Не только голод и побои. Куан-Чи... он трогал меня. Он говорил такие вещи... И моё тело... моё тело реагировало. Я чувствовал возбуждение, когда он касался меня. Я кончил, когда слуги мыли меня в купальне. Уже не говоря о том, что сделал Шан Цзунг. Я... я грязный, Рейдан. Я не достоин даже смотреть на этот меч. — Нет. — твёрдо сказал Рейдан, садясь рядом с ним на кровать. — Ты не грязный. Твой организм реагировал на прикосновения — это естественно. Это не делает тебя виноватым. Виноваты те, кто это делал. Ты — жертва. Не вини себя. — Но я чувствую... — всхлипнул Фуджин. — Я знаю, что ты чувствуешь... — Рейдан взял его лицо в ладони. — Я знаю, потому что я тоже проходил через это. Шиннок пытался сломать меня, когда я был ребёнком. Не так, как тебя: по-другому. Но суть та же. Он хотел, чтобы я чувствовал себя ничтожеством. Чтобы я ненавидел себя. Чтобы я боялся своего тела. Но я не позволил. И ты не позволяй. Ты сильный, ветерок. Ты сильнее, чем думаешь. И я научу тебя всему - владеть мечом, управлять ветром, верить в себя. — Научишь? — прошептал Фуджин, и в его глазах зажглась искорка надежды. — Всему, что знаю сам. — улыбнулся Рейдан. — А потом мы вместе будем защищать это небо. Ты и я. Братья. Ветер и гром. Ужин был подан в малой трапезной — уютной комнате с камином, в котором весело горел огонь, с окнами, выходящими в сад, где уже зажигались первые вечерние фонари. На столе, накрытом белой скатертью, стояли суп с овощами — ароматный, с зеленью и кусочками нежного мяса; запечённая рыба с лимоном и травами; свежий хлеб, только что из печи, с хрустящей корочкой; масло, сыр, фрукты — виноград, яблоки, груши; и кувшин с компотом из лесных ягод. Фуджин сел за стол и уставился на еду. Глаза защипало — снова от слёз. Он не мог поверить, что всё это — для него. — Можно? — спросил он тихо, боясь, что еда исчезнет, как только он протянет руку. — Можно. — улыбнулся Рейдан. — Ешь сколько хочешь. Никто не отнимет. Это твой дом. Фуджин начал есть. Сначала медленно, осторожно, боясь, что это сон. Потом чуть быстрее — суп обжигал губы, хлеб крошился, рыба таяла на языке. Он кашлял из-за того, что отвык, слёзы текли по щекам, но он не мог остановиться. — Тише, тише, Фуджин. — Рейдан погладил его по спине. — Никто не торопит. Еда никуда не денется. Дыши, ветерок. Дыши. Фуджин заставил себя замедлиться, вздохнул, вытер слёзы. — Прости... — сказал он. — Я просто... я так давно не ел. Там... там кормили объедками. А иногда не кормили вообще. — Не извиняйся. — Рейдан пододвинул к нему тарелку с фруктами. — Ешь спокойно. Я рядом. Когда они почти закончили — Фуджин наелся впервые за долгое время, чувствуя, как тепло разливается по телу, — вошли слуги, чтобы убрать посуду. Их было трое — Лао, женщина средних лет по имени Мэй и молодой парень по имени Мин. Фуджин посмотрел на них — на их усталые, но добрые лица, на их простые, но опрятные одежды — и вдруг сказал: — Подождите. Слуги замерли. Лао повернулся к нему. — Вы... вы тоже ели? — спросил Фуджин, и его голос звучал робко, но искренне. Слуги переглянулись. Лао улыбнулся — мягко, по-отечески: — Мы поедим позже, лорд. После того, как приберём. Не беспокойтесь о нас. Фуджин посмотрел на оставшуюся на столе еду — там было ещё много: почти целая рыба, половина хлеба, сыр, фрукты. Он перевёл