Корона на адском дне

      — Мне снова приснился странный сон, — признаётся Мэно, она смотрит в пол, не решаясь поднять взгляд на сестру.       Кагуя мягко улыбается, и Мэно не замечает печали в её улыбке. Так проще — не замечать. Закрыть глаза на то, что видеть совсем не хочется. Сбежать от правды, что словно кость, застряла в горле, не давая сделать ни вздоха. Кагуя смотрит на принцессу, осторожно вытирая хрупкое нагое тело влажным полотенцем, пока на светлой ткани расползаются красноватые пятна. Бросив взгляд на пол, неподалёку от кровати, Кагуя замечает багровый след на ковре, и хмурится, напоминая себе сделать выговор слугам.       Она надеется, что Мэно не заметит пятно.       — Это всего лишь сны, тебе не стоит так переживать из-за них.       Мэно не так наивна. Она догадывается. Она прекрасно понимает, что с ней происходит.       … но Кагуя продолжает притворно улыбаться, стерая следы крови с её тонких рук.       Алые линии печати на животе, как клеймо на коже Мэно. Такие отчётливые, резкие, точно жалом змеи намертво вонзившиеся, отпечатавшиеся на плоти. Если бы поняла раньше, что Таканемару оставил печать Королевы… Если бы не позволила убить его тогда, трутень смог бы снять этот знак и освободить Мэно.       Это клеймо — беспощадное напоминание о её ошибке.       — Так приятно пахнет. Что это? — спрашивает Мэно, чуть склонив в любопытстве голову к плечу.       — Благовония, — отвечает Кагуя, бросая взгляд на зажжённые сандаловые палочки в маленькой коричневой глиняной вазе на тумбочке у кровати сестры. Аромат эвкалипта, смешиваясь с нежными цветочными оттенками, окутывает комнату. — Они сейчас очень популярны, приносят успокаивающий эффект, к тому же устраняют любые неприятные запахи.       Кагуя безотчётно тянет пальцы к печати на животе принцессы, едва касаясь мягкой кожи.       Стереть этот порочный знак. Уничтожить. Вырвать с корнем.       Если б только она могла это сделать…       Кагуя вздрагивает, ощутив руку Мэно на своём бедре. Тонкие пальцы девушки ласково касаются, проводят от линии чулок до светлой кожи, и глядя в такие родные зелёные глаза, Кагуя замечает трепещущие отблески безумия.       — Нельзя, — с нежной улыбкой, Кагуя игриво отстраняется и берёт Мэно за руку, сплетая с ней пальцы. — Милая, если ты хочешь нового трутня, только скажи — я приведу тебе самых лучших самцов.       Волосы Мэно такие мягкие. Пропуская между пальцами волнистые русые пряди, касаясь нежных щёк, опускаясь к линии аккуратного чуть заострённого подбородка, Кагуя пытается отогнать воспоминания, такие светлые и счастливые. Такие раздражающие. Жестокие. Но немилосердная память снова и снова воскрешает в сознании картины их детства, те незапятнанные горечью дни, когда они с Мэно веселились, смеялись вместе, гуляя на запретной территории за пределами замка; когда Мэно плакала, упав и повредив до крови колени, а Кагуя шутливо журила её и неумело перевязывала рану своим платком. Дни, когда сёстры, точно забыв, отринув любые проблески мыслей о будущем соперничестве за трон, беззаботно проводили вместе время, как все обычные дети.       Такое счастливое, безнадёжно утраченное время.       — Я люблю тебя, — тихо говорит Мэно, когда Кагуя стоит у двери, собираясь покинуть её комнату. — Хочу сказать тебе сейчас. Пока я всё ещё…       Мэно не договаривает, и её невысказанные слова повисают в воздухе, точно могильная плита.       Кагуя не оборачивается.       — Знаю. Я тоже тебя люблю. — Рука на миг застывает над дверной ручкой, но Кагуя, глубоко вздохнув, уняв на мгновение одолевшую странную нерешительность, открывает дверь.       Заперев покои принцессы, Кагуя прислоняется к стене. На губах застывает горькая усмешка.       Мэно любит её — ей больше некого любить. Избранный ею трутень вот уже несколько месяцев разлагается в земле, и Мэно больше не доведётся ощутить его крепкие объятия. В ночь нападения на стражу, Кагуя стала ненужным свидетелем, помехой на пути, и всё же Таканемару не следовало поднимать на неё руку. Не поступи он так глупо, и был бы жив.       Мэно не простит. Кагуя понимает это. До боли в груди, до дрожи в слабых пальцах — понимает. Хотя предпочла бы не понимать. Ведь именно она отдала приказ избавиться от Таканемару.       Но Кагуя помнит, как ночью, стоя у этой самой двери, слышала нежный голос Мэно. Укутанная волнами наслаждения в соитии с очередным трутнем, принцесса забывалась, уходила от реальности, отнявшей у неё самое дорогое. Сладострастные стоны напоминали горькую симфонию, как если бы все цветы разом распустились на пустоши, укутанной тленным запахом мёртвых тел.       Кагуя слышала, как вместе с надрывным стоном с губ Мэно сорвалось её имя.       Помнит, как приказала Уцуро убрать обезображенное тело мужчины, пока Мэно спала.

***

      — Она уже не Мэно, но всё ещё не Она. Её рассудок балансирует на грани, однако… Вы и сами должны понимать: в конечном счёте бывшая Королева полностью завладеет её сознанием. Мэно, которую Вы знаете, не станет. Нет… Её уже не существует, — Сумераги точно намеренно подчёркивает это ненавистное «уже», и его обманчиво мягкий голос, плавная речь с лукавыми нотками выводит из себя, как и его ядовитая, змеиная ухмылка. — Ваше величество, лучшее, что Вы можете сделать — освободить её от страданий.       Кагуя сжимает руку в кулак, едва сдерживая непреодолимое желание ударить ненавистного трутня.       Мэно, её любимая сестра, самая дорогая… Она всё ещё здесь. Она не исчезла. Даже если руки её ныне по локоть в крови, даже если прежде такое чистое и светлое сознание заволокло тьмой. Мэно всё ещё улыбается, всё ещё держит её руку в своей с такой теплотой, и в глазах её — в последнее время всё чаще заволочённых мутной поволокой — порой вспыхивают огоньки осознания.       — Ещё не всё потеряно, — отвечает Кагуя, отводя взгляд от прожигающих её зелёных глаз. И сама не знает, кому говорит это, кого пытается убедить: Сумераги или саму себя? — «Орден Золотой Пчелы» долгое время изучал нашу расу. Несколько мне известно, эти безумные фанатики дошли даже до скрещивания пчёл с людьми. Не исключено, что у них может найтись информация, которая поможет освободить Мэно от влияния матери.       Сумераги иронично усмехается:       — Кто бы мог подумать, что Вы настолько отчаялись, что готовы просить помощи у еды, — разочарованно разводит руками он.       — Но ведь ты не желаешь ничего сделать, при том, что именно ты и создавал клонов Королевы!       — Снять печать может лишь тот, кто поставил её. Тот трутень уже мёртв, а сила воскрешения, увы, даже нам, пчёлам, пока неподвластна. Вашу сестру ничто не спасёт, просто смиритесь и избавьтесь от неё.       Стиснув зубы от злости, Кагуя замахивается, чтобы дать ему пощёчину, но в тот же миг её тонкая рука оказывается крепко сдавлена сильными пальцами мужчины. Кагуя успевает лишь вскрикнуть, когда Сумераги резко толкает её к стене и хватает за горло. Сжимает так сильно, точно стальными тисками, и кажется, что пальцы его вот-вот прорвут тонкую кожу и вонзятся в сосуды, разрывая плоть.       — Кажется Вы забыли своё место. Не забывайте — я контролирую Вас. Вы должны мне повиноваться, — его ледяной, точно металлический голос, подобно яду, сочится в уши, а Кагуя ослабевшими пальцами хватается за его руки, открывает рот, точно рыба, выброшенная на берег. Перед глазами вспыхивают и взрываются яркие круги, в висках стучит кровь, и девушка пытается цепляться за жалкие остатки воздуха, которых становится всё меньше. — Пусть улей и избрал Вас новой королевой, но эта девчонка в любой момент может избавиться от Вас и занять Ваше место. Вы должны убить её раньше, чем это случится.       Кагуя не может ответить, она и дышать толком не может, лишь хаотично и бессильно царапает ногтями его руку, зная, что и эти лёгкие царапины станут для Сумераги поводом наказать её сильнее. Сумераги хочет возвысить её; и мир пчёл, и мир людей вручить в её хрупкие руки. Он любит её. Только его любовь напоминает пытку. Нет, само существование рядом с ним — нескончаемая пытка, где каждый миг пронизан удушающей тревогой, а после — болью. Кагуя давно бросила попытки понять его. Лишь ждала. Ждала, когда исчезнет необходимость держать трутня при себе.       Сумераги отпускает её, и девушка падает на пол, хрипло кашляя, судорожно вдыхая кислород. Но не успевает она прийти в себя, как тяжёлый удар ногой в живот заставляет захлебнуться криком.       — Отвечайте, когда я с Вами говорю!       Его голос дробью бьёт по ушам. «Ненавижу, ненавижу, ненавижу…» — мысленно повторяет она, до крови закусывая губу, лишь бы не дать предательским слезам покатиться по щекам. Сумераги это порадует. Он любит её слёзы. Любит видеть страх в её бордовых, точно зрелое вино, глазах. Но когда Кагуя смотрит на него с испепеляющей ненавистью, трутня это только больше злит — напоминает, что она всё ещё не сломлена. Напоминает, что она никогда ему не подчинится.       Она пытается отползти, пытается подняться на ноги, но Сумераги хватает её за волосы и снова прижимает к стене. Грубо проводит рукой по талии, тут же поднимаясь к груди и болезненно сжимая. Его прикосновения вызывают дрожь омерзения по всему телу, его горячее дыхание над её ухом заставляет зажмуриться в мучительном осознании того, что последует дальше.       Но ничего не происходит.       — Прекрати! — полный страха и ярости крик Рина разрывает тишину комнаты. И Сумераги отпускает королеву.       Юноша опускается рядом с Кагуей, заключая её израненное тело в объятия, закрывая её собой. Кагуя чувствует, как дрожит Рин, знает, что он не меньше неё боится Сумераги. И всё равно защищает.       Рин мягко поддерживает девушку за плечи, помогая ей встать, и отстраняется по её безмолвному приказу.       — Сумераги… — говорить тяжело, но из последних сил Кагуя пытается придать твёрдости своему голосу. — С меня хватит.       Мужчина насмешливо улыбается, глядя на неё, приподнимая бровь в немом вопросе. «Я нужен тебе. Без меня ты — ничто» — так и читается в его взгляде. И не так уж давно это было правдой. Если бы не Сумераги, Кагуя не стояла бы сейчас в комнате своего замка, если бы не Сумераги, она и вовсе не увидела бы вновь своё королевство. И не стала бы той, кем стала.       — Я терпела всё это время. Когда ты избивал меня, когда ломал мне кости, когда насиловал снова и снова… Я терпела. Ведь мне нужна была твоя сила, нужны были знания, которыми ты владел. Без твоей помощи я не смогла бы заполучить власть в этом улье.       — Если бы я не спас Вас, королева, Вы по-прежнему оставались бы игрушкой тех трутней. Отрадно знать, что Вы это понимаете, — с обманчивой мягкостью напоминает Сумераги, и его привычка обращаться к ней с уважительным «Вы», при том не питая ни малейшей толики уважения, только раздражает. К чему сейчас это лицемерное притворство?       — Да, всё верно, — отвечает Кагуя, — но теперь власть в моих руках и королевство под моим контролем. Спасибо, Сумераги, это всё благодаря тебе, — сладкий голос её точно пропитан мёдом, и холодная улыбка на губах так похожа на улыбку самого Сумераги. — Но… ты мне больше не нужен.       Она оборачивается к Рину, мягко кладёт руку на его хрупкое плечо и отдаёт приказ:       — Рин, милый, избавься от этого мусора. Убей его, — елейным голосом произносит она, не отводя торжествующего взгляда от застывшего в неверии Сумераги.       И как бы силён он не был, против мощи магического глаза ему нечего противопоставить. Эта проклятая сила, которой, как иронично, — Сумераги сам советовал наделить Рина, — становится его погибелью и в одночасье разрывает трутня на куски. Брызги крови попадают на щёку девушки, и она неспешно стерает их платком, с улыбкой глядя на искарёженное кровавое месиво, оставшееся от её мучителя. Короткий смешок срывается с губ, за ним ещё один, и вскоре безумный, ликующий хохот королевы сотрясает тишину.       Восторг. Победа. Долгожданное отомщение. Феерия эмоций переполняет её, и Кагуе кажется, что никогда прежде она не чувствовала себя такой счастливой.       Едва слышный всхлип вырывает её из сладостного эдема, и Кагуя протягивает руку к Рину, заключая юношу в свои объятия, гладит по мягким тёмно-зелёным волосам, по узкой чуть вздрагивающей спине. И старается не смотреть в его глаза.       Не думать о том, что сотворила с невинным созданием, готовым на всё ради неё. Не думать о магическом глазе, что с каждой секундой отнимают время жизни Рина. Не думать о множестве убийств, совершенных им по её приказу.       — Почему Вы не рассказали мне о том, что он творил с Вами? — спрашивает Рин, хватаясь за её плечи, судорожно сжимая ткань блузки.       — Потому что тогда ты убил бы его без разрешения. Раньше, чем мне это было нужно, — улыбается Кагуя, ласково гладит его по мягкой щеке и нежно смахивает капли слёз с длинных ресниц. — Спасибо, — искренне благодарит она, трепетно касаясь его лба поцелуем, и прижимает Рина к себе, пока юноша тихо плачет в её объятиях.       Кагуя знает — он проливает слёзы из-за неё. Из-за омерзительной правды, что прежде была ему неведома. И, должно быть, винит себя за это неведение, за все те моменты, когда оставлял девушку наедине с Сумераги. Проклинает себя, глядя на тёмные следы пальцев трутня, синяком оставшиеся на шее его любимой.

