Аферистка

      Москва, управление уголовного розыска СССР

      1982 г.

      В начале мая распогодилось — настали тёплые солнечные деньки, утих ветер, пышным одурманивающим облаком зацвела сирень. Солнце, будто мощный прожектор, прожигало кабинет насквозь. Накалялось всё: скрипучие половицы, массивные дубовые столы, забитые макулатурой шкафы, даже пыльные колпаки торшеров и те сияли без зажжённых лампочек. В кабинете стояла сорокоградусная парилка, не продохнуть. Потому Леонид Ильич, младший оперуполномоченный, взялся за дело решительно: перво-наперво оценил масштаб работ, раздобыл изоленту c кнопками, приволок со склада инвентарь, а теперь с ловкостью циркового трюкача балансировал на табурете, грозясь расшибиться, лишь бы наглухо заклеить окна плакатами. Плотные драповые шторы кабинету, по словам завхоза, не положены.       — Капитан, вы какой выберете: «Слава советской милиции!» или «Служу советскому народу»? По мне, первый будет смотреться презентабельнее по центру, а второй — рядом, у вашего окошка. Как думаете?       — Без разницы.       Его начальница, капитан милиции, Лаура Альбертовна Лукина, занятая составлением отчёта, в дискуссию вступать не стремилась, а на старательные украшательства подчинённого и вовсе ноль внимания. Документ требовалось сдать через час, до начала оперативного совещания. Но от тепличной духоты рукописные строчки плыли перед глазами. Товарищ Лукина не выносила жары, а деваться некуда — следовало доходчиво изложить доводы для инициации проверки имущества чиновника средней руки, по протоколу — повесившегося, в чём капитан сомневалась, несмотря на судебно-медицинское заключение. Версия о самоубийстве не сходилась: старый аппаратчик был не того склада, чтобы сводить счёты с жизнью. Накануне он собирался к внучке на день рождения, упаковал подарок, готовился — и вдруг вместо семейного праздника залез в петлю. Явно что-то нечисто. Судмедэксперт проморгал ожог на руке от затушенной сигареты, в заключении указал, что насильственных действий не обнаружено, а на возражения капитана отмахнулся: мол, что там у самоубийцы на уме творилось, никто не разберёт. Сослуживцы на опросах говорили, что он стал рассеянным, но других доказательств — кот наплакал.       Очки сползали с переносицы, казённая шариковая ручка выскальзывала из пальцев. Хуже того — под коленками из-за капроновых чулок жутко чесалось. Однако, невзирая на докучливые неудобства, капитан держала лицо. При личном составе она не могла себе позволить вольностей, как бы ни тянуло снять хотя бы китель: рубашка под ним, точно вымоченная газета, прилипла к коже.       К полудню капитан решила, что как только Лёня закончит с оклейкой плакатов, она спустит ему новую вводную: всеми правдами и неправдами добыть для них в Москве дефицитный товар — вентилятор. Так сказать, проверит младшего оперуполномоченного на профпригодность: если сумеет пробить товар по своим каналам — молодец. А если нет, то на ближайший месяц в качестве воспитательной меры погрязнет в упорядочивании архивных материалов, так сказать, наберётся учёности из закрытых дел.       Наставничество над начинающим спецом ей вменили в обязанность с безоговорочно положительной характеристикой с прежнего места службы: в аппарат уголовного розыска Леонид Ильич выдвинулся не по протекции, а вследствие удивительной прозорливости — имел на счету пару-тройку раскрытых висяков и грамоту за успешную отработку жилмассива. В расследованиях лейтенант неустанно проявлял оперативную смекалку и, по выражению товарища полковника, уникальную ищейскую чуйку. Отшлифовать этот навык, при должной прилежности, лейтенант сможет лишь под чутким оперативным приглядом товарища Лукиной. Словом, вместо готового сыскаря ей подогнали неучёного желторотика из районного отдела — но, как значилось в сопроводиловке, подающего надежды, с потенциалом. К заявленному потенциалу подчинённого капитан пока относилась со скепсисом, но резолюцию выносить не спешила. С плакатами, по крайней мере, Лёня хорошо управлялся.       — Один есть! Как считаете, хорошо вышло? Горизонт не завален? — приглядывался к поделке лейтенант из дальнего угла, куда отбежал для лучшего обзора.       Капитан Лукина бросила взгляд на подчинённого — взъерошенного, по-мальчишечьи долговязого, в изжёванной форме и с дыркой на носке. Покрытые слоем московской пыли ботинки валялись возле табурета — надевать их ради беглого осмотра Лёня не удосужился.       Вместо размусоливания похвалы начальница вернулась к отчёту; аргументация для проверки счетов «самоубийцы» никак не вязалась. А Лёня вновь взобрался на табурет — закрепить последний плакат, но не успел выпрямиться в полный рост, как уже пришлось спускаться.       Из коридора послышался грохот приближающихся шагов, гром возмущения. Дверь распахнулась, и в кабинет, сияя вспотевшей лысиной, бесцеремонно ступил тучный гражданин грозно-комичной наружности. По его серому костюму-тройке, портфелю с бронзовыми пряжками и физиономии с печатью руководящей наглости капитан опознала партийного работника — из тех, кому хватает прыти вломиться в милицейский кабинет без вызова и требовать расследования, требовать немедленно.       Гражданин зыркнул на оперативников и тут же заявил:       — Капитан Лукин отсутствует?       Лёня замешкался, пробормотал что-то невнятное, скорее слез с табурета и, прыгая в позе цапли, принялся натягивать шнурованный ботинок, как бы прикрыть дырку на носке.       Его начальница, однако, сохранила невозмутимость. Без спешки сложила руки в замок и задала тон беседы:       — Вы по какому вопросу?       — Дежурный направил в ваш кабинет — к капитану Лукину. По вопросу хищения личного имущества, — куда более сдержанно, запыхаясь, отозвался гражданин. Вынул из кармана замусоленный платок-паше, протёр лоб. — Мою жену, меня ограбили! Вы понимаете? Вызовите капитана, я требую!       — Капитан Лукина — это я. Проходите, — сказала Лаура Альбертовна и перевела стрелку на Лёню. Малец утратил дар речи оттого, сколь умело она погасила свирепость посетителя, а сам впервые почувствовал, что сейчас получит настоящее дело. До этого участвовать в расследовании капитан ему не разрешала. — Леонид Ильич, примите показания. Оформите по КУСП.       Леонид Ильич вмиг вытянулся по стойке смирно, указал на стул перед своим рабочим местом:       — Располагайтесь.       Гражданин поморщился. Отнюдь не ожидал, что его дело примет не капитан Лукин, а вчерашний школяр, форменный замухрышка, под надзором строгой дамочки. Но, видимо, делать нечего. Крикнул в коридор:       — Анюта, заходи для дачи показаний!       Вслед за потерпевшим в кабинет ступила гражданочка — скромно, с покорностью перед неизбежным. Мягко поздоровалась, ни на кого не глядя; точно под конвоем присела на стул и сложила тонкие руки на коленях. Товарищ Лукина сразу приметила: а) в происшествии муж выставил её виноватой; б) по осанке, позе и длинным хрустальным пальцам эта женщина — музыкантша.       Лёня взял чистый линованный лист, приготовился к протоколированию и деловито утвердил:       — Приступаем к опросу. Фамилию, имя, отчество, год и место рождения продиктуйте внятно.       — Олег Ефимович Краснов, — гражданин нагнулся ближе к столу и пристально следил, верно ли малец записывает. — Родился я в тысяча девятьсот тридцать четвёртом. В Калининской области, в городе Торжке.       Лёня аккуратно занёс установочные данные.       — Где работаете?       — Я директор Микояновского мясокомбината, — важно заявил Краснов. Лёня с любопытством, украдкой поглядел на посетителя, догадавшись: «Во-о-от откуда лицо знакомое! По телевизору про комбинат сюжет крутили». Всё дотошно записал, а затем обратился к заявительнице:       — А вы?       — Анна Захаровна Краснова, урождённая Визель. Год рождения: сорок первый. Москва.       — Родились в Москве? — уточнил лейтенант.       — Да.       — Паспорта с собой?       — Вот, возьмите. — Вынув документы из миниатюрной дамской сумочки, Анна Захаровна протянула их лейтенанту. Методично заглянув сначала в один, затем в другой, Леонид Ильич уточнил:       — Кем друг другу приходитесь?       — Супругами, — в нетерпении вставил Краснов, однако тихо сидящая на стуле гражданка его поправила:       — Мы находимся в процессе развода.       Тот вскипел:       — Опять ты заладила! Лучше расскажи милиции, как ты наши сбережения отдала мошеннице, аферистке! Дура! И слов-то других нет.       Капитан Лукина, заполнявшая отчёт и вполуха слушавшая их перепалку, хладнокровно отчеканила:       — Гражданин Краснов, без оскорблений. Ещё одно слово подобного характера — оформлю материал за оскорбление личности. Будьте любезны.       Заявитель поубавил пыл: поджал губы и отступил от стола, точно потерял опору. Супруга бросила ему вслед акварельный виновато-испуганный взгляд; нервно поправила тонкую прядку, выбившуюся из шиньона. Её волосы уже тронуло лёгкое серебро седины, а в уголках серых глаз залегли морщинки — будто она много и часто плакала, тайком.       — Анна Захаровна, — обратился к потерпевшей лейтенант. — Давайте по существу: расскажите подробно, что произошло, по фактам.       Женщина смутилась, мысленно перебирая расплывчатые воспоминания, не зная, с чего начать. Супруг её опередил:       — Что случилось?! Жена вынесла из дома накопления и передала их в руки мошеннице, остальное забрали ее подельники. Мы копили несколько лет на покупку дачного участка в Подмосковье, а Аннушка — хм-хм, скажем прямо, умом у меня не блещет — всё передала. Ищи-свищи денежки теперь!       — Я считаю, всё совсем не так было…       — Не так?! А как? Как? — взревел заявитель. — Поведай, светлая головушка, следователям!       — Гражданин Краснов, я вас предупредила: ещё одна такая выходка — и я прекращаю опрос. Оформим материал за воспрепятствование следствию, и пойдёте вы у меня из кабинета вон, — предельно строго произнесла капитан Лукина.       — Да я…       — Всё. Успокойтесь. Возьмите стул и сядьте. И давайте без фокусов.       Заявитель, напыжившись, нехотя исполнил требование и примостился к супруге. Внимание младшего оперуполномоченного переключилось на него:       — Начнём с вас, товарищ Краснов. По месту прописки проживаете?       — Так точно.       Неловкими, дрожащими пальцами Леонид Ильич снова схватил паспорт, зашелестел страничками. Он понял: Лукина устроила ему проверку. Впервые капитан доверила ему приём заявления, да ещё сразу — от важного заявителя. А он, опер-простофиля, дал маху: сначала надо было позволить выговориться товарищу Краснову, а уж потом основательно отработать потерпевшую; теперь супруг ей и рта не даст раскрыть. Лёня насупился, тыльной стороной ладони стёр с виска дорожку пота. Сказал:       — Товарищ Краснов, вы знакомы с той, кто, по вашим сведениям, ввела в заблуждение вашу супругу и похитила средства?       — Не знаком. Никогда не встречался. Я и не подозревал о её существовании, пока не обнаружил пропажу денег.       — Когда это случилось? День, час?       — Сегодня утром, в начале девятого. Сразу рванули к вам. Я звонил предварительно, а дежурный направил к капитану Лукину, — гражданин злобно зыркнул на «капитана», которая, казалось, и в ус не дула: невозмутимо заполняла свои бумажки, а следствие по мошенничеству поручила несмышлёнышу. Тот от волнения совсем запутался. — Расскажу по порядку, как всё было. Вы записываете?       — Да, да…       — Утро как утро, я собирался на комбинат. У нас заведено, что Анюту, — он указал на жену, точно на неодушевлённый предмет, — Анну Захаровну по дороге завожу в музыкальную школу. Жена работает учительницей, обучает детей пианину. Два месяца назад в их школе сломался инструмент; ну, детишки пошалили, сами понимаете! Пианино увезли в ремонт — и, как обычно, с концами, а в школе, спрашивается, заниматься на чём? На новое средств нет. Супруга сподобилась и наше домашнее пианино туда отправила. А на позапрошлой неделе ей случайно встретилась некая сомнительная особа, которая инструмент продавала. Втридорога! За три тысячи. Жена в деньгах не смыслит, вот и купила. Ни денег, ни пианино!       Лёня пригляделся к потерпевшей: её нельзя было заподозрить в безголовости, но три тысячи… немало. Если Анна Захаровна, будучи музыкантшей, знала его стоимость, то зачем переплатила? Что-то не вязалось, но Лёня решил, что пока рано разбираться в деталях.       — Я правильно понимаю, что сумма причинённого ущерба — три тысячи? — педантично уточнил он и внёс сумму в протокол.       Директор мясокомбината накинулся.       — Да нет же! Нет!!! Десять тысяч украли. Не три! Все десять!!! Я же вам рассказываю! Вы уши компотом промываете?!       Не уразумев, откуда взялись десять, если речь шла о трёх, Лёня нахмурился и перевёл взгляд на гражданочку: Анна Захаровна слушала обвинения мужа скромно, не поднимая глаз. На её тонкой грудной клетке в палящих майских лучах солнца поблёскивала ювелирная капелька с бриллиантовой крошкой; Лёня приметил, как мерцание в кулоне загоралось в такт её осторожному дыханию. Затем присмотрелся к тонким косточкам ключиц, шее, розовым губам, обрамлённым мимическими морщинками, хотя вряд ли Анна Захаровна много улыбалась. Тогда-то младший оперуполномоченный неожиданно для себя обнаружил, что эта женщина — в свои сорок с небольшим — чрезвычайно красива. У неопытного юнца при виде женской красоты мгновенно возникло благородное стремление во что бы то ни стало ей помочь.       Тем временем Краснов продолжал:       — За пианино три тысячи заплатила, а остальное украли аферистка со своими подельниками. Сейф вскрыли, уж не ведаю, каким способом, и вынесли ещё семь тысяч. Итого десять.       «Три тысячи передала сама, а семь ещё похитили: зачем так сложно? Мошенница сразу унесла бы все десять, без расписок-передач», — подумал Леонид Ильич. А вслух сказал:       — Вы наличные дома храните? Сумма ведь неслабая.       — Дома. В сейфе.       — А кому конкретно принадлежали средства? Это ваши личные накопления или совместно нажитые?       — Общие, семейные, — отчеканил гражданин Краснов; жена нехотя кивнула.       Младший опер подметил, как потерпевшая ещё ниже опустила голову, прикусила губы, словно уговаривала себя помалкивать; Лёня мысленно поставил галочку: к этому вопросу надо будет вернуться. Пока же напрашивался преждевременный вывод, что кражи как таковой не было — по крайней мере той, в которой убеждён заявитель. Но первое правило опера — не строить поспешных догадок.       — Анна Захаровна, а деньги за пианино вы когда передали?       — В прошлый четверг, — снова влез Краснов.       — Значит, уже пять дней прошло, — пробормотал Лёня и спросил: — С четверга вы сейф не проверяли?       — Нет! — опять вскипел товарищ Краснов. — Я же говорю: сегодня выявили кражу! Анюта деньги взяла и больше туда не заглядывала. Так ведь?       — Да, всё так, — поддакнула Анна Захаровна, впервые набравшись мужества, чтобы посмотреть на Лёню честным, открытым взглядом. От волнения её голос ослаб; она занервничала и снова закрылась.       — А кто имеет доступ к сейфу?       — Никто, кроме меня и жены.       — А кто знал, что у вас хранится столько денег?       — Никто, никто не знал. Анюта и я.       Лёня чуть не присвистнул. Если сейф взломан, значит, доступ был у постороннего. Но Краснов только что заявил, что никому о накоплениях известно не было — как же аферистка смогла это вычислить? Не сходится. Он покосился на капитана — не среагирует ли, но Лукина продолжала писать, словно ничего не слышала. Тогда лейтенант решил зайти с другого бока:       — Значит, мошенница проникла в квартиру, пока вас не было дома, вскрыла сейф и похитила оставшиеся семь тысяч?       — Ну, мошенница сама бы не справилась. С подельниками — да, я в этом убеждён. Сейф современный, обычной дурочке с улицы он не по зубам. Её задача была заморочить голову Анне Захаровне байкой про пианино. Это оказалось несложно, правда? Остальное уж за подручными.       На этот раз гражданка одарила мужа насупленным взглядом — как будто не только в пианино дело. Леонид Ильич сделал себе новую пометку до первопричин докопаться.       — Анна Захаровна, часто вы берёте деньги из сейфа без согласия супруга?       — Нет, я в первый раз взяла — и с согласия. Олег знал, что я покупаю пианино.       — Но не за три тысячи же! — взорвался Краснов. — Сколько эта бренчалка стоит? Ну тыщу, ну полторы! Да и то новая, импортная! А она на какую-то старую дрянь раскошелилась! Вы скажите, голова на плечах у неё есть?! О чём думала?! Знала ведь: в мае мы дачу покупаем, уже и участок нашли, вместе ездили смотрели. Строительство дома намечается, я с людьми договорился, а денег нет! И что теперь делать, Анюта, скажи на милость?       Капитан Лукина с громким хлопком закрыла папку. Анна Захаровна вздрогнула, тирада Краснова оборвалась на полуслове. В звенящей тишине кабинета все трое глядели, как капитан без спешки поднялась из-за стола, оправила китель — через пять минут её ждали на оперативном совещании, а без её присмотра подача заявления грозила превратиться в балаган.       — Олег Ефимович, изложите все известные вам факты собственноручно, в письменной форме. Начните так: «Я, Олег Ефимович Краснов, такого-то года рождения, проживаю там-то, работаю на комбинате в должности…» — ну, вы поняли. Леонид Ильич вам разъяснит ответственность за заведомо ложный донос. Заявление подпишете. Он при вас показания прочтёт, с вами побеседует. Анна Захаровна, пока супруг пишет, предлагаю вам спуститься в буфет — выпьете чаю, успокоитесь, обдумаете всё хорошенько. Затем вас пригласят. По инструкции мы обязаны беседовать с каждым отдельно.       — Зачем? Мы же потерпевшие! — возмутился Краснов, но следователь продолжила без запинки:       — После регистрации заявления проедем на место происшествия. Криминалисты проведут в квартире осмотр, зафиксируют следы взлома — если они есть, снимут отпечатки. А вы внимательно осмотритесь дома: возможно, ещё что-то пропало. Поэтому пока из отделения не отлучайтесь.       — Меня в комбинате ждут! Рабочий день никто не отменял.       — Можете воспользоваться телефоном и предупредить. Уверена, сослуживцы отнесутся с пониманием. Ещё вопросы?       Капитан прямо посмотрела на ошарашенное лицо Краснова: тот явно не привык, чтобы им командовала какая-то дамочка в погонах. Повисла тяжёлая пауза. На стене мерно тикали часы. С нарочитой вежливостью Лукина чуть приподняла бровь, и директор мясокомбината уступил, не выдержав её пронзительного взгляда.       — В таком случае, Анна Захаровна, давайте я провожу вас в буфет. Потом вас вызовут. Вы не волнуйтесь. Так положено.