взгляд на слуг — на их худые руки, на их бледные лица. — Садитесь, — сказал он. Слуги замерли. Тишина повисла в комнате. — Лорд Фуджин, Вы уверены? — растерянно переспросил Лао. — Мы не можем... Это не положено... — Я прошу, — мягко сказал Фуджин, и в его голосе не было приказа — только просьба. — Пожалуйста. Садитесь и ешьте со мной. Вы приготовили такой прекрасный ужин. Вы должны его попробовать. Несправедливо, если вы будете работать, а я буду наслаждаться в одиночестве. Рейдан смотрел на брата с гордостью. В его глазах светилась такая любовь, что, казалось, он готов был обнять весь мир. — Делайте, как он говорит. — кивнул он. — Он здесь лорд такой же, как я. Его слово - закон. Слуги, всё ещё не веря, несмело сели за стол. Фуджин сам подвинул им тарелки — Мин покраснел, принимая из рук бога еду, — сам наложил каждому по куску рыбы, по ломтю хлеба, по горсти винограда. — Ешьте... — сказал он, улыбаясь. — Не стесняйтесь. Мэй, женщина с добрыми, заплаканными глазами, вдруг всхлипнула. — Спасибо, лорд Фуджин. — прошептала она. — Вы... вы очень добры. Мы не привыкли к такому. — Я не лорд... — покачал головой Фуджин. — Я просто... я просто Фуджин. И вы заслуживаете того, чтобы есть вкусную еду. Они ели молча, но в этой тишине было тепло — не то, которое даёт огонь, а то, которое даёт человеческое сочувствие. Фуджин смотрел на них и чувствовал, как что-то внутри него оттаивает — как лёд, который сковывал его сердце, начинает таять под лучами этого странного, нового для него солнца — человеческой доброты. После ужина Фуджин попытался помочь слугам убрать посуду. Он встал и взял со стола тарелку. — Я помогу... — сказал он. — Что вы, лорд! — воскликнул Лао, бросаясь к нему. — Не надо! Это наша работа! — Но я хочу помочь, — настаивал Фуджин. — Вы так много для меня сделали. Вы накормили меня, вы приготовили мне комнату, вы... вы были добры ко мне. Позвольте мне отблагодарить вас. Слуги переглянулись. Мин покраснел ещё сильнее и опустил глаза. Мэй вытерла слёзы передником. — Лорд Фуджин. — сказал Лао, и его голос дрожал от волнения. — Вы уже отблагодарили нас. Вы отнеслись к нам как к людям. Вы назвали нас по имени. Вы предложили нам сесть за один стол с вами. Этого достаточно. Более чем достаточно. — Но... — замялся Фуджин. — Позвольте нам сделать нашу работу. — мягко сказал Лао. — Это наш долг. И наша честь. А Вы - отдыхайте. Вы заслужили отдых. Фуджин посмотрел на Рейдана, ища поддержки. Рейдан улыбнулся и покачал головой: — Оставь их, ветерок. У них своя работа. А у нас - своя. Ты ещё успеешь помочь им, если захочешь. Но сегодня - отдыхай. Слуги, собрав посуду, поклонились и вышли. В дверях Лао обернулся. — Лорд Фуджин. — сказал он. — Добро пожаловать домой. И эти простые слова — «добро пожаловать домой» — заставили Фуджина снова заплакать. Но теперь это были хорошие слёзы. Рейдан обнял брата. — Я горжусь тобой, Фуджин. — прошептал он. — Ты даже не представляешь, как. — Чем? — спросил Фуджин, утирая слёзы. — Тем, что поужинал? — Тем, что после всего, что с тобой сделали, ты остался добрым. — сказал Рейдан. — Ты не озлобился. Ты не стал презирать тех, кто слабее. Ты уважаешь слуг, хотя они ниже тебя по статусу. Ты делишься с ними едой. Ты называешь их по имени. Это дорогого стоит, ветерок. Это стоит больше, чем любая сила.