***

      Рин всегда послушен. Он выполнит любой её приказ, неважно, идёт ли речь о том, чтобы заварить чай для королевы, расчесать ей волосы, убить тех, на кого она укажет, или ублажить её в постели. Рин никогда не проявляет инициативу и никогда не дотронется до Кагуи, пока она сама не прикажет, но даже в такие моменты порой сомневается. Как будто боится запятнать её. Но это смешно — ведь именно Кагуя осквернила его прежде такую чистую душу.       Их первый раз напоминал изнасилование. Впрочем, именно таковым и являлся, как бы Кагуя не пыталась убедить себя в обратном. Она была нежна и — хотя бы в ту ночь — пыталась не причинить ему боли. Но и удовольствие, что юноша получил, было вымученным, нежеланным. В его испуганных сиреневых глазах отражался стыд и, Кагуя уверена, он плакал, долго плакал после того, как убежал из её комнаты.       Рин не хотел. Кагуя хотела. А желания Кагуи — закон.       Рин никогда не проявляет инициативу. И это к лучшему — настойчивых самцов Кагуе хватило. Ей не нужны чужая напористость, уверенность и доминантность — это лишь воскрешает воспоминания, которые так хочется, словно сорняк, вырвать с корнем. И когда мужчина рядом с ней проявляет подобные черты — это только вызывает страх и презренное желание спрятаться, забиться в какой-нибудь тёмный угол. Может быть, не найдут. Может быть, не тронут.       Близость стала синонимом истязания. Напоминанием о бесконечных днях, полных унижения и непрекращающейся боли. Никто из тех трутней не спрашивал её согласия, никто из них не пытался доставить ей удовольствие. Кагуя помнит, прекрасно помнит, как они глумливо смеялись, когда она поначалу плакала и умоляла отпустить её. Потом Кагуя молчала и глаза её оставались сухими, стеклянными, как у мёртвой рыбы. Не было смысла плакать. Не было смысла просить.       Не было смысла существовать.       Но она продолжала цепляться за жизнь, повторяя себе снова и снова, что однажды эти мучения закончатся. Однажды она вернётся в своё королевство и отомстит всем, кто повинен в её жестокой участи, всем, кто заставил её пройти через этот ад.       … вернётся — и снова увидит Мэно. Защитит её ото всех, не позволит ни матери, ни её прихвостням сделать Мэно их пешкой.       С этими мыслями она закрывала глаза и полностью абстрагировалась от реальности, пока трутни снова и снова насиловали её исхудавшее, избитое тело.       Но с Рином всё иначе. Он никогда не касается и не целует её первым, но больше и не противится, когда Кагуя притягивает его в свои объятия и впивается страстным поцелуем в его губы, проникая языком в податливый рот. С Рином контроль полностью в её руках. И Кагуя знает: всё будет так, как она захочет, где она захочет и когда она захочет. Её желания в приоритете, а Рин всегда подчинится. Он привык подчиняться.       Рин уже не смотрит на неё со страхом, стыдом и столь ясно заметным желанием убежать и спрятаться, что всегда читалось в его глазах первое время. Впрочем, даже сейчас она может заставить его бояться. Когда берёт в руки хлыст, снова и снова нанося удары по хрупкому телу юноши, срывая с его губ полные боли крики, или когда в очередной раз пронзает иглой его нежный язык или другие части тела, наблюдая, как он тихо плачет, не смея сопротивляться её воле.       И это самое ненавистное. Нежеланное. Отвергаемое.       Если бы не вынужденная необходимость подавлять безумие магического глаза, ей не пришлось бы делать с Рином всё это. Не пришлось бы видеть бесконечную печаль в его блестящих от слёз глазах.       Каждый раз пытая и истязая Рина, Кагуя ловит себя на абсурдном страхе увидеть однажды в зеркальном отражении жестокий оскал Сумераги на своих губах. С каждым ударом, с каждой новой раной, с каждым мучительным криком, срывающимся с губ юноши, Кагуя думает: как прекрасно было бы просто умереть здесь, вместе с ним. Тогда ей не пришлось бы причинять ему боль. Не пришлось бы осознавать, во что она превратилась и что сотворила с тем, кого так сильно любила.       Но хотя бы в эту ночь она может быть нежной. Пока магический глаз не выходит из-под контроля, нет нужды в насилии, и Кагуя может касаться Рина, не испытывая ненависти к себе.       Она настойчиво толкает юношу на постель и сама опускается сверху, садится на его бёдра, мягко проводит рукой по худой груди, расстёгивая его рубашку. Тихий вздох срывается с губ Рина, когда Кагуя касается губами его тонкой шеи, целуя медленно и так непривычно осторожно. Он мягко поддаётся её рукам, торопливо, с нервной напористостью снимающим с него одежду. В глазах Рина Кагуя видит любовь, и это чувство, такое тёплое и трогательное, причиняет боль.       Она не заслужила его любви. Не заслужила это нежную улыбку, всякий раз приносящую утешение в неумело склеенное по осколкам сердце.       Кагуя ласково касается его щеки и пытается улыбнуться. Получается совсем неумело, и губы дрожат. Она смотрит на магический глаз — и хочет повернуть время вспять. Но время движется вперёд и Кагуя знает — его осталось слишком мало.       — Я так счастлив сейчас, — шепчет Рин, дотронувшись до руки Кагуи, лежащей на его щеке.       Он улыбается. А Кагуя отводит взгляд, судорожно сглатывает, пытаясь не расплакаться.       «Это не так. Рин, пойми, это совсем не счастье…»       — Я так хотела спасти тебя, — её голос дрожит, а юноша с непониманием смотрит на неё и наверное снова чувствует себя виноватым. — Так хотела, чтобы ты и правда был счастлив…       .. но лишь затащила в преисподнюю.       Она должна была отговорить его от операции по пересадке магического глаза. Как бы он не плакал, как бы не умолял, она обязана была проявить настойчивость и не допустить этого. Убеждать себя, что не сделала этого, потому что не знала о последствиях операции, так наивно, будто детская попытка сбежать от ответственности. Стоило сразу понять очевидный факт: такая разрушительная сила потребует равной платы за её обладание.       Рин хотел обрести силу, чтобы защищать свою королеву. И его желание исполнилось. Он смог защитить её. Смог спасти от Сумераги.       Но Кагуя лишь хотела, чтобы Рин был рядом. Хотела видеть его улыбку, держать его тонкую руку в своей, разговаривать с ним, единственным, кому она могла излить душу, обнимать его и чувствовать, как юноша нежно гладит её по голове, утешая. Рин, такой добрый и невинный, был единственной светлой частью её жизни — той частью, до которой Кагуя могла дотянуться, тем осколком тепла, который могла присвоить себе. Её заветным убежищем, в котором она могла спрятаться от ада вокруг.       «Тебе не нужно становиться сильнее. Ведь ты и так моя опора. Лишь твоя доброта защищает моё сердце от окончательного падения.»       Если бы она сказала ему это раньше… Когда ещё не было слишком поздно.       Кагуя целует его, и юноша чувствует соль на своих губах, протягивает руку, осторожно касаясь чёрных волос королевы, гладит так нежно и трепетно, точно безмолвно просит: «не плачь, я ведь рядом, всё хорошо.»       Кагуя растворяется в его объятиях, несдержанно стонет, опускаясь на его плоть, запрокидывая голову и забываясь в экстатическом порыве. Она гладит его грудь, плоский живот, наслаждаясь нежностью тонкой бледной кожи. И отводит взгляд от ещё не заживших синяков и шрамов, оставленных плетью. Она целует юношу, сильнее прижимаясь к нему всем телом и жаждуя всецело слиться с ним. Ближе. Стать ближе, насколько это возможно. Чувствовать его нежную кожу под своими руками, ловить каждый сладкий стон с его губ, принимать его глубже, полностью, сильнее…       Они сливаются в бесконечном падении в пропасть, зная, что уже никогда не смогут выбраться.

