עיכול /переваривание

Кристиан чувствовал, как его взгляд начинает помутнятся. Скорее всего уже поздно отказываться от этой идеи. Он хотел понять, возможно ли выбраться из петли так. Кожа человека, которую носил называющий себя Марселем лежала в его руках пластом. Крис смотрел на бледную, почти прозрачную плоть, которая ещё минуту назад была лицом вампира, и не мог пошевелиться. Его пальцы дрожали. Он не знал, почему всё ещё держал эту кожу в руках. Не знал, почему не отбросил её, не побежал, не закричал. А вот его содержимое… Эта грязная мешанина плоти и зубов, похоже добралась до его ноги. Крис больше не мог бежать. Не тогда когда потерял столько крови, не тогда, когда его органы чуть ли не вывалились наружу. Не в тот момент когда, это чудовище начало пожирать его. Боль застилала остатки сознания, сил не осталось. Кажется он услышал хруст своих костей, и то как клыки Марса вгрызлись в кишки. Однажды, этот падальщик рассказывал Крису, о том что из всех внутренностей предпочитает печень и селезёнка… Почему он вспоминает, что-то настолько приземлённое в такой тревожный момент? Почему? Горло саднит от крика и подступающей желчи. Кажется он готов блевать тем что еще было в его желудке от того насколько мерзка ситуация. И может быть ненамеренно только ради мелочной мести чтобы испортить чудищу обед. Чудищу, что было ему дороже чем собственная жизнь. Становится холодно, незнакомый озноб обжигал, тем, что казалось не могло быть. Глаза слезились, он больше не различал происходящего. Боль стихла, вместе с жаром и большинством криков. Звук поедания не прекратился, но перед глазами горит что-то красное, он слышит дыхание прямо над собой. Хочется потянуть руку и ударить… Хочется, но нет возможности, похоже рука уже съедена. Он не уверен, почему ещё в сознании, и больше не чувствует боли, возможно, именно так он и умрёт. Похоже на издевательское милосердие, так в стиле Марса, что становится смешно. Зная привычки Марселя, он уверен, его язык проглотили за один укус. Чего уж, там, наверняка была вкусная закуска на последок. Крис умер съеденный заживо, пожалуй, этого стоило ожидать. Кристиан закрыл дневник, чувствуя подступающую тошноту. Значит, есть шанс, что Марсель сожрет его в скором времени если он будет неосторожен. Порой ему казалось, что книга издевается над его слабым желудком. Его пальцы — дрожали. Он медленно поднёс их к лицу, проверяя, здесь ли ещё кожа, здесь ли ещё он сам. Дышал. Часто, поверхностно, как загнанный зверь. Дневник был его единственным свидетелем. Фактором, дающим возможность пережить жизнь своих нэиных я. Но в них было слишком много всего. Слишком много смертей. Слишком много возвращений. Слишком много Марсов: насмешливых, молчаливых, голодных, нежных, разорванных, с шитыми лицами и красными глазами, которые смотрели на него всегда, всегда, всегда. Но эта запись была особенной. Та, где он сам стал добычей. Он помнил момент, когда решил это проверить. Не из мазохизма — из отчаяния. Петля затягивалась слишком туго, не оставляя ни просвета, ни надежды. Сотни раз он пытался её разорвать стандартными способами: переиграть события, спасти всех, умереть самому в другом месте, не умирать вовсе, не приближаться к испытаниям, не доверять никому. Ничего не работало. Время сбрасывалось, и всё начиналось заново, с того же коридора, с того же запаха крови в воздухе, с того же взгляда Марса — то насмешливого, то пустого, то такого, от которого хотелось спрятаться. И тогда Крис придумал: а что, если выбраться можно только через него? Не через Марса как союзника. А через Марса как… Он не договорил даже в мыслях. Просто встал и пошёл. В тот цикл всё было как обычно: испытание, поломка регенератора, травма, кровь. Много крови. Крис знал, что падальщик долго не продержится — запасы подходили к концу, а свежих «материалов» не предвиделось. Он сам организовал себе рану поглубже, сам остался с Марсом наедине, сам убрал подальше всё, что могло бы отвлечь или остановить. И Марс сорвался. Крис не умер мгновенно. Он чувствовал, как его съедают. До последнего. До самого конца, когда боль