***

Рейдан взял Фуджина за руку и повёл его обратно в комнату. По пути они прошли мимо слуг, которые кланялись им — и Фуджин кивал в ответ, чувствуя себя неловко, но постепенно привыкая. — Твоя комната, — сказал Рейдан, открывая дверь. Фуджин снова остановился на пороге. Он уже видел эту комнату, но теперь, в мягком свете свечей, она казалась ещё прекраснее. Балдахин переливался в свете, подушки были взбиты, одеяло откинуто — приглашало лечь. — Я не привык к такому... — признался Фуджин. — У меня никогда не было своей комнаты. Только каморка. — Привыкнешь... — улыбнулся Рейдан. — Теперь у тебя есть не только комната. У тебя есть дом. Он помог Фуджину переодеться в пижаму — мягкую, фланелевую, с рисунком облаков и маленьких молний. Ткань была тёплой и приятной на ощупь, и Фуджин погладил её, как кошку. — Садись... — сказал Рейдан, усаживая Фуджина на край кровати. — Я расчешу твои волосы. Фуджин послушно сел, и Рейдан взял гребень — серебряный, с рунами, которые слабо светились в темноте. Он расчёсывал длинные серебристые пряди осторожно, не дёргая, распутывая каждый узелок. Каждое движение было нежным, почти ритуальным. — Я помню, как я расчесывал маму, когда она была беременна тобой. — произнес Рейдан тихо. — Я не помню маму. — ответил Фуджин, и в его голосе зазвучала грусть. — Только то, что ты рассказывал. — Она была красивой. — сказал Рейдан, и его голос стал тише, мягче. — У неё были такие же серебристые волосы, как у тебя. И она очень любила нас. Особенно тебя. Ты был её маленьким чудом. — Расскажи, пожалуйста. — попросил Фуджин. Рейдан закончил расчёсывать, отложил гребень и сел на колени у кровати, лицом к Фуджину. — Когда ты родился... — начал он, — ...это был трудный день. Самый трудный в моей жизни. Мама была слаба. Шиннок забрал у неё почти всю божественную силу ещё до твоего рождения. Он хотел, чтобы ты родился слабым. Чтобы ты никогда не смог бросить ему вызов. Фуджин молчал, впитывая каждое слово. — Роды были тяжёлыми... — продолжил Рейдан. — Я был рядом - мне тогда было уже достаточно много лет по божественным меркам, но я всё равно испугался. Я никогда не видел маму такой - бледной, слабой, истекающей кровью. Он помолчал, собираясь с мыслями. Слёзы снова блестели в его глазах: — Ты родился маленьким. Очень маленьким. И таким слабеньким, что первые минуты мы думали - ты не выживешь. Ты не дышал, ветерок. Ты лежал на руках у мамы и не дышал. Я думал, что потеряю вас обоих. — Но я выжил... — прошептал Фуджин. — Ты выжил. — кивнул Рейдан. — Потому что мама... мама отдала тебе остатки своей силы. Всю, что у неё была. Она влила её в тебя, и ты задышал — ровно, глубоко. Ты открыл глаза — такие серые, чистые, как небо перед рассветом. И улыбнулся. — А она? — спросил Фуджин. — Она умерла не сразу... — голос Рейдана дрогнул. — Через три дня. Она держалась, чтобы увидеть, как ты растёшь. Она кормила тебя, качала на руках, пела колыбельные. И когда она поняла, что ты будешь жить - она закрыла глаза и ушла. Фуджин молчал. Слёзы катились по его щекам, но он не вытирал их. — Я похоронил её в Земном Царстве. — сказал Рейдан. — В саду Храма Стихий. Под старым дубом. Она любила это место. Говорила, что здесь пахнет свободой. — Я хочу увидеть её могилу. — прошептал Фуджин. — Завтра... — пообещал Рейдан. — Завтра я отведу тебя туда. Он помог Фуджину лечь, поправил одеяло, подоткнул со всех сторон. Затем сел на колени у кровати, положил голову на сложенные руки. — Спи, ветерок. — пожелал Рейдан. — Ты не уйдёшь? — испуганно спросил Фуджин. В его голосе звучал страх — страх остаться одному, страх, что всё это исчезнет, как только он закроет глаза. — Не уйду. — улыбнулся Рейдан. — Я буду рядом. Всю ночь. Я не оставлю тебя. Фуджин закрыл глаза. В комнате пахло лавандой — Рейдан зажёг благовонья для спокойного сна. Где-то за окном пел соловей — настоящий, живой соловей. — Рейдан? — позвал Фуджин сквозь дремоту. — Мм? — отозвался брат. — Спасибо, что спас меня. — произнес Фуджин — Спасибо, что ты есть. Я люблю тебя. — Спи, малыш. — прошептал Рейдан. — Я люблю тебя больше всего на свете. Фуджин уснул. Но сон его был тревожным. Ему снился замок Шиннока — длинные