***

      — Возможно, в других ульях Вы сможете что-то узнать о том, как спасти принцессу Мэно. Я хочу сказать… а вдруг там когда-то кто-то сталкивался с похожей ситуацией и знает, как снять печать? — предлагает Рин, пока Кагуя ласково перебирает пальцами его шелковистые волосы.       Рин лежит рядом с ней, склонив голову на её плечо, и она может слышать мерный звук его сердцебиения и спокойное дыхание. Это оплот покоя, такого необходимого, но уязвимого, готового рухнуть в любой момент. Хрупкий сад иллюзорной безмятежности, за который Кагуя крепко цепляется, зная — стоит ему исчезнуть, и это разрушит её окончательно.       — Ты прав, я тоже думала об этом, — отвечает она, — но решение такой деликатной проблемы мало кому можно поручить, а сама я не могу покидать улей, тем более сейчас, учитывая накалившуюся обстановку в Нижнем мире: похоже, люди планируют восстание.       — Я понимаю, — Рин мягко улыбается, глядя на девушку, — нужно отправить на разведку кого-то, кому Вы можете доверять. Ваше величество, если Вы прикажете, я…       — Забудь об этом, — Кагуя резко прерывает его, — разве ты получил магический глаз не для того, чтобы защищать меня? И как ты собираешься это делать на расстоянии? — тяжёлый вздох срывается с губ девушки, и подхватив пальцами подбородок Рина, она заставляет его посмотреть на неё. — Ты принадлежишь мне. И должен всегда находиться подле меня. Я никуда тебя не отпущу.       Юноша смущённо краснеет, глядя в её глаза, и робко кивает в ответ. Пока она смотрит на него так, пока он нужен ей — это всё, о чём он мог мечтать, всё, чего когда-либо хотел. И он никогда не пойдёт против воли Кагуи. Даже если оставаться с ней, значит, заточить себя в аду. Рин давно решил, что отправится за своей королевой в самые глубины преисподни, лишь бы только быть нужным и любимым ею.

***

      Мэно любит цветы. Всегда любила. И глядя на неё, сидящую на корточках в саду у куста с распустившимися белыми розами, Кагуя ощущает умиротворение. Мэно едва заметно улыбается, касаясь кончиками пальцев нежных лепестков, и кажется, будто она снова стала прежней.       Кагуя заставляет себя забыть — хотя бы на время — об изуродованных мужских телах в комнате принцессы, о следах крови на её руках и лице, о том, как Мэно, прежде отказывающаяся есть даже людей, на её глазах вырывала зубами сырую плоть с ноги убитого ею трутня. Заставляет себя забыть о том, что её доброй, чуткой Мэно больше нет.       И никогда не было.       Кагуя помнит увиденных ею в покоях Сумераги клонов Мэно. Клонов Королевы. А ведь она в детстве по наивности своей считала, что сестрёнка просто очень похожа на мать. Всего лишь похожа…       «Она не матушка. Она всё ещё Мэно,» — повторяет себе снова и снова, пытаясь удержаться за это убеждение. Ведь сознание девушки всё ещё живо, и порой она снова становится собой, той Мэно, которую Кагуя знала.       Услышав тихие, но уверенные шаги, Кагуя оборачивается. Хакуо стоит неподалёку и наблюдает за Мэно, и Кагуя знает, что мужчина испытывает те же сожаления, что и она сама. Знает, что ему невыносимо видеть Мэно такой. Мэно дорога ему, он всегда заботился о ней и был её самым близким другом. По крайней мере это то, во что Кагуя хочет верить, пусть предательство Таканемару и разжигает подозрения: не окажется ли и этот трутень таким же лжецом? Если бы в прошлом Хакуо не отправился в «Орден Золотой Пчелы», чтобы спасти Кагую из плена, ему не пришлось бы страдать из-за проклятия, наложенного основателем этой секты. Если бы не это проклятие, то и причин использовать Мэно у него не осталось, и его любовь к девушке могла стать настоящей.       — Я слышала, ты вновь отправляешься в путешествие, — замечает Кагуя, подойдя ближе к мужчине. Тот лишь бросает на неё безразличный взгляд.       — Не могу долго оставаться на одном месте, — коротко отвечает он.       — Мне нужен надёжный трутень, который смог бы отправиться в другие ульи в качестве посла, — говорит Кагуя, внимательно глядя на него, — ты можешь одновременно и искать избавление от проклятия, и выполнять моё поручение, ведь как я понимаю, ты и так собирался искать информацию в других странах.       Хакуо горько усмехается в ответ. Он снова смотрит на Мэно, гулящую по саду и не замечающую их двоих, стоящих в тени деревьев. Он любит Мэно. Кагуя видит, с какой болью он смотрит на принцессу, видит, как едва сдерживает себя, чтобы не подойти к ней, не обнять как можно крепче, и не вырвать её из власти бывшей королевы.       — В Нижнем мире усилились волнения. Похоже, аппетит прошлой королевы перешёл все границы, вот люди и взбунтовались. И ты хочешь заручиться поддержкой других ульев, чтобы защитить нашу страну? Не слишком ли рискованно? Если другие ульи увидят нашу слабость, они непременно воспользуются этим, чтобы захватить нас.       — Речь не об этом, — качает головой Кагуя, раздражённо хмурясь, — да и зачем нам помощь других королевств в лёгком конфликте с людьми? Неужели ты всерьёз думаешь, что эта низшая раса представляет для нас угрозу?       — Тогда зачем?       — Ради неё, — отвечает королева, и видит отблеск печали в глазах трутня, — чтобы узнать, как спасти Мэно.       Хакуо отворачивается и судорожно сжимает руку в кулак.       — Это бесполезно.       И Кагуя едва сдерживается, чтобы его не ударить. Как он может так просто сдаться? Так просто отвернуться от девушки, которая, казалось, была важна ему?       — Значит, ты всего лишь хочешь покинуть улей? — холодно улыбается Кагуя, и голос её звучит с такими ненавистными, точно украденными у Сумераги, сладкими, лукавыми нотками. — Я думала, ты трутень, а не крыса, бегущая с тонущего корабля, — вкрадчиво говорит она, подойдя ближе. — А знаешь, мне даже интересно, как ты собираешься потом с этим жить? С пониманием того, что ты, как последний никчёмный трус бросил и свою страну, и свою принцессу…       Её острый взгляд, точно кинжал, впивается в Хакуо, и мужчина неосознанно делает шаг назад.       — Это станет самым глупым решением в твоей жизни, ведь теперь, когда Таканемару больше нет, Мэно может выбрать тебя. И ты упустишь такую возможность?       Хакуо молчит, колеблясь, но Кагуя уже знает, каким будет его ответ.       — Ты не предашь её, — она смотрит на него твёрдо, с уверенностью, достойной правителя, и Хакуо понимает, что не станет перечить её приказу. Не из страха или преданности, коих никогда не испытывал. Но ради Мэно.