ушла, оставив только холод, а сознание продолжало цепляться за реальность, потому что… потому что, может быть, оно просто не знало, как остановиться. Теперь Крис сидел на своей койке, сжимая дневник так, что костяшки побелели. В груди медленно разгоралось тошнотворное, липкое чувство, от которого хотелось вывернуть себя наизнанку. Значит, есть шанс, что Марсель сожрёт меня в ближайшее время, если я буду неосторожен. Он знал это. Всегда знал. И всё равно — каждый цикл, каждый день, каждый час — он подходил к вампиру ближе, чем следовало. Принимал из его рук еду. Позволял касаться. Смотрел в красные глаза и не отводил взгляда, даже когда что-то древнее, голодное смотрело оттуда в ответ. Почему? Почему он не мог просто остаться в стороне? Почему его тянуло к существу, чья природа рано или поздно должна была взять верх? Крис не знал. Или знал, но боялся признаться даже себе. — Ты опять не спишь, — голос Марса раздался с порога, и Крис вздрогнул, не успев спрятать дневник. Вампир стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел на него с той смесью раздражения и заботы, которая была их единственной формой нежности. — Не твоё дело, — ответил Крис, пряча дневник под подушку. — Ты бледнее обычного. Это многого стоит, учитывая, что ты всегда бледный. Марс вошёл в комнату, и Крис непроизвольно сжался. Только что он читал о том, как его собственная плоть лежала в этих руках. Как эти же пальцы — длинные, белые, неестественно совершенные — вгрызались в его внутренности. Он чувствовал фантомную боль в том месте, где когда-то было прокушено его тело. — Что с тобой? — Марс нахмурился, и его чувствительный вампирский ноздрей уловил запах стресса. — Тебя тошнит? — Иди к чёрту, — огрызнулся Крис, но голос его дрогнул. Марс замер. Секунду он смотрел на Криса — на его трясущиеся руки, на запавшие глаза, на то, как он вжался в угол койки, будто защищаясь. А потом его лицо изменилось. Маска шута сползла, обнажая что-то другое: осознание. — Ты читал это снова, — тихо сказал он. Не спросил — утвердил. Крис не ответил. — Это было не в этом цикле, — Марс сделал шаг вперёд, и Крис не отступил, хотя всё его тело кричало о том, что надо бежать. — Не в этом. И не в следующем. Я не помню этого, но ты… ты помнишь. — Ты всё равно сорвёшься, — прошептал Крис, — Рано или поздно. Марс наклонил голову. Его красные глаза — такие знакомые, такие чужие — смотрели на Криса с выражением, которое невозможно было прочитать. — Возможно, — согласился он, — А возможно, и нет. Я не знаю. Я не помню того, что было между нами. Но я знаю, что сейчас — не голоден. Он приблизился ещё на шаг и, прежде чем Крис успел отстраниться, опустился на корточки перед койкой. Теперь его лицо было на уровне лица Криса. Близко. Очень близко. — Ты знаешь, — сказал он тихо, почти шёпотом, — я мог бы кормить тебя человечиной ради эксперимента. Крис сжал кулаки. — А ты перестал бы хотеть меня сожрать? Марс усмехнулся — горько, без обычной игривости. — Не знаю, просто хочу понять что твой желудок вообще может усвоить. Они смотрели друг на друга. И Крис вдруг понял, что боится он не Марселя. Отнюдь. Он не боится смерти от рук Марса — он боится только одного: что в момент, когда это случится, он всё ещё будет цепляться за это многозубое чудище. И это было отвратительнее, чем любая книга. — Иди сюда, — сказал он вместо этого, и потянул Марса за ворот, притягивая ближе. Не для поцелуя. Просто — чтобы оказаться рядом. Чтобы напомнить себе, что сейчас — он ещё жив. Что сейчас — вампир не голоден. Что сейчас — у них есть этот момент, прежде чем петля сомкнётся снова. Марс не сопротивлялся. Он просто упал рядом, обхватил Криса руками — теми самыми, что в другой версии реальности уже держали его внутренности — и прижал к себе. Тепло. Живое. Сбивчивое дыхание. — Ты пахнешь страхом, — прошептал Марс куда-то в волосы Крису, — Это… волнует. Но не так, как ты думаешь. — Заткнись, — ответил Крис. — Хорошо. А дневник лежал под подушкой, помня о том, что уже было. О том, что обязательно повторится. И о том, что Крис, даже зная конец, каждый раз выбирал начало.