коридоры, багровый свет, смех демонов. Ему снилось, что Куан-Чи держит вибратор, а Шиннок смотрит сверху вниз и говорит: «Ты ничтожество». Фуджин застонал во сне, забился, простыни сбились в комок. Он бормотал что-то неразборчивое, звал Рейдана. — Ветерок. — Рейдан коснулся его лба, провёл рукой по волосам. — Фуджин, проснись. Это всего лишь сон. Ты в безопасности. Я здесь. Фуджин открыл глаза, тяжело дыша. Его лицо было мокрым от слёз. Он смотрел на Рейдана, и в его глазах застыл ужас. — Мне приснилось... — начал он. — Знаю, — Рейдан лёг рядом с ним на кровать, поверх одеяла и прижал брата к себе. — Я здесь. Ты в безопасности. Никто тебя не тронет. Никогда. Он начал тихо напевать — старую колыбельную, которую когда-то пела им мать. Мелодия была тихой, грустной, но успокаивающей. Фуджин слышал её впервые, но она казалась знакомой — как воспоминание, которого у него не было. — Спи, мой ветерок. — прошептал Рейдан. — Спи. Я никуда не уйду. Я буду охранять твой сон. Фуджин закрыл глаза. И на этот раз сон пришёл спокойный — без кошмаров, без криков. Ему снилось море и небо, и он летел над волнами, свободный, как ветер. Когда дыхание Фуджина стало ровным и глубоким, Рейдан осторожно высвободился из объятий, поправил одеяло и погасил свечи. В комнате остались гореть только благовонья — их мягкий свет окутывал комнату, как туман. Он вышел в коридор, где его встретили двое стражников — в лёгких доспехах, с копьями. — Лорд Рейдан. — сказал один. — Прикажете охранять покои? — Да... — кивнул Рейдан. — Но тихо. Не пугайте его. Он натерпелся страха. Если он проснётся - не входите без моего разрешения. Просто стойте снаружи. — Слушаемся, лорд. — отдали честь стражники. Рейдан вышел в сад. Ночь была тёплой и звёздной. Луна — настоящая, серебряная, а не багровая — освещала тропинку, ведущую к старому дубу в дальнем конце сада. Под дубом была могила. Простой каменный камень, без украшений, но ухоженный — видно, что слуги регулярно приходили сюда, приносили цветы, вытирали пыль. На камне было выбито: «Здесь покоится Амайя, богиня утренней зари. Любящая мать. Потерянная слишком рано». Рейдан опустился на колени перед могилой. В руках у него были цветы — полевые ромашки, которые любила мама. Он сорвал их сегодня утром, до того, как отправился за Фуджином. — Здравствуй, мама. — сказал он тихо. — Я пришёл. Прости, что давно не был. Всё было сложно. Он положил цветы на камень. — Я привёл его, мама. Я привёл Фуджина. Он здесь, в храме. Он жив и почти здоров. Ты не представляешь, через что он прошёл. Шиннок... — Рейдан замолчал, сжимая кулаки. — Шиннок сделал из его жизни ад. А Куан-Чи... Куан-Чи хотел... Он не договорил. Слова застряли в горле. — Я ненавижу его, мама. — прошептал он. — Я ненавижу его за то, что он сделал с тобой. За то, что он сделал с Фуджином. За то, что он отнял у нас нашу семью. Но я клянусь тебе: я защищу нашего ветерка. Я никогда, никогда больше не позволю им причинить ему боль. Я скорее умру сам. Он помолчал, глядя на звёзды. — Я скучаю по тебе, мама. — сказал он. — Иногда я так хочу спросить у тебя совета: что мне делать? Как защитить его? Как исцелить его душу, когда моя собственная разбита... а тебя нет. Но я справлюсь. Для Фуджина. Для нас обоих. Он встал и постоял ещё немного, глядя на могилу. Затем повернулся и пошёл обратно к храму. По пути он вспомнил тот день. Тот страшный день, когда умерла мама. Его руки были в крови. Её крови. Амайя лежала на кровати — бледная, как полотно, с тёмными кругами под глазами, — и держала на руках крошечного Фуджина. Новорождённый был таким маленьким, что помещался на одной ладони, и таким слабым, что его дыхание почти не чувствовалось. — Рейдан, — прошептала она. — Подойди. Он подошёл, не чувствуя ног. Ему было страшно — страшнее, чем когда-либо в жизни. Он смотрел на мать и не мог поверить, что это конец. — Посмотри на него... — она улыбнулась, и в её глазах были слёзы. — Какой красивый. Как ты. Какой маленький. — Мама, не оставляй нас. — голос Рейдана сорвался. — Пожалуйста. Я не смогу без тебя. Он не сможет без тебя. — Я должна. — прошептала она. — Я отдала ему свою силу. Всю, что у меня была. Без неё я не