***

      «Мы можем сосуществовать с людьми. Ведь они такие же как мы. Они так же злятся, так же плачут, так же любят. Не смотря на все наши различия, мы можем хотя бы попытаться жить в мире. Нам нужно просто перестать есть людей, и тогда вражда между нашими расами прекратится.»       Мэно повторяла это неоднократно, пока ещё была собой, и всегда мечтала создать светлый мир, где пчёлы и люди будут жить как равные, где вековая ненависть наконец исчерпает себя. За всю свою жизнь принцесса ни разу не вкусила человеческой плоти — отказывалась делать это вопреки всем уговорам, вопреки воле собственной матери. И верила. Всегда верила, что однажды и другие пчёлы последуют её примеру. Для неё мечтать об утопии так же естественно, как дышать. И Кагуя не удивилась бы, если бы, стань Мэно королевой, пчёлы и правда однажды отказались от человеческого мяса. Пусть не все и не сразу. Но со временем сестра смогла бы создать свой призрачный эдем.       И всё же порой её наивные надежды раздражали.       «Ты права: между людьми и пчёлами и впрямь немало сходства,» — губы растягиваются в горькой усмешке, и Кагуя вспоминает омерзительный банкет в особняке старой сенаторши, а потом и людей, увиденных ею в Нижнем мире во времена изгнания.       Люди, заточённые в клетках, словно животные, плачущие и горестно стонущие в осознании своей участи, пока благородные пчёлы предавались веселью и разврату, пожирая куски сырой людской плоти и запивая дорогим вином. Пчёлы из высшего общества, приближённые её матери ели людей не ради восстановления сил, не ради выживания. Сытые и здоровые, не нуждающиеся в таком запасе человеческого мяса, они продолжали есть, лишь чтобы утолить свою жадность и низменный голод. Глядя на них, Кагуя испытывала отвращение. Но ещё больше — разочарование в собственной расе.       Но и люди убивали пчёл, точно также их пожирая. Никчёмная, низкая раса стойко держалась за веру в получение бессмертия посредством пожирания пчёл. И Кагуя предпочла бы никогда не знать того, что творил «Орден Золотой Пчелы» с её сородичами. Предпочла бы не узнать об изувеченных трутнях, лишённых конечностей и используемых людьми для репродуктивных целей.       Кагуя понимает — эта цепочка взаимной ненависти никогда не прервётся. Сама природа уготовила их расам участь: вечно воевать. И Кагуя тоже, как и все пчёлы, ела людей, пусть и не опускалась до уровня высшей знати, потерявшей меру своего чревоугодия.       Люди — всего лишь пища. Есть людей для пчёл так же естественно, как для людей — есть птицу, рыбу и животных.       И всё же Мэно мечтала изменить этот порядок. А Кагуя хотела, чтобы сестра была счастлива. Ради её мечты, ради её улыбки Кагуя готова была попытаться исполнить её заветное желание, каким бы невозможным в своём воплощении оно ни казалось.       «Однажды Мэно вновь станет собой и тогда я покажу ей новый, прекрасный мир. Я обязательно создам для неё рай, о котором она всегда мечтала.»       Но новости от главы разведки не радуют, лишь вызывают зыбкую тревогу в глубине души:       — Люди собирают войска, их численность растёт с каждым днём. Уже сейчас они собираются на границе и планируют в скором времени напасть на нас.       Как глупо переживать из-за такой мелочи. Люди и прежде неоднократно пытались восстать против пчёл. Как нелепо беспокоиться об этом, ведь…       — … это всего лишь люди, — отвечает Кагуя, возможно, слишком резко, неосознанно выдавая волнение, что не престало королеве показывать подчинённым, — этой низшей, слабой расе никогда не превзойти пчёл. Мы побеждали их раньше, победим и сейчас.       Мужчина почтительно кланяется и смотрит на неё с восхищением, «конечно, Вы полностью правы» — так и читается в его горящем взгляде. А Кагуя приступает к планированию стратегии, что неминуемо принесёт полный разгром той самой, низшей расе, и организовывает армию. Незачем терять время — нужно как можно скорее сокрушить людей, указать этим никчёмным созданиям, где их место, чтобы те и мыслить позабыли о такой дерзости, как восстание против пчёл. Кагуя вступает в войну. Войну, которую Мэно никогда бы не одобрила.       «Если такое случится, нам нужно попытаться поговорить с ними. Я уверена, всё можно решить дипломатическим путём,» — однажды сказала принцесса, когда они обсуждали напряжённые отношения с людьми. Мэно наотрез отказывалась с ними воевать.       — Она не простит меня, если узнает, — задумчиво признаётся Кагуя, делает глоток чая, приготовленного Рином, и ставит чашку на стол перед собой.       — Я думаю, она поймёт. Ведь Вы делаете это, чтобы защитить нас всех, — Рин мягко касается её руки, переплетая их пальцы, и от его лёгкого прикосновения и нежной улыбки на душе становится теплее.       Сохранить это тепло. Уберечь его. Никому не позволить отнять, не позволить разрушить.       Поднявшись с кресла, королева подходит к юноше и дотрагивается до мягкой щеки, заглядывает в его глаза, зная, что никогда не прочтёт в них осуждения. Как бы она не поступала, какие бы жестокие вещи не творила, Рин всегда будет любить её. Такой самоотверженный, такой верный… Такой почти пугающе зависимый.       Но собственное желание видеть его беспредельно нуждающимся в ней, готовым для неё убить кого угодно или даже растоптать свою гордость, страшит куда сильнее. Такая любовь ненормальна, такие чувства точно отвергают здравый смысл. И лишь напоминают о том, что Кагуя продолжает отрицать: годы пыток не прошли бесследно — её сломали, изувечили, уничтожили. И горстка пепла, что осталась от неё уже неспособна на светлые, чистые чувства, без искажений.       И в этом Рин ничуть не отличается от неё.       — Когда война закончится, я сделаю официальное заявление перед сенатом, — говорит Кагуя, не отводя взгляда, и скользит пальцами по тонкой шее юноши, а после укладывает руку на его плечо, — я выбрала тебя моим мужем. Мы поженимся сразу, как уладим конфликт с людьми.       Рин вздрагивает и тут же отстраняется, опускает глаза, судорожно сжимая пальцы в замок. Он кажется таким напуганным, точно хочет убежать в любую секунду. И это невольно напоминает Кагуе о первой ночи, когда она овладела им.       Раздражение колкими иглами проходит по нервам.       «Ты ведь любишь меня. Так почему?.. Почему всегда бежишь от меня, стоит мне попытаться стать к тебе ближе?»       — Н-но я не могу… — тихо отвечает Рин, прикусывает губу, и Кагуя, мгновением раньше сделавшая шаг в его сторону, нерешительно отступает, заметив слёзы на его ресницах. — Это абсурдно! — срывается юноша. — Пчёлы осудят Вас! Не только сенат, даже народ… они никогда не примут такой выбор! Они будут презирать Вас, ведь… — он всхипывает и устремляет к девушке полный боли взгляд. — Как может бывший раб стать мужем королевы?       — А как может опозоренная, многократно пользованная столькими трутнями пчела стать королевой? — горько усмехается Кагуя.       — Пожалуйста, не говорите так! Это совсем другое!       — Суть одна, — она подходит к Рину и взяв его пальцами за подбородок, заставляет посмотреть на себя, — и меня не волнует их мнение. Мне нужен твой ответ: ты любишь меня? Хочешь быть со мной?       — Конечно люблю! Я всегда… всегда смотрел только на Вас. Всегда хотел быть с Вами. Любил Вас… с самого детства. Но я… такой как я не может…       — Значит, ты будешь моим мужем, — уверенно прерывает его Кагуя.       Он всё ещё смотрит с тревогой, сомнения в собственном праве быть рядом с ней подтачивают его сердце. Как и в ту ночь, когда она пришла забрать юношу у его бывшей хозяйки: обнажённый, покрытый синяками, сжавшийся на холодном полу, Рин всё равно отказался уйти вместе с ней, предпочёл остаться с пчелой, день за днём истязавшей его. Считая себя недостойным места подле Кагуи, избрал рабскую жизнь в нескончаемых унижениях и побоях.       Кагуя притягивает Рина ближе, крепко обнимает, и в сердце пламенем горит желание защитить его, никому не позволить причинить ему боль. Спасти его от безумия магического глаза, и никогда, никогда больше самой не поднять на него руку. А нанесённые раны — исцелить, стереть их навеки — и забыть.       Кагуя чувствует, как юноша отчаянно прижимается к ней, цепляясь пальцами за её спину, слышит его тихие всхлипы, и не знает, от счастья ли он плачет или всё же она вновь ранила его. Быть может, роль её мужа ему и вовсе нежеланна. Быть может, он лишь смирился, привычный подчиняться любым её приказам.       — Кагуя, я так… я не имею права, но… я так Вас люблю…       Его слова, сорвавшиеся так тихо, надрывно, с почти болезненной откровенностью, разрушают последние сомнения.       — Годы, что ты провёл в рабстве, годы, что я провела в плену… Я думаю, после всего пережитого, ты и я заслужили эту маленькую толику счастья.       Внутри трепещет жажда вновь услышать, как он мягко, с такой печальной, точно готовой вот-вот разбиться надеждой обращается к ней. Не по титулу, не глядя снизу, точно подчёркивая тем самым дистанцию между ними. И Кагуя, обвив руки вокруг шеи юноши, целует нежные губы, что так редко, но так желанно произносили её имя.

***

      Реальность предстаёт перед ней в смутных красках, такая нелепая, абсолютно абсурдная, что королева поначалу и поверить не может. Но изувеченный людьми труп Хакуо напоминает: вот она — действительность. Тело трутня покрыто множеством ран, похожих не на пронзающие удары меча и не на отверстия, что остаются от пущенных стрел, нет, — оно выглядит так, словно люди из него, ещё живого, вырезали куски плоти. И Кагуя знает — так всё и было. И судорожно зажимает ладонью рот, пока в голове невольно возникают картины этого чудовищного пиршества. Картины, в столь ярких красках описанные выжившими свидетелями увиденного зверства.       Хакуо не успел добраться до другого улья, не успел побывать и в «Ордене Золотой Пчелы» — ещё на пол пути был схвачен и растерзан людьми. Трутни приложили немало усилий, чтобы отнять у людей тело сородича, не дать им полностью пожрать его.       Кагуя отправила его в дорогу. Это был её приказ.       Она не плачет, лишь признаёт как данность очевидную истину: Хакуо умер по её вине. И боль в ладони от ногтей, впившихся слишком глубоко, до крови, на миг отрезвляет и заставляет разжать кулак.       — Они ответят. Клянусь, эти твари ответят за то, что сделали!       Но бои продолжаются день за днём, а победа, что прежде казалась столь близкой, теперь лишь мерцает вдали тусклым огоньком нерушимой веры. Ведь пчёлы гораздо сильнее, могущественнее. Они не могут проиграть людям. Но сколько бы пчёлы не крушили противника, кажется их армия не иссякает. Стоит уничтожить одних, им на смену приходят другие. Снова и снова, без конца.       — Я недооценила их численность, — Кагуя устало облокачивается головой на спинку кресла и мягко проводит пальцами по волосам Рина, лежащего на её коленях, — не думала, что их так много. Размножились, как паразиты, а всё продолжают плодиться.       — Я слышал, у людей это происходит иначе, не как у нас, но… Мы ведь победим, правда? С магическим глазом я могу убить их сколько угодно, сколько бы их ни было. Для Вас. Чтобы защитить Вас.       Кагуя закрывает глаза, а перед веками фантомной картиной возникает видение растерзанного тела Рина. Она отпускает его на поле боя и каждый раз с довольством и гордостью слушает о его победах. Так странно наблюдать его светлый взгляд и слышать, как он с невинной, нежной улыбкой говорит об убийствах. Но это лучше. Лучше, чем если бы однажды он не вернулся.       Для Рина возможность сражаться ради неё — нечто бесценное, важное, то, благодаря чему он может чувствовать себя полезным. То, ради чего он и умолял сделать ему пересадку магического глаза. И как бы Кагуя не хотела удержать его, запретить выходить на поле брани, понимает, что поступив так, нанесёт сокрушительный удар по тем крупицам гордости трутня, что в нём ещё остались. И этим сломает окончательно.       Она хвалит его за победы и крепко обнимает, вдыхая запах крови на его одежде и волосах, и радуется, всякий раз радуется, что это не его кровь.       Рин нежно берёт её за руку и тянет к постели. Не для успокоения души в страстном соитии, просто в последнее время ему всё сложнее долго стоять на ногах, и слабость с каждым днём становится всё более отчётливой.       Это усталость. Это всего лишь усталость, — говорит себе Кагуя. Все они устали от войны. И проще поверить именно в это, чем признать настоящую причину. Чем смириться с собственным бессилием. И лишь наблюдать. Наблюдать, как с каждым днём её возлюбленный медленно угасает, подобно слабому пламени свечи.       Пчёлы несут потери. Изо дня в день Кагуя слышит в отчётах о количестве убитых. Тело трутня, отправленного заключить перемирие с людьми, становится последней каплей. Кагуя понимает: люди здесь не ради восстановления мира, не ради дипломатических переговоров.       «Они пришли истребить нас. Вырезать всю нашу расу,» — это осознание, точно копьё, бьёт в сердце, и липкий, безотчётный страх вызывает предательскую дрожь.       И это так мерзко — осознавать, что её армию теснят те, в ком прежде она видела не более, чем никчёмный корм.       Слова Хакуо об объединении с другими ульями прежде казались совершенно нелепой идеей, но теперь Кагуя отправляет подготовленных, сильных трутней туда, для переговоров с другими пчёлами. Люди стали слишком сильны в своей численности, слишком опасны в своём безумии, порождённом многовековым паническим страхом перед пчёлами. И теперь они представляют угрозу не только для её королевства. Нет, оно лишь первое на их пути. Другие ульи станут следующими. И Кагуя цепляется за тонкую нить надежды: другой улей поймёт всю степень опасности, они объединятся и общими усилиями наверняка одолеют людей.

