Точка невозврата

Вода была ледяной. Так надо. Pony Express регламент, раздел 7.3: "Холодная вода снижает риск распространения патогенов". Аня тёрла ладони под струёй, считала. *Один. Два. Три.* Костяшки побелели. Кожа горела от антисептика. *Четыре. Пять. Шесть.* В дверь ударили. Не стук — удар костяшками. Настойчивый, как будто он имел право. — Аня? Ты там? Открой. *Семь.* Она закрутила кран. Медотсек проглотил тишину вместе со звуком воды. Голос не должен дрожать. Голос — это тоже инструмент. Он должен работать, даже когда всё остальное отказывает. — Медотсек на карантине, — сказала Аня. Дверь была в метре. Слова звучали глухо, как через вату. — По протоколу №4. Контакт запрещён. Пауза. Она слышала его дыхание. — Какой ещё карантин? — Джимми усмехнулся. Слишком легко. — Да брось. Нам надо поговорить. Аня посмотрела на свои руки. Чистые. Стерильные. Никаких следов. Никаких доказательств, кроме тех, что горели под кожей. Контроль — это последовательность действий. Сначала руки. Потом инвентаризация. Потом отчёт. — Вспышка инфекции, — ответила она. Ложь вышла ровной. Почти правдой. — Я должна провести полную санобработку. По протоколу. — Аня. Она не ответила. Взяла новый лист в журнале учёта. Ручка не дрожала. "Дата: 382 дня до прибытия. Процедура: внеплановая дезинфекция. Причина: подозрение на контакт с биоматериалом группы Б." Биоматериал. Хорошее слово. Чистое. Научное. В нём нет ни зубов, ни чужого веса, ни слов "ты сама хотела". — Ладно, — голос Джимми стал тише. Опаснее. — Сиди. Только недолго. Кёрли будет спрашивать, куда ты пропала. Шаги. Удаляются. Аня выдохнула только когда они стихли совсем. Села на пол, спиной к двери. Пол холодный. Это хорошо. Холод — это реальность. Холод можно посчитать. Она подтянула колени к груди. Форма всё ещё была на ней. На ней всегда была форма. Даже сейчас. Особенно сейчас. Если снять форму — кто она? Медработник Аня — это должность. Это функция. Функции не плачут. Функции не боятся. Функции выполняют протокол. Протокол №4: При чрезвычайных ситуациях медотсек переводится в режим карантина. Доступ ограничен. Решение принимает старший медработник. Старший медработник здесь она одна. Аня закрыла глаза. На секунду. Всего на одну. И открыла их от запаха гари.

***

Запах въелся в стены. В потолок. В бинты. Аня не помнила, как Тулпар ударился. Помнила сирену. Помнила, как её швырнуло на стеллаж с медикаментами. Помнила, как дверь заклинило. Уже по-настоящему. Теперь карантин стал вечным. Она резала бинт. Ножницы щёлкали метрономом. Чик. Чик. Чик. Ровные полосы. Как по линейке. Как учили. Руки помнили лучше головы. Руки не задавали вопросов. На койке лежал капитан Кёрли. То, что от него осталось. Аппарат ИВЛ шипел. Мерно. 12 вдохов в минуту. Аня сверяла с нормой. Всё по норме. Кроме того, что нормы для такого не существовало. — Перевязка, капитан, — сказала она. Как всегда. Ритуал. — По графику. Она работала молча. Снимала старую марлю. Обрабатывала. Новая кожа не нарастала. Нечему было нарастать. Но инфекция — это враг. А с врагами Аня умела бороться. Врагов можно описать. Классифицировать. Занести в журнал. "День 14 после крушения. Состояние пациента К: стабильно тяжёлое. Некроз тканей: 80%. Прогноз: неблагоприятный." Она писала это каждый день. Одними и теми же словами. Контроль — это повторение. Если делать одно и то же, мир не развалится дальше. Закончив с лицом, она перешла к руке. Кисть была зафиксирована лангетой. Пальцы — синие, опухшие. Она начала разматывать бинт. Медленно. Слой за слоем. И тут он дёрнулся. Указательный палец. Едва заметно. Судорога? Спазм? Аня замерла. Ножницы застыли в воздухе. Сердце ударило один раз. Громко. Нарушая протокол. Она положила инструмент на лоток. Аккуратно. Без звука. Прижала два пальца к его запястью. Пульс был. 61 удар в минуту. Ровный. Никаких повторных движений. Конечно. Это она. Это её руки дрожат. Это её мозг, который две недели живёт на адреналине и кофе от Свонси, просунутом под дверь, ищет признаки жизни там, где их нет. Надежда — это тоже патоген. Опасный. С ним нужно бороться. — Показалось, — сказала Аня вслух. Для отчёта. — Рефлекторная реакция на смену повязки. Не подтверждает мозговую активность. Она продолжила бинтовать. Туже, чем нужно. Чтобы зафиксировать. Чтобы не дёргался. Чтобы не давал ей ложных надежд. Закончив, она накрыла его руку своей. Ладонь была холодной. Даже через перчатку. Не для утешения. Для проверки. Если он дёрнется снова — она почувствует. Секунда. Две. Десять. Ничего. Аппарат шипел. 12 вдохов. 61 удар. Все показатели в норме. И впервые за две недели Аня не знала, выдыхать ей или нет. Потому что если он в сознании — он заперт в этом теле. С ней. С Джимми. В аду, на который она не смогла закрыть дверь. А если нет — то она разговаривает с трупом уже четырнадцать дней. Она убрала руку. Встала. Подошла к журналу. Ручка зависла над бумагой. "Состояние пациента К: стабильно тяжёлое". Она дописала: "Изменений в неврологическом статусе не зафиксировано." Поставила точку. Контроль восстановлен. Протокол соблюдён. Медотсек снова стерилен.