жилец. Но это того стоило. Посмотри на него - он дышит. Он жив. Он будет жить. — Я не смогу без тебя, мама. — прослезился Рейдан. — Сможешь. — Амайя протянула руку и коснулась его щеки. Её пальцы были холодными, но прикосновение, таким родным. — Ты сильный, Рейдан. Сильнее, чем думаешь. Ты позаботишься о нём, правда? Не дашь его в обиду? — Клянусь, мама. — не сдерживал слез Рейдан — Клянусь своей жизнью. — Вот и хорошо. — она перевела взгляд на младенца. — Назовём его Фуджин. Ветер. Потому что он свободен. Пусть он всегда будет свободен. Пусть он никогда не узнает цепей. Она умерла через три дня. Три дня она держалась — кормила Фуджина, качала его на руках, пела ему колыбельные. А на третью ночь, когда Фуджин спал у её груди, она закрыла глаза и ушла. Рейдан похоронил её в Земном Царстве — туда, где Шиннок не мог осквернить её покой. Он выбрал это место — под старым дубом в саду Храма Стихий — потому что она любила это место. Говорила, что здесь пахнет свободой. А потом вернулся в замок и стал няньчить Фуджина. Он кормил его, купал, менял пелёнки, читал сказки. Он был и братом, и матерью, и отцом для маленького бога ветра. И он поклялся себе, что Фуджин никогда не узнает, что такое одиночество. Рейдан вытер глаза — предательски влажные — и вошёл в храм. Стражники у комнаты Фуджина стояли на посту, как он и приказал. — Всё спокойно, лорд Рейдан. — доложил один из них, молодой парень с серьёзными глазами. — Молодой господин спит. Я аккуратно заглянул в комнату, когда услышал, что он разговаривает во сне. Он затих. Дыхание ровное. Всё хорошо. — Спасибо, друзья мои. — Рейдан кивнул. — Будьте начеку. Если Шиннок или Шан Цзунг попытаются проникнуть в Храм - немедленно сообщите мне. Не вступайте с ними в бой - вы не справитесь. Просто предупредите меня. — Слушаемся, лорд. — отдали честь стражники. — И ещё... — Рейдан помедлил. — Я прошу вас... если увидите Фуджина одного, не пугайте его. Он прошёл через многое. Он боится людей. Будьте с ним мягче. — Мы поняли, лорд Рейдан. — сказал второй стражник, пожилой мужчина с сединой в бороде. — Мы будем осторожны. И мы поможем ему освоиться. — Спасибо. — Рейдан искренне поблагодарил их. — Доброй ночи. — И вам, лорд. — отдали честь стражники. Рейдан вошёл в комнату Фуджина, тихо притворив за собой дверь. Фуджин спал, свернувшись калачиком, как в детстве, и во сне улыбался — впервые за долгие месяцы. Рейдан сел в кресло у кровати, взял брата за руку — за эту тонкую, исхудавшую руку, — и остался так до утра.

***

Фуджин проснулся от того, что солнечный луч коснулся его лица. Настоящий солнечный луч — золотой, тёплый, как прикосновение матери. Он открыл глаза и сначала не понял, где находится. Потолок был высоким и белым, а не низким и чёрным. Постель была мягкой, а не соломой. Воздух был свежим, а не вонял плесенью. А рядом, в кресле, спал Рейдан, держа его за руку — держал даже во сне, как будто боялся, что Фуджин исчезнет. Фуджин осторожно высвободил руку, сел, огляделся. Комната. Его комната. С балдахином, коврами, цветами. Это не сон. Всё это — правда. — Рейдан... — тихо позвал он. Рейдан открыл глаза — заспанные, но сразу же ставшие внимательными — и улыбнулся: — Доброе утро, ветерок. Выспался? — Да, — Фуджин улыбнулся в ответ — первую настоящую улыбку за много месяцев. — Мне снился хороший сон. — Какой? — спросил Рейдан. — Я летал... — Фуджин посмотрел в окно, на голубое небо, где плыли белые облака. — Высоко-высоко. И ветер был мне другом. Он нёс меня над горами и морями. И я был свободен. — Это не сон. — сказал Рейдан, вставая и подходя к окну. — Ты бог ветра. Ты можешь летать. Просто нужно заново научиться. Твоя сила внутри тебя - ты просто забыл о ней. Он открыл окно, и свежий утренний воздух ворвался в комнату, пахнущий травой, цветами и свободой. Рейдан помог Фуджину подняться с кровати. Тот стоял, ещё немного покачиваясь, но уже увереннее, чем вчера. Рейдан принёс ему одежду — чистую футболку, мягкие штаны, тёплые носки. — Давай помогу. — сказал он, протягивая футболку. — Подними руки. Фуджин послушно поднял руки, и Рейдан осторожно надел на него футболку — так осторожно, как будто помогал маленькому ребёнку. Затем