***

      Голова кружится и слабость во всём теле не даёт твёрдо стоять на ногах. Кагуе кажется, что ступает она не по полу собственного замка, а по вязкой трясине, готовой вот-вот утянуть её в свои мутные, грязные глубины. Она хочет развернуться и убежать, хочет ударить себя по щеке — и проснуться. Открыть глаза в своей мягкой постели. Открыть глаза — и увидеть мирно спящего Рина, склонившего голову на её плечо. А потом он проснётся, застенчиво улыбнётся ей, а она крепко обнимет его и, может быть, решит скрасить их уединение сладостными мгновениями близости.       Но она подходит к покоям юноши, возле которых стоит лекарь, сочувственно качая головой, а сон всё никак не заканчивается.       Она знала, что это произойдёт, но не думала, что так рано.       Рин бледен, и тело его, укрытое одеялом, кажется ещё более хрупким. Зелёные волосы в беспорядке разметались по подушке. Длинные ресницы отбрасывают лёгкую тень на мертвенно белые худые щёки, но даже так, Кагуя замечает тёмные круги под его глазами. Склонившись к юноше, она прислушивается к его дыханию, но оно такое тихое, словно он и вовсе не дышит. Она мягко зовёт его по имени и берёт его тонкую, обессиленно лежащую на кровати руку в свою. Его рука такая холодная, а ведь прежде его прикосновения казались обжигающими, и тепло его тела всегда согревало её.       — Принцесса Кагуя… — девушка вздрагивает, услышав его шёпот, и поднимает взгляд, встречаясь с его потухшими сиреневыми глазами. И его слова… Они звучат так привычно, так по-родному, ведь Рин всегда называл её принцессой, и понадобилось время, чтобы он привык обращаться к ней по новому титулу.       — Я здесь. Я с тобой, — сдавленно говорит Кагуя и пытается изо всех сил натянуть улыбку, — ты скоро поправишься…       Привычная ложь срывается с губ, но, боги, Кагуя отдала бы всё: свою власть, своё королевство, даже собственную жизнь, лишь бы эта ложь превратилась в правду. Если бы в этот момент перед ней предстали некие высшие силы и предложили ей взамен на жизнь Рина до конца её дней вновь стать игрушкой трутней для сексуальных утех, она бы согласилась.       — Кагуя, я… люблю Вас, — Рин пытается пошевелить слабыми пальцами, пытается обхватить её дрожащую ладонь, — пожалуйста, простите…       — Знаю. Я тоже люблю тебя. Люблю так сильно… И за что вообще ты извиняешься? Я единственная, кто виноват. Это я… я должна просить у тебя прощения!       — Я не хотел… оставлять Вас одну. Хотел быть с Вами рядом… поддерживать Вас… ведь, принцесса, Вы… больше всех страдаете, — ему тяжело говорить, точно каждое слово даётся с трудом и отнимает последние силы. — Мне так жаль… простите…       Она касается его лица, нежно гладит щёку, влажную от слёз. Пальцы предательски дрожат и дышать так трудно, а грудь точно тисками сдавливает невыносимой болью.       — Я не желаю слушать твои извинения. Ты обязан всегда быть со мной. Ты ведь согласился стать моим мужем, помнишь? Ты обещал мне! Обещал разделить со мной всю мою жизнь! — она сжимает его руку, подносит к губам, нервно целует хрупкие пальцы. — Я приказываю тебе жить! Подожди совсем немного, я найду способ спасти тебя, так что… Пожалуйста, не смей умирать!       Кагуя всегда любила его мягкую, невинную улыбку, всегда хотела защитить её и искренний свет доброты в его глазах. Но сейчас королева смотрит, как Рин нежно улыбается ей и чувствует, что сердце вот-вот разорвётся, распадётся на кровавые ошмётки. Это последний раз. Она знает, что больше никогда не увидит его улыбку. Никогда не почувствует тепла его рук, не услышит его голоса.       Никогда…       — Я так рад… Смог быть полезным Вам… Смог защитить Вас… — слабой рукой Рин дотрагивается до её щеки, нежно смахивает слёзы с ресниц Кагуи. — Так рад, что Вы смогли полюбить меня…       Хрупкая рука тихо падает на кровать, в его остекленевших глазах Кагуя всё ещё видит своё отражение. И всё ещё держит холодную, бездвижную кисть.       Кагуя склоняет голову на бездыханную грудь юноши, обнимает его, чувствуя, как холод просачивается сквозь пальцы, пытается услышать его сердцебиение, хоть и понимает, что сердце Рина — сердце, что полнилось столь искренней и чистой, абсолютно бескрайней любовью к ней — навеки остановилось.

***

      Покои почившей королевы полнятся затхлым запахом крови и мёда, роскошный вид комнаты матери не вызывает трепета — лишь отвращение, точно сами стены там пропитались гнилью. Дорогие ковры впитали в себя кровь убитых людей, постель впитала пот и сперму множества трутней, с коими пчела делила ложе. Кагуя не заходит туда с тех самых пор, как убила королеву. Думала, что убила… Думала, что смогла спасти от неё Мэно.       Как наивно! А цена глупого просчёта прямо перед ней — в мутных глазах любимой сестры.       Но и в своих покоях оставаться она больше не может — слишком много воспоминаний они хранят.       Кагуя подходит к высокому окну, задёргивает тяжёлые бордовые занавески и устало опускается на кровать. Медленно проводит ладонью по мягкому алому покрывалу, всё ещё хранящему запах Рина. Как много ночей они провели в этой постели, разделяя и любовь, и навеки укоренившуюся в их сердцах горечь. Лаская тела друг друга, не в силах добраться до души и подарить ей исцеление, они находили утешение в страстных объятиях. Сердце, обвитое колючими терниями, кровоточило всякий раз, когда острые иглы впивались, и Кагуя знала — Рин испытывал тоже самое. Им обоим была знакома боль от нескончаемых побоев и унижений, им обоим было знакомо отчаяние и холод цепей, сковывающих измученное тело. Рин понимал её лучше, чем кто-либо, но…       «… мы оба сломаны, потому, стараясь излечить друг-другу раны, мы лишь заносим заразу.»       Кагуя думала порой, что была бы не прочь умереть от руки Рина. Однажды она видела сон — такой печальный, но вместе с тем, столь прекрасный, — в котором Рин по её просьбе с помощью магического глаза лишил её жизни, а после покончил с собой. Они разделили на двоих горестное мгновение смерти, и вместе, оба желая того, покинули этот мир.       Вместе.       Этот сон куда милосерднее реальности, в которой судьба заставила их уйти по одиночке.       Она ложится на постель, слабыми пальцами тянется к подушке, на которой спал Рин, и прижимает её к груди, утыкается носом в неё и пытается дышать глубже, как если бы её сердце не давило так сильно, словно его завалило камнями и кровавой кучей размазало по земле.       В этой постели он обнимал её. Всегда так нежно и бережно, точно держал в своих руках хрупкое сокровище. Отвечал на её поцелуи так неуверенно, неумело, но вместе с тем так страстно. Когда всё заканчивалось, он, усталый и измождённый, склонял голову к её груди, а она прижимала юношу к себе и ласково гладила по волосам. А потом они разговаривали, так открыто и откровенно, как не могли говорить ни с кем другим.       На этот стол, стоящий неподалёку от постели, Рин всегда ставил чашку с чаем для Кагуи. Юноша заваривал его так умело, вряд ли королеве доводилось пробовать чай вкуснее. И его вкус становился лишь слаще, когда Рин проводил расчёской по волосам Кагуи, а его тонкие пальцы могли ненароком дотронуться до её кожи.       Эта утренняя традиция: пить чай, пока Рин расчёсывает её волосы, и наслаждаться ненавязчивой беседой с ним, — осталась в прошлом и больше никогда не повторится.       Боль в прокушенной почти насквозь губе отрезвляет, но воспоминания так и кружатся перед глазами, точно всё это происходило вчера. Каждый момент, каждое прикосновение, каждая улыбка, каждый его взгляд… И странное, иррациональное чувство рождается в груди: точно эта комната вдруг стала чужой, хоть и принадлежала Кагуе с рождения. Но теперь здесь темно и пусто, точно на это место опустилась давящая завеса смерти. Призраки прошлого, точно тени, блуждают вокруг, и каждый предмет напоминает о том, кто уже не вернётся.

***

      Кагуя вдыхает нежный аромат белых роз — любимых цветов Мэно. Они будут чудесно смотреться в её комнате и ещё лучше — в руках принцессы. Кагуя слабо улыбается, вспоминая, как в детстве любила вплетать цветы в длинные волосы сестры, и как красива была Мэно с изящным цветком среди густых русых прядей. Она напоминала сказочную фею или милую эльфийку, хрупкая и непорочная, подобно бутону белой розы. Своей тёплой улыбкой и ясным взглядом сияющих зелёных глаз она излучала свет и притягивала к себе других пчёл, с радостью принимая их любовь.       Мэно была светом, и росла, окружённая добрыми улыбками.       Кагуя была тьмой, и ей достались лишь глумливые насмешки истязающих её трутней, да ненавистная ухмылка Сумераги. Утешать себя мыслями о материнской любви она давно перестала. Если королева любила её, то почему же не спасла? Почему ничего не сделала, пока она проходила через этот ад?       Если мать любила её, то почему приказала Мэно отнять её жизнь?       Остановившись у комнаты Мэно, Кагуя нерешительно смотрит на дверь и сильнее сжимает розы, пытаясь унять тревогу и отчаяние, цепями сдавливающее сердце.       Не думать ни о чём. Забыть хотя бы ненадолго. Ведь он хотел, чтобы она была счастлива. Хотел, чтобы оставалась сильной не смотря ни на что.       Она заходит внутрь и морщится от мерзкого запаха, исходящего от трупа трутня на полу. Белые рёбра выглядывают из разверзнутой грудной клетки, совсем рядом, вышвырнутая, точно мусор — оторванная рука с намертво сжатым в посиневших пальцах клоком волос принцессы. Похоже, мужчина изо всех сил цеплялся за жизнь, да только это оказалось бесполезно.       — Снова убила? Ну что с тобой делать?.. — устало качает головой Кагуя, обращаясь больше к пустоте комнаты, пронизанной терпким ароматом крови, нежели к сестре. Незачем просить Мэно остановиться — от неё это не зависит, и контролировать своё тело она уже не способна.       Кагуя поднимает взгляд, услышав совсем близко тихий всхлип, вскоре переходящий в жалобный скулёж — и резкий страх захлёстывает её, перехватывая дыхание. Букет выпадает из рук, и розы оказываются на полу, в луже крови, белые лепестки тут же окрашиваются багрянцем. Переступив через тело трутня, едва не споткнувшись, Кагуя подбегает к сестре.       Сгорбившись на постели, в одной расстёгнутой блузке и запачканной кровью юбке, Мэно держит нож в трясущейся руке. Капли крови медленно текут по её обнажённому животу, а девушка лишь вгоняет лезвие глубже и проводит им в сторону, пытаясь срезать кожу. Мягкий влажный звук рвущейся плоти проникает в уши, и Кагуя сжимает зубы, почти физически ощущая нестерпимую боль сестры.       — Прекрати!       Мэно не слышит её истошного крика. Точно в наркотическом забвении, тяжёло дыша и плача от боли, принцесса истязает сталью свою плоть. Кровь багряными ручейками орошает её почти онемевшие от напряжения пальцы, намертво вцепившиеся в рукоять ножа.       — Пожалуйста, перестань! Это всё равно не поможет, — Кагуя сжимает её руки в отчаянной попытке отнять нож. А клеймо на животе принцессы всё горит алым, и не разобрать уже, где его линии смешиваются с кровью. — Даже если ты вырежешь печать, это уже ничего не исправит. Поэтому… прошу тебя, не надо. Не калечь себя.       Мэно бьётся в истерике в её руках, кричит, точно раненый зверь, угодивший в смертоносную ловушку, и с силой цепляется за блузку сестры, едва не разрывая ткань. Всё тело её дрожит, точно в лихорадке. Но Кагуя обнимает её, прижимает крепче к себе, точно пытаясь удержать в этом мире её ускользающее сознание.       Она здесь. Её Мэно. Измученная, разбитая на части, теряющая себя день за днём. Но всё ещё осознающая себя. И, может быть, ей было бы легче, утрать она полностью рассудок.       — Я не хотела… убивать их… Не хотела! Кагуя, пожалуйста… пожалуйста… останови это! Я не могу так больше! Помоги мне!       Кагуя целует её в лоб, в бледные, осунувшиеся щёки, гладит по спине и дрожащим плечам, и всё повторяет, хоть собственный голос срывается и рыдания подступают к горлу:       — Всё будет хорошо. Его убила не ты. Ты не виновата.       На лице мёртвого трутня застыла предсмертная гримаса, рот распахнут в немом крике, как и пустые глаза. И Кагуе кажется, будто труп смотрит прямо на них. Так пристально, точно прожигая обвиняющим взглядом. Кагуя не хочет смотреть на него. Не хочет видеть его. Но не может отвести глаза, не может заставить себя отвернуться.       Сколько их было? Скольких она привела Мэно, прекрасно зная, что те уже не вернутся из её покоев?       Обхватив тонкие пальцы сестры, Кагуя осторожно вынимает из них нож и отбрасывает его на пол; мысленно благодарит природу пчёл, ведь только из-за их быстрой регенерации рана на животе Мэно почти затянулась. В этот же момент замечает ожерелье, лежащее на подушке. Единственное, что Кагуя сохранила для неё в память о Таканемару. Оно служит напоминанием, жестоким, но, как казалось Кагуе, необходимым.       Мэно должна помнить, кто на самом деле всегда жил в сердце её мужчины. Помнить, что любил он не её. Тогда она сможет отпустить. Тогда горечь потери станет пусть не намного, но легче.       Их окружает темнота, и включать ночник никто из них не спешит: так проще — в темноте не нужно притворяться. Снаружи раздаётся гулкий удар, и Кагуя, на мгновение напрягшись, размышляет, был ли это взрыв или всего лишь гром в небе, но вскоре звук ветра и дождя приносят ответ, и она позволяет себе расслабиться. Сражение идёт у границ, но до королевства люди пока не добрались.       — Руби так давно не навещал меня… Почему он не приходит? — тихий голос принцессы нарушает тишину. Тонкие пальцы Мэно безотчётно тянутся к украшению и крепко стискивают его.       Она не спрашивает про Таканемару. Раньше спрашивала, точно забыла о его смерти. Точно хотела забыть. И плакала всякий раз, когда Кагуя напоминала.       — Руби был приближённым матери и, в соответствии с законами улья, его убили.       Мэно не отвечает. Длинные волосы падают на её лицо, и Кагуя слышит лишь рваное дыхание сестры, словно девушка пытается сдержать слёзы.       — А Хакуо?..       — Хакуо больше нет.       — Его тоже… убила ты?       Кагуя вздрагивает и напряжённо сжимает пальцы в замок, но не может отвести взгляда от пронзительных зелёных глаз, точно заглядывающих ей в душу. Мэно должна ненавидеть. Это правильно. Это справедливо. Но вместо ненависти, Кагуя видит в её глазах лишь боль и невысказанный, так и повисший в воздухе безмолвный вопрос: «почему»? Вот только у королевы нет права оправдываться, как и нет права просить прощения — это ничего не изменит и лишь послужит жалкой попыткой сбежать от ответственности.       Кагуя отправила Хакуо послом в другие ульи. Это её легкомысленный приказ лишил мужчину жизни. Она недооценила людей, не просчитала возможные последствия своего решения. Смерть Хакуо — лишь одно из звеньев на бескрайней цепи её непоправимых ошибок.       — Да, я убила его.       — Почему ты это делаешь?.. Сначала мать, потом Таканемару, а потом… — тихий всхлип срывается с губ принцессы, и ожерелье, выскользнув из дрожащих пальцев, с лёгким звоном падает на пол. — Ты лишила меня всех, кого я любила. За что? Кагуя, скажи, за что ты так меня ненавидишь?       Обвинения её, точно копья, в сердце вонзаются. Но это правильно. Правильно…       — Я понимаю, мы были соперницами за трон и конечно, ты делала всё, чтобы победить меня. Я понимаю, но… Неужели цель оправдывает средства? Я ведь никогда не хотела с тобой воевать! И никогда не причинила бы боль твоим близким, не стала бы убивать их, — её голос дрожит, и Мэно вытирает слёзы с лица, но они всё текут, не желая останавливаться. — Я вообще не хотела становиться королевой. Я хотела, чтобы ею стала ты, а я… Я просто хотела остаться рядом с тобой. Зачем ты всё это сделала? Ведь я… я и так готова была отдать тебе трон. Если бы мы просто поговорили… Всё можно было решить, не проливая ничью кровь.       Как иронично. Точно так же и Кагуя была готова отдать Мэно корону. Точно так же и Кагуя не хотела с ней воевать.       Но она молчит, смиренно опустив голову.       — При нашей первой встрече ты сказала, что вернулась ради мести. Ещё тогда я подумала: быть может, я та, кому ты хочешь отомстить?       Кагуя поднимает взгляд, удивлённо глядя на сестру.       — Потому что мать выбрала меня наследницей, а тебя выбросили, точно ненужный хлам. Потому что я счастливо жила, не зная горя, пока ты страдала, — продолжает Мэно, — поэтому я была уверена, что ты ненавидишь меня. Я знаю, я заслужила твою ненависть. Ведь я даже не попыталась спасти тебя, но… Кагуя, клянусь, я даже не знала, что ты жива! Мне все говорили, что ты погибла. Если бы я только знала, что с тобой происходит, я…       — И что бы ты сделала? — горько усмехается Кагуя. — Спасла меня? Хрупкая, робкая принцесса отправилась бы в логово ужасных трутней, чтобы освободить свою сестру? Не смеши меня.       Её слова, словно пощёчина. И Мэно отводит взгляд. Обхватывает себя руками, точно озябла, и сжимается, чуть дрожа.       — Если ты так ненавидишь меня, почему не убила? Почему позволила мне жить?       Тяжёлый вздох срывается с губ Кагуи. Она протягивает руку к Мэно, желая дотронуться до её щеки и смахнуть слёзы с длинных ресниц. Противоречивые чувства сталкиваются в душе, но едва уловимое тепло греет душу, когда она видит Мэно такой. Настоящей. Не одержимой безумием.       — Я никогда не испытывала к тебе ненависти и даже не думала мстить тебе, — Кагуя чувствует, как Мэно пытается уйти от её лёгкого прикосновения, и тут же отводит пальцы от её щеки, — я убила мать и Таканемару, чтобы защитить тебя от них.       — Ложь.       — Печать на твоём теле Таканемару поставил по приказу королевы.       — Зачем маме это делать?.. И Таканемару… даже если это правда, он наверняка не знал ничего о печати…       Даже сейчас она продолжает оправдывать его. Хотя сама прежде говорила, что только рядом с Кагуей чувствовала себя счастливой. Не с Таканемару. Не с мужчиной, что был груб с ней, кричал на неё, контролировал и даже посмел поднять на неё руку. И всё равно Мэно любит его. Вот только этот трутень никогда не заслуживал её любви.       Мэно не знает. Не знает, как больно терять того, кто любил её по-настоящему.       Мэно никогда ей не поверит. Никогда не примет реальность, в которой её любимый — предатель. Мэно легче видеть Кагую своим врагом. Вот только выносить это она уже не в силах. И правда отчаянным криком вырывается с губ. Правда, которую Кагуя не хотела ей раскрывать, желая сохранить в безмятежности хрупкий песочный замок иллюзий принцессы.       — Мэно, взгляни наконец правде в глаза! Для матери ты была лишь инструментом — оболочкой, в которую она планировала вселитьсся. И Таканемару никогда не любил тебя! Он прекрасно всё знал о печати! Знал, что с тобой случится! И ему было плевать!       — Ты врёшь… — голос Мэно такой тихий, и Кагуя ясно слышит её горькие всхлипы.       — Знаешь кому это принадлежало? — Кагуя поднимает с пола ожерелье, резко протягивает его, держа перед лицом сестры. — Женщине, которой Таканемару годами хранил верность — принцессе другого улья. Женщине, которую истязала и пленила наша мать. Она шантажировала его жизнью любимой. Только поэтому Таканемару и выполнял её приказы. Ты была ему безразлична. Нет, более того, наверняка он был бы даже рад твоим страданиям. Он никогда не ответил бы тебе взаимостью, ведь ты — копия королевы. Вместилище для её души. И об этом Таканемару также было известно.       — Тогда мне и правда было лучше умереть… Если никто никогда не любил меня… Если я всего лишь…       — Неправда! Я хотела, чтобы ты жила! Я всегда была на твоей стороне!       Мэно медленно поворачивается к ней, смотрит с недоверием и тусклой, как мерцающий огонёк свечи, надеждой. Протянув руку к влажной от слёз щеке, Кагуя осторожно дотрагивается до неё.       «Даже если ты ненавидишь, даже если никогда не простишь…»       — … Мэно, я всегда любила тебя.       — Кагуя… — шепчет принцесса, и слезинка, сорвавшаяся с её ресниц падает на тонкие пальцы королевы.       Кагуя смотрит в её ясные зелёные глаза, пытаясь удержать это мгновение, как если бы это было в её власти. И не хочет видеть, не хочет замечать, не хочет признавать…       … реальность, в которой безумие печати властвует над Мэно.       Губы принцессы расползаются в кривой улыбке и мутная поволока вновь застилает её взгляд.       — Правда любишь меня?..       Кагуя не успевает остановить её, когда девушка резко подбирает с пола нож. Мэно толкает Кагую на кровать и склоняется к ней, крепко прижав её тонкие запястья над головой. И Кагуя судорожно сглатывает, когда сестра подносит лезвие кинжала к её горлу. Тонкая струйка крови стекает по шее из лёгкого пореза, и Кагуя в растерянности распахивает глаза, когда Мэно касается губами её кожи и жадно слизывает кровь, а после впивается зубами, точно жаждуя пожрать её плоть.       — Перестань… — собственный голос звучит очень тихо, точно заглушаемый пеленой дождя, или может, это кровь, прилившая к вискам и стучащая в голове, оглушает её. И Кагуя не может определить, какое чувство сильнее раздирает её изнутри: страх перед Мэно или печаль, затмевающая собою все мысли?       Мэно облизывает окровавленные губы, отстраняется от сестры, но по-прежнему держит нож у её искусанной шеи. Лезвие такое холодное, острое, стоит надавить посильнее, и оно прорвёт тонкую кожу, и руки любимой Мэно вновь окрасятся багрянцем — уже из рассечённого горла Кагуи. Острие надавливает на шею, и кажется, вот-вот протолкнётся вглубь и Кагуя захлебнётся кровью, пытаясь поймать последний вздох на границе сокрушающей агонии.       И она не сопротивляется — лишь ловит себя на безрассудной, эгоистичной мысли: «было бы не так уж и плохо умереть от твоих рук».       ... тогда всё закончится. Порочный круг прервётся, и ей не придётся каждый день снова и снова собирать себя заново и надевать маску сильного лидера, который не плачет, не терзается сожалениями и не хочет порой оборвать свою жизнь.       Но Мэно не спешит её убивать. Губы её расползаются в безумном оскале, наверное именно так улыбается хищник, загнавший в угол свою жертву. И это выражение кажется таким неуместным, таким неправильным на нежном лице Мэно. Она не может так улыбаться. Кагуя не отводит взгляда, смотрит прямо в её заволочённые мутной поволокой глаза. Лицо Мэно искажено гротескной гримасой, но по её щекам текут слёзы, и в глазах застыло отчаяние, то и дело прорывающееся сквозь завесу забытия. И хоть она молчит, Кагуе кажется, будто она слышит её голос, её безутешные мольбы: «спаси меня от того, чем я стала».       Мутная зелень сталкивается с отчаянным бордовым, и сёстры неотрывно смотрят друг на друга, застыв, точно время вокруг остановилось. Мэно борется, всё ещё борется, даже балансируя на грани. Она точно висит над пропастью, готовая вот-вот упасть в бездну, но цепляется из последних сил за камни, что обрушатся в любой момент. Капли слёз падают на лицо Кагуи, и она чувствует, как дрожит рука сестры, в которой та сжимает кинжал.       Самые дорогие, самые важные, те, кого она поклялась защищать.       … но Рина она уже потеряла. Не смогла спасти, хоть и клялась уберечь этот свет во что бы то ни стало, цепями сковать, если потребуется, но не дать ему сгинуть. И всё равно потеряла.       Думаешь, твоих жалких сил хватит, чтобы защитить Мэно?       Признав своё поражение, смогла бы освободиться. Но она должна — обязана — удержать Мэно в оковах. Не позволить безумию окончательно поглотить её.       — Успокойся! Приди же в себя, наконец! — крик Кагуи и звонкая пощёчина разрушают тишину. Печаль в алых глазах сменяется яростью, и злость отчётливо звучит в её голосе.       Но лишь тихий смех служит ей ответом. И душераздирающий крик срывается с губ, когда Мэно, крепко обхватив её запястье и прижав руку над головой, вонзает нож в её ладонь. Мэно проталкивает его сильнее, и Кагуе кажется, будто она слышит хруст собственных раздробленных костей. Её насквозь пробитая ножом рука оказывается пригвождена к подушке. Распятая на постели, точно бабочка с пронизанными иглами крыльями, она беспомощно хрипит, глотая слёзы. Каждая попытка пошевелиться лишь вызывает волну режущей боли. Она чувствует, как пальцы сестры скользят по её коже, чувствует язык, ласково слизывающий подтёки крови, тонкими ниточками сбегающие из пронзённой ладони по запястью.       Принцесса резко разрывает её блузку, и оторванные пуговицы с лёгким стуком рассыпаются по полу. Мэно почти до боли сжимает её грудь, коленом грубо протискиваясь между судорожно сведённых ног.       — Она говорит, что я должна убить тебя, а иначе ты убьёшь меня, но… — шепчет Мэно ей на ухо, после прикусывая мочку и проводя по ней языком, — ты такая красивая…       Принцесса нежно целует её шею, острые ключицы, и каждый поцелуй её, как клеймо, как лезвие кинжала, вонзившееся в сердце, безжалостно раздирающее в клочья.       «Это нереально, это не может происходить на самом деле,» — убеждает себя Кагуя, пока всё тело пронизывает дрожью.       Она пытается вырваться, оттолкнуть Мэно здоровой рукой, когда девушка поднимает её лифчик и обхватывает губами сосок, ласково посасывая и играя с ним языком.       Нежеланный поцелуй оставляет привкус крови во рту, Кагуя кусает язык Мэно, и та, отстранившись от её губ, резко бьёт девушку по щеке, а после сдавливает пальцами её шею.       — Ты отняла у меня всё, и у тебя ещё хватает наглости признаваться мне в любви? А если любишь, то зачем сопротивляешься?       Это не Мэно, не Мэно… Это не может быть она! Не может быть, чтобы её руки прикасались к ней так, терзая тело, разрывая душу.       — Прекрати! Ты понимаешь, что творишь?! Остановись сейчас же! — кричит Кагуя, но голос её не достигает ушей сестры, лишь заглушается пронзительным ударом грома и вспышкой молнии, на миг озарившей комнату золотистым светом.       Мэно прижимается к ней всем телом, трётся обнажённой промежностью о её бедро, тихо постанывая и едва слышно, развратно смеясь. Кагуя чувствует, как нектар сестры течёт по её коже, чувствует её упругие груди и твёрдые соски, прижимающиеся к её грудям, но может лишь беспомощно дрожать от отвращения.       — Я люблю тебя. Я правда тебя люблю, но… не так, — тихий всхлип срывается с губ, и Кагуя закрывает глаза, лишь бы не видеть такого дорогого, родного лица принцессы, искажённого гримасой похоти.       Она помнит крепкие руки трутней, грубо касающиеся её тела, пальцы, сжимающие кожу, и толстые члены, разрушающие лоно. Их прикосновения всегда оставляли синяки. Под их руками плоть умирала. Душа гнила, истекая безмолвным криком. Они рвали, оскверняли, уничтожали.       Но ничего не значили.       Эти трутни ничего не значили.       Но Мэно… с ней всё иначе.       У Мэно тонкие, изящные пальцы, и касается она почти нежно. Гладит, ласкает, целует, льнёт к её телу.       И Кагуя хочет умереть. Лишь бы не чувствовать её рук.       Не потому, что она девушка. Не потому, что сестра. А потому что Мэно — это Мэно. Добрая, светлая, исполненная любовью ко всему живому, чистая и непорочная. Такая дорогая… Она не может прикасаться так. Только не она!       Кагуя прикусывает губу, лишь бы не застонать от боли, когда Мэно сразу тремя пальцами входит в её сухое влагалище. Так странно. Её тело, привыкшее к насилию, всегда быстро увлажнялось, чтобы было легче пережить очередное мучительное соитие. Закрой глаза, притворись мёртвой — и скоро всё закончится. Это правило всегда действовало, и тело принимало трутней, пока сознание было вдали от оболочки.       Пальцы Мэно движутся так резко и грубо, всё глубже проникая, царапая длинными ногтями нежную плоть, точно жаждуя разорвать изнутри. И Кагуя, падая в пропасть, на самое дно, укрытое острыми камнями, гадает: каков он — ад?       Мэно смеётся, пока Кагуя, широко распахнув глаза и кусая губы, бьётся в агонии. Чёрные волосы её в беспорядке разметались по подушке, и слёзы неудержимым потоком текут по щекам, как и кровь по её бёдрам.       — Прости… — тихий голос раздаётся совсем близко, но Кагуя не может различить, кому он принадлежит, лишь безмолвно смотрит в потолок, пока руины её души осыпаются наземь.       Рыдания Мэно кажутся такими далёкими.       А это правда Мэно?.. Разве её Мэно не исчезла? Разве девушка перед ней может быть её сестрой?       Тело такое тяжёлое, каждое движение отдаётся болью в суставах. Рука освобождена от ножа, но её Кагуя и вовсе не чувствует, точно вся конечность обратилась в сплошную пульсирующую рану. Засохшая кровь неприятно стягивает кожу на бёдрах, а внутри точно лавой сжигает, алым и липким стекая на белое покрывало. Кагуя прикасается к своим ногам и долго смотрит на ладонь, запачканную кровью.       Обхватив руками голову, Мэно рыдает, трясётся, словно в лихорадке, повторяя снова и снова это бессмысленное: «прости».       Кагуя протягивает здоровую руку к ней, но тут же останавливается.       Страшно. Страшно. Страшно.       Почему так страшно? Это ведь Мэно. Её любимая сестра. Та, кого Кагуя всегда стремилась защитить, уберечь от всего мира. Добрая, нежная Мэно, не способная даже человека убить, не то, что причинить вред другой пчеле.       Она не могла. Это была не она. Не она…       — Это не твоя вина, — сдавленно говорит Кагуя, но не хватает сил, чтобы, как прежде попытаться лживо улыбнуться. Не хватает сил обнять её и утешить. Дрожащей рукой королева сжимает ткань разорванной блузки, прикрывая измученное тело, и поднимается с постели, едва держась на ногах.       Она не смотрит на Мэно. Не может заставить себя взглянуть на неё. Всё вокруг кажется таким мутным, кружится перед глазами, но Кагуя пытается дойти до двери и не упасть. Лишь бы уйти отсюда. Лишь бы не слышать жалобный плач за спиной. Каждый шаг пронзает болью, точно она босиком ступает по острым терниям, и сама не знает, что болит сильнее: растерзанная плоть или кровоточащие ошмётки, оставшиеся от сердца.