штаны, носки. Фуджин чувствовал себя неловко — он не привык, чтобы о нём заботились, — но это было приятно. Тепло. — А теперь причешемся. — Рейдан взял гребень и сел на край кровати, похлопав рядом с собой. — Садись. Фуджин сел, и Рейдан начал расчёсывать его длинные серебристые волосы. Каждое движение было нежным, ласковым. — Твои волосы теперь такие мягкие. — сказал Рейдан. — Как у мамы. Она тоже носила длинные волосы. Любила, когда я заплетал ей косы. — Ты умеешь заплетать косы? — удивился Фуджин. — Конечно... — улыбнулся Рейдан. — У меня был большой опыт. Он разделил волосы на три пряди и начал плести косу — аккуратно, ровно. Фуджин закрыл глаза, наслаждаясь прикосновениями. — Вот. — сказал Рейдан, заканчивая. — Красиво. Фуджин встал и подошёл к зеркалу — большому, в резной раме, стоявшему в углу комнаты. Он смотрел на своё отражение и не узнавал себя. Чистое лицо. Ясные глаза. Аккуратная коса. Чистая одежда. — Это я? — прошептал он. — Это ты, ветерок, — Рейдан подошёл сзади и положил руки ему на плечи. — Ты дома. И ты в безопасности. Фуджин повернулся и обнял брата. — Я так рад, что ты у меня есть. — прошептал он. — Я тоже рад, что ты у меня есть. — ответил Рейдан. — А теперь - пойдём завтракать. А потом я покажу тебе храм. И сад. И могилу мамы. — Я боюсь... — признался Фуджин. — Чего? — спросил Рейдан. — Всего. — признался Фуджин — Что если я не смогу? Что если я слабый? Что если я подведу тебя? — Ты не слабый. — твёрдо сказал Рейдан. — Ты просто забыл, какой ты сильный. Но мы вспомним. Вместе. А теперь... идём. Он протянул руку. Фуджин посмотрел на руку брата, потом в его синие глаза — полные любви и надежды — и взял её: — Иду. Они вышли из комнаты вместе. В коридоре слуги поклонились им, и Фуджин кивнул в ответ — робко, но с достоинством. Впереди был долгий путь. Тренировки, учёба, битвы. Впереди была война с Шинноком и Шан Цзунгом. Но сейчас, в это утро, Фуджин чувствовал только одно: он был не один. Рейдан был рядом. И пока они вместе, они справятся со всем. Прошли недели. Фуджин привыкал к новой жизни. Рейдан был рядом каждый день — учил, наставлял, заботился. Но самое трудное было ещё впереди. — Сегодня начнём тренировки. — сказал Рейдан однажды утром. Они вышли в сад за Храмом — там была специальная площадка для тренировок, окружённая высокими деревьями, которые защищали от посторонних глаз. Пол был выложен гладкими каменными плитами, а в центре стоял манекен для отработки ударов. — Начнём с простого. — сказал Рейдан, становясь напротив Фуджина. — Закрой глаза. Почувствуй воздух вокруг себя. Почувствуй, как он движется. Как касается твоей кожи. Ветер - это не просто стихия. Это продолжение тебя. Фуджин закрыл глаза. Сначала он ничего не чувствовал — только тишину и лёгкое дуновение утреннего бриза. Он слышал, как где-то далеко поют птицы, как шелестят листья. Но ветра не чувствовал. — Я не могу... — прошептал он. — В замке Шиннока... он запрещал мне чувствовать ветер. Он говорил, что я слабый. Что я никогда не смогу. — Забудь о Шинноке и его нелепых приказов. — Рейдан подошёл ближе. — Он там, а ты здесь. Он не властен над тобой больше. Ты свободен. Дыши, ветерок. Просто дыши. Фуджин сделал глубокий вдох. И на этот раз, когда воздух наполнил лёгкие, он почувствовал что-то — слабое, едва заметное, но живое. Как будто внутри него проснулось что-то, что долго спало. — Я чувствую... — прошептал он. — Хорошо. — одобрил Рейдан. — Теперь попробуй подчинить себе один поток. Самый маленький. Позови его. Фуджин протянул руку — дрожащую, неуверенную — и мысленно позвал ветер. На мгновение ему показалось, что ничего не происходит. Тишина. Пустота. Ничего. И отчаяние снова начало подниматься в душе: — Я не могу. Я слабый. Я никогда не смогу. Я тот же жалкий бог, который ползал на коленях в замке Шиннока. Но Рейдан стоял рядом, его рука лежала на плече Фуджина, и это прикосновение придавало сил. — Не торопись. — сказал Рейдан. — Не всё получается сразу. Даже мне потребовались годы, чтобы научиться контролировать гром. А века - чтобы овладеть им в совершенстве. Ты не должен быть идеальным сегодня. Ты должен просто попробовать. Каждый день. Шаг за шагом. Фуджин сделал глубокий вдох — ещё один — и попробовал снова. На этот раз он не пытался подчинить ветер силой. Он просто позвал его — как друга, как брата, как часть себя. И ветер откликнулся. Слабо, едва заметно, но определённо. Листья на ближайшем дереве колыхнулись, и по площадке пробежал лёгкий, тёплый ветерок. — Получилось! — воскликнул Фуджин, открывая глаза. Его лицо сияло от радости. — Рейдан, получилось! — Получилось, — улыбнулся Рейдан, и в его глазах блестели слёзы гордости. — Но это только начало. Теперь повторяй. Каждый день. Каждый час. Пока движение ветра не станет для тебя таким же естественным, как дыхание. Следующие дни и недели превратились в череду тренировок. Фуджин учился управлять ветром — сначала маленькими потоками, потом всё более сильными. Он учился создавать вихри, поднимать пыль, срывать листья с деревьев. И каждый день Рейдан был рядом — подбадривал, поправлял, показывал. Но не всё получалось сразу. Были дни, когда Фуджин чувствовал себя обессиленным и разбитым. В один из таких дней, после нескольких часов безуспешных попыток создать вихрь, он упал на колени и закрыл лицо руками. — Не могу... — прошептал он. — Я не могу. Я слабый. Я никогда не научусь. Прости, Рейдан. Я подвожу тебя. Слёзы катились по его щекам — не от боли, а от бессилия. Ему казалось, что он снова стал тем маленьким испуганным богом, который ползал на коленях по замку Шиннока. Рейдан подошёл к нему и сел рядом на траву, не говоря ни слова. Он просто положил руку на спину Фуджина и ждал. — Помнишь, что сказал мне однажды Шиннок? — спросил он наконец. — Что? — Фуджин поднял грустное лицо. — Он сказал, что ты ничтожество. Что ты никогда ничего не достигнешь. Что ты слабый и никчёмный. — Рейдан посмотрел в глаза брату. — Ты веришь ему? — Я... — Фуджин замялся. — Иногда. Когда у меня ничего не получается. Когда я падаю. Тогда я думаю: может быть, он прав? Может быть, я действительно никто? — А знаешь, что я думаю? — Рейдан улыбнулся — мягко, тепло. — Я думаю, что Шиннок боялся тебя. Боялся, что ты станешь сильным. Боялся, что ты превзойдёшь его. Поэтому он подавлял тебя. Поэтому он запрещал тебе учиться. Поэтому он превратил твою жизнь в ад. Не потому, что ты слабый. А потому, что ты мог бы стать сильнее его. И он не мог этого допустить. Фуджин смотрел на брата, и его глаза постепенно наполнялись решимостью. — Ты правда так думаешь? — спросил он. — Я знаю это. — твёрдо ответил Рейдан. — И теперь, когда ты здесь, у тебя есть всё, чтобы доказать ему, что он ошибался. У тебя есть время. У тебя есть поддержка. У тебя есть я. И у тебя есть твоя сила. Она внутри тебя. Ты просто должен позволить ей проснуться. В этот момент к ним подошёл Лао с подносом, на котором стояли две кружки с тёплым молоком. — Простите, что прерываю, лорды. — сказал он, ставя поднос на каменную скамью. — Но я подумал, что вам может понадобиться подкрепиться. Тренировки отнимают много сил. — Спасибо, Лао. — поблагодарил Рейдан. Лао посмотрел на Фуджина — на его заплаканное лицо, на сжатые кулаки — и мягко сказал: — Лорд Фуджин, я служу в этом храме уже пятьдесят лет. Я видел много учеников. И я могу сказать вам одно: никто не научился всему сразу. Даже лорд Рейдан, когда был маленьким, падал с ног после первой же тренировки. Ничего страшного. Вы справитесь. Мы все верим в вас. Фуджин посмотрел на Лао — в его добрые, морщинистые глаза — и почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. — Спасибо, Лао, за такие слова. — прошептал он. — Спасибо Вам. Лао поклонился и ушёл. Фуджин взял кружку с молоком, отпил глоток — тёплое, сладкое, успокаивающее — и почувствовал, как силы возвращаются. — Давай попробуем ещё раз. — сказал он, вытирая слёзы. — Вот это мой ветерок... — улыбнулся Рейдан. Так проходили дни. Фуджин тренировался с утра до вечера, иногда до изнеможения. Слуги приносили ему еду и воду, и он ел, не отрываясь от занятий. Лао иногда приносил ему тёплое молоко перед сном и говорил: — Ты молодец, лорд Фуджин. Мы все здесь верим в тебя. Мин, молодой слуга, иногда оставался после работы и смотрел, как Фуджин тренируется. Однажды он осмелился подойти. — Лорд Фуджин. — сказал он, краснея. — У