***

      Темнота сомкнулась вокруг неё и коридор замка кажется таким длинным, будто бесконечным. Еле волоча ноги, Кагуя идёт вперёд, держась за раненную руку и оставляя позади себя кровавые следы. Это не больно. Это совсем не больно. Пытается убедить себя она. В конце концов это не сравнится с пытками, которым её подвергал Сумераги, не сравнится со множеством смертей, пережитых её копиями от рук этого трутня. Пчёлы — высшие создания, и их регенерация во много раз быстрее человеческой. И если сейчас она насытится людской плотью, рана и вовсе мгновенно заживёт.       Не больно.       Руки Мэно, оглаживающие её тело, ласкающие там, где родная сестра никогда не должна касаться. Её язык, насильно проникающий в рот. Влажная плоть, трущаяся о её бедро.       ... совсем не больно.       Печальная улыбка Рина. Его тонкая рука, безвольно упавшая на простынь, и навеки остановившийся пульс. Стеклянные сиреневые глаза, прежде озарённые любовью к ней.       ... это можно выдержать, можно пережить.       Прислонившись к стене, Кагуя тяжело дышит, глядя перед собой помутневшим взором. Совсем близко раздаются мощные раскаты грома, и молния золотистым сполохом мерцает у окна. Шум ливня заглушает взрывы вдали, но Кагуя знает, что там, в Нижнем мире, у самых границ королевства сейчас сражается её армия и, возможно, по окончанию ночи многие трутни уже не вернутся домой.       Перед глазами мелькают красочные картины мира, который она мечтала создать. И Кагуя до крови прикусывает губу, умоляя безжалостные фантазии исчезнуть.       Светлое, справедливое королевство, где все пчёлы живут счастливо: где кандидаткам на престол не нужно убивать друг друга ради короны, где пчёл не уничтожают и не делают рабами лишь за «неправильные гены», где высшее общество не устраивает кровавые пиршества, полные мерзости и разврата, и не забирает себе большую часть ресурсов, оставляя народу лишь жалкие остатки.       ... нет и не может быть счастья в стране, охваченной войной. Взгляни, сколько трутней погибло и подумай, сколько ещё лишатся жизней. Пчёлы — высшая раса? Людям никогда не одолеть пчёл? Ты недооценила людей и вот она, — расплата — жизни твоего народа.       Мэно тепло улыбается ей, её сияющие глаза смотрят так ясно, в них нет ни следа безумия. Мэно счастлива и теперь, после внесения новых поправок в законах, может остаться с Хакуо и быть любимой им. Она больше не плачет по Таканемару, не терзается сожалениями. Мэно — её правая рука, её незаменимая советница — по-прежнему одержимая мечтой о мирном сосуществовании с людьми, всеми силами пытается достичь этой цели.       … Мэно уже не спасти. И счастливой она никогда не станет. Даже если случится чудо, и проклятие печати перестанет довлеть над нею, как принцесса будет жить дальше с воспоминаниями обо всём, что сделала, обо всех, кого убила? И да, к слову, ты ведь убила Хакуо, так что вряд ли он сможет стать мужем твоей любимой сестрёнки.       Рин держит её руку в своей, надевая кольцо на безымянный палец королевы. В его глазах застыли слёзы, и Кагуя притягивает юношу к себе, крепко обнимает, прижимаясь к нему, и сердце сладостно трепещет от одной мысли о том, что теперь их судьбы навеки связаны. Вокруг них звучат радостные возгласы пчёл, поздравляющих со свадьбой. Безумие магического глаза подавлено и жизни Рина больше ничто не угрожает. Теперь он, с самого рождения не видевший ничего, кроме бесконечных унижений и побоев, наконец может обрести счастье. Здесь, рядом с Кагуей. Не как раб, а как законный супруг королевы.       … Рина больше нет. Ты не смогла спасти его. Нет… именно по твоей вине он и умер. Ведь это ты провела операцию по пересадке магического глаза. Ты молилась о его счастье, но лишь ранила и истязала его снова и снова. Ты разрушила его жизнь.       Светлые картины иллюзорного будущего покрываются трещинами и разбиваются. А в сознании отчётливо возникает искажённое сумасшествием и алчной похотью криво улыбающееся лицо Мэно. Сверху липким потоком течёт кровь, её становится всё больше и больше, пока тёмный багрянец полностью не поглощает образ сестры.       Кагуя пытается дышать, вот только воздуха не хватает, точно она в вакууме с перекрытым кислородом. В закрытом крошечном пространстве, откуда нет выхода, и где лишь тьма сгущается, поглощая в себя все звуки, не давая проникнуть ни единому лучику света. Ноги не держат, и она сползает по стене, ощущая липкий холод во всём теле. Судорожно вцепившись здоровой рукой в плечо, она сжимается комочком и пытается унять предательскую дрожь, сдержать отчаянный крик.       Мощные раскаты грома рвут небо на куски, и ветер бушующий шумит, гнёт деревья, точно яростный, агонизирующий крик умирающего титана. Золотистый свет окутывает тело Кагуи, стремится наружу безудержной силой королевы пчёл. Молния бьёт у окна, и её золотое сияние сливается со светом, исходящим от сжавшейся в углу королевы.       Безмолвным криком, проигнорированной мольбой, дрожащий золотой свет пронизывает пространство.       Толстые трещины ползут по окнам, точно змеи, и резкий звон бьющихся стёкол заглушается безумным шумом косого ливня, ледяными каплями ворвавшегося в коридор. На миг осколки будто застывают в воздухе, подгоняемые порывами холодного ветра, но после с громким звоном осыпаются на пол. Крупные куски стекла острым ковром рассыпаются по мраморным плитам, и окружают Кагую; ветер треплет её чёрные волосы, то и дело бросая пряди на лицо, и ливень, лужами, в темноте так напоминающими кровь, стелется по полу. Но девушка не чувствует, как дождь безжалостно стучит по коже, пронизывая холодом. Она не отводит взгляда от крупного осколка, упавшего у самых ног. Тянется к нему, крепко сжимая, игнорируя вспышку боли и алые капли, текущие из пореза.       Перед глазами её пелена бескрайней темноты, что точно смола, затягивает в себя, поглощая, и стекло, поднесённое так близко к горлу, выпадает из ослабевшей руки.

***

      Уцуро нервничал и запинался, когда умолял её покинуть замок. Его громкий голос и заикающаяся речь всегда раздражали Кагую, но в ту ночь не осталось сил злиться. Она была даже благодарна своему трутню: он залечил её раны, он заботился о ней. Он единственный остался рядом. Вот только это всё, что Кагуя испытывала к нему — благодарность. Ответить на его чувства она не могла. Как не могла и покинуть своё королевство. Уцуро следовало бежать в одиночку, тогда, быть может, он остался бы жив.       Она проводит рукой по застывшему лицу защищавшего её Уцуро и закрывает его остекленевшие глаза. Он был достойным войном, даже если сам не считал себя таковым.       Кагуя поднимает голову и вдыхает воздух, пропитанный запахом крови. Испуганный крик кого-то из стражников по-прежнему эхом звучит в ушах: «Люди ворвались в замок! Наше королевство захвачено!» Но ясное осознание поражения не приносит ни страха, ни отчаяния, а чувство вины, ставшее столь привычным, окончательно сожгло сердце, оставив лишь пепел. Она не уберегла свой народ. Никого не смогла защитить. Как сестра, как возлюбленная, как королева — она потерпела поражение.       Пчёлы проиграли. Так странно понимать это. Так странно признавать столь иррациональную, нелепую истину. Но могущественные, практически бессмертные пчёлы пали под натиском простых жалких людей. Всего лишь потому, что их численность во много раз превосходит пчёл.       Нет. Это лишь безнадёжная отговорка. Попытка оправдать свою глупость и нелепую гордыню. Попытка оправдать неспособность защитить собственный народ.       Крики вдали слышатся словно сквозь толщу воды. А там, за пределами замка, оранжевые блики пламени пожирают всё вокруг, уничтожают дома, обращают в прах тысячелетнюю историю их страны. Ликующие возгласы людей сливаются с агонизирующими криками гибнущих пчёл и звоном скрестившихся мечей. Люди, ворвавшиеся в замок, не щадят никого и, пожалуй, больше повезло пчёлам, сразу убитым ими, нежели захваченным в плен. Угодивших в плен ждёт незавидная участь: быть изнасилованными, замученными, униженными и в конечном счёте съеденными заживо или же использованными для зверских опытов. Люди на протяжении веков ждали возможности отомстить, и теперь в полной мере насладятся, истязая пчёл, в страхе перед которыми жили всё это время.       Пол коридора устлан трупами трутней и людей, кровь, пропитавшая ковёр, хлюпает под ногами, алым следом оставаясь на подошвах туфель королевы. Укрытая чёрным саваном скорби, Кагуя идёт вперёд, устало шагая по залитому кровью пепелищу, пока вокруг рушится её королевство. Меч в руке ощущается совсем лёгким, лишь алые капли, запачкавшие лезвие, напоминают о нескольких человеческих солдатах, убитых по дороге к покоям Мэно.       Она жива. Должна быть жива. Эти низкие создания не посмеют её коснуться, не посмеют навредить. Лишь эта надежда заставляет идти дальше, хотя так хочется упасть наземь и больше не очнуться.       Добравшись до комнаты сестры, Кагуя распахивает дверь и позволяет вздоху облегчения сорваться с искусанных бледных губ при виде принцессы, стоящей у закрытого тяжёлыми портъерами окна. Ненароком взгляд падает на чуть увядшие без воды белые розы в вазе, на тумбочке у кровати Мэно. Она и забыла про тот букет, и всё же Мэно сохранила его. Но сейчас, увидев Кагую, она отворачивается, нервно стиснув пальцами ткань юбки.       — Снаружи шумно. Что там происходит? — обеспокоенно спрашивает она, дотрагиваясь до занавесок, но не решаясь их распахнуть.       — У кого-то праздник, — отвечает Кагуя и запирает дверь на замок.       — Праздник?       — Не у нас, — горько усмехается королева и подходит ближе.       Луч солнца, пробившийся сквозь занавесь, ярким бликом падает на окроплённое кровью лезвие меча. И Мэно испуганно отшатывается, переводя взгляд с него на Кагую. Но девушка лишь протягивает к ней руку, беззаботно улыбаясь, обхватывает пальцами тонкую ладонь и подталкивает к кровати, опускаясь рядом. Она осторожно касается щеки Мэно, мягко поглаживая. Точно всё, что случилось было лишь сном и теперь она наконец очнулась. Они обе очнулись.       Мэно не спрашивает, зачем ей меч. Не спрашивает, почему за окнами доносятся крики. Но Кагуя чувствует, как дрожит хрупкое тело девушки и понимает, почему та закрыла занавесками окно.       Мэно льнёт к её руке, судорожно всхлипывая, снова и снова шепча одними губами извинения — такие ненужные теперь.       — Знаешь, я только недавно поняла, что на самом деле любила не Таканемару, — тихо признаётся она, — но я могла быть с ним, могла надеяться, что однажды он меня полюбит. С ним я могла забыть о той, кто никогда не стала бы моей, — она печально улыбается, не отводя взгляда от алых глаз сестры. — Сильная, решительная, прекрасная… Кагуя, я всегда хотела стать такой, как ты. Всегда восхищалась тобой. Ты была моим идеалом. Идеалом, до которого я не могла дотянуться.       Кагуя часто моргает, отгоняя предательские слёзы, и пытается улыбнуться.       — Добрая, нежная, любимая всеми, точно источающая сияющий свет… Моим идеалом была ты, Мэно. Недоступным идеалом, к которому я не могла приблизиться.       — Мне так жаль, — повторяет принцесса, кусает губы и опускает голову, её пальцы нерешительно дотрагиваются до руки Кагуи и слегка сжимаются на тонкой кисти, — то, что ясделала с тобой, это ужасно. Клянусь, я… я правда не хотела. Прошу, поверь мне!       — Я знаю, — Кагуя притягивает её к себе и обнимает, — теперь это неважно. Никто больше не ранит тебя. И ты больше никому не причинишь вреда. Ты ведь останешься со мной, правда? — она чуть отстраняется, внимательно заглядывая в глаза Мэно, и когда та кивает в ответ, склоняется к её губам, трепетно касаясь.       Поцелуй оставляет вкус соли и горечи, и Кагуя не может разобрать, что чувствуется сильнее, но Мэно прижимается к ней, обхватив руками шею, и её мягкие губы заставляют забыться. Мэно здесь, рядом с ней, в её объятиях. Такая тёплая, такая любимая. Подарить ей утешение, подарить ту форму любви, о которой она так долго мечтала. Сделать для неё хотя бы такую малость. Этого достаточно. Достаточно…       Меч ощущается тяжёлым, точно сталь окаменела, насытившись кровью, но Кагуя смыкает пальцы на рукояти, другой рукой прижимая Мэно крепче. И пронзает её спину мечом, проталкивая лезвие глубже. Принцесса смотрит с неверием, болезненно стонет и пытается вырваться, но Кагуя не отпускает её, губами ловит последний стон, точно пытаясь утешить. Прижимается теснее, принимая в себя её боль. Принимая окровавленную сталь в собственное тело. Острая боль вспышкой проносится по венам вместе с лезвием меча, пронзившем её.       И их кровь — кровь проклятых принцесс — сливается воедино, орошая алым светлое покрывало.       — Мы всегда будем вместе, — обещает Кагуя, закрывая глаза. И Мэно слабо улыбается, принимая её последнее обещание.