Вас здорово получается. Я никогда не видел такого ветра. Фуджин смутился: — Спасибо, Мин. Я стараюсь. — Вы не против, если я постою? — спросил Мин. — Мне нравится смотреть. — Конечно. — улыбнулся Фуджин. — Только будь осторожен, ведь ветер бывает мощнее. И Мин стоял в стороне, смотрел и иногда тихонько хлопал, когда у Фуджина получалось что-то особенно сложное. Эти маленькие знаки внимания — слова поддержки, тёплое молоко, одобрительные взгляды — грели Фуджина больше, чем любой огонь. Он привык, что все вокруг презирают его или хотят использовать. Но здесь, в Храме Стихий, люди смотрели на него с уважением и теплом. И он хотел оправдать их надежды. Медленно, очень медленно, его сила росла. Вихри становились сильнее. Контроль — точнее. Он научился подниматься в воздух на несколько секунд, хотя падения были болезненными и частыми. — Не торопись... — говорил Рейдан, когда Фуджин снова шлёпался на землю. — Век живём - век учимся. Ты не должен стать мастером за месяц. Ты должен просто идти вперёд. Шаг за шагом. Однажды, через несколько месяцев тренировок, Фуджин стоял на краю обрыва за храмом и смотрел на долину внизу. Рейдан стоял рядом, молчаливый и спокойный. — Готов? — спросил он. — Готов... — ответил Фуджин, и в его голосе не было страха, только уверенность. Он шагнул в пустоту. И вместо того чтобы упасть, он полетел. Ветер подхватил его — сильный, тёплый, живой — и понёс над долиной, над деревьями, над рекой. Фуджин кричал от радости — громко, свободно, счастливо, — и ветер разносил его крик по всей округе. Он летел высоко-высоко, касаясь облаков, и чувствовал, как вся его боль, весь его страх, все его сомнения остаются где-то внизу. Он был свободен. Когда он приземлился — мягко, как пушинка, — Рейдан ждал его с улыбкой. — Ты сделал это, ветерок. — сказал он. — Я в самом деле сделал это. — ответил Фуджин, и его глаза сияли. Но даже став сильнее, Фуджин не изменился сердцем. Он оставался добрым — таким же, каким был всегда. Он помогал слугам, когда они заболевали. Он гладил кошек, которые жили в храме, кормил птиц и рыбок, даже помогал садовникам. Он улыбался детям из соседней деревни, когда они приносили цветы к воротам. — Ты слишком добр для этого мира. — сказал ему однажды Рейдан. — Может быть... — ответил Фуджин. — Но я не хочу становиться другим. Шиннок жесток. Куан-Чи жесток. Шан Цзунг жесток. Если я стану таким же, чем я буду отличаться от них? Чем я буду лучше? Рейдан промолчал, но в его глазах была гордость. Такая яркая, что, казалось, она освещает весь храм. Фуджин тренировался годами. Века проходили, а он всё учился и учился, постигая новые грани своей силы. Рейдан всегда был рядом — поддерживал, наставлял, верил в него. И постепенно Фуджин становился не просто богом ветра — он становился Защитником. Достойным братом Рейдана. Тем, кто однажды сможет встать рядом с ним против Шиннока и Шан Цзунга. Но он никогда не забывал того, через что прошёл. Шрамы на его теле зажили, но шрамы на душе остались. И когда он смотрел в ночное небо, он иногда думал: — Рейдан, спасибо, что спас меня. Я никогда не забуду этого. И я никогда не позволю себе стать слабым снова. И ветер, его верный друг, шептал в ответ: — Ты сильный. Ты всегда был сильным. Ты просто забыл. Фуджин вновь проснулся от того, что солнечный луч коснулся его лица. Настоящий солнечный луч — золотой, тёплый, ласковый. Он открыл глаза и улыбнулся, потому что знал: он дома. Он в Храме Стихий. В безопасности. Он встал, подошёл к окну и посмотрел на сад, где слуги уже хлопотали по хозяйству, где птицы пели свои утренние песни, где ветер — его ветер — играл с листьями деревьев. Сегодня Фуджин стоял у окна и смотрел на рассвет. Рейдан ждал его внизу, у фонтана, с мечами в руках — сегодня была тренировка. — Готов? — спросил Рейдан, протягивая руку. — Всегда готов... — ответил Фуджин, беря его за руку. Они пошли в сад вместе, и ветер — свободный, сильный, живой ветер — шептал им вслед их имена. И Фуджин знал: что бы ни случилось впереди, какие бы битвы ни ждали их, они справятся. Вместе. Потому что они — семья. Потому что они — братья. Потому что они — ветер и гром, и никто не сможет их разлучить.