Упадем во тьму — но возвратиться тот, кто умрёт

Противоречит каноничным событиям!       

***

Заброшенный мотель в Неваде. Тесса сидит на подоконнике, перебирая косу — не ту, жнецовскую, а самодельную из проволоки и лески. На столе — два нетронутых стакана виски и пистолет с одним патроном. Сэм входит без стука. Он знал, что она здесь. Чувствовал? Нет. Просто другого места, где можно получить хоть какие-то эмоции, не осталось. — Опять? — его голос плоский. — Ты перестала меня убивать. Это скучно. — А ты перестал пытаться убить меня по-новому. Это обиднее, — она не оборачивается. — В прошлый раз ты попытался скормить меня оборотням. Креативно. В этот раз что? Выстрелишь? Я воскресну быстрее, чем пуля долетит до стены. Сэм садится напротив. Берет пистолет, взвешивает в ладони. Не целится. Просто вертит, смотря безэмоциональным взглядом. — Я пришел сказать, — пауза . — Если за следующие три дня ты не придумаешь, как мне пробить мою же броню, я уйду в канадскую глушь. Там даже призраков нет. Абсолютная тишина. Тесса наконец поворачивается. Улыбается — тем особенным оскалом, от которого у живых стынет кровь, а Сэм лишь щурит глаза. — Угрожаешь скукой? Смело. Но, Сэмми, — она спрыгивает с подоконника, подходит вплотную, — кто сказал, что я позволю тебе уйти? — Ты не можешь меня удержать. — Могу. Я просто не хочу просить. Но если ты уйдешь в свою канадскую глушь, — она наклоняется к уху, говорит почти ласково, — через месяц ты вернешься ползком. Потому что тишина сожрет тебя быстрее, чем любой ад. Там даже ненавидеть будет некого. Сэм замирает на секунду. Ровно на секунду — именно ту, которую Тесса ждала. — И поэтому, — она отстраняется, забирает пистолет и одним движением высыпает единственный патрон в ладонь, — давай договоримся. Ты не уходишь в скуку. Я не устраиваю банальных пыток. Ищем третий вариант. А пока… Она кидает патрон в свой стакан с виски. Тот тонет с глухим плеском. — …выпьем за зависимость. Твою от меня. Мою — от твоей ненависти. Всё честно. Сэм смотрит на стакан. Потом на неё. Берёт свой, не чокаясь, пьёт залпом. — Три дня, Тесса. — Счёт пошёл, — она прижимает палец к губам в издевательском «тсс». За окном мотеля глохнет последний мотоцикл. Темнота смывает Неваду. Первый день. Город пах смертью — не той приторно-сладкой, которой пропитаны морги и кладбища, а другой, глубинной, которую чуют только такие, как Тесса. Этот запах сочился из трещин в асфальте, поднимался из вентиляционных шахт, лип к оконным стеклам. Здесь слишком долго умирали неправильно — с сожалением, со страхом, с мольбами, которые никто не услышал. И теперь воздух стал густым, как старая кровь. Тесса провела первый день в тени. Она не спала — она вообще редко спала, эта привычка умерла в ней ещё тогда, когда она перестала быть человеком. Она затаилась на крыше полуразрушенного гаража, сжав пальцами шершавый кирпич, и наблюдала. Сэм вышел из круглосуточного магазина с пластиковым стаканом кофе, но не пил — просто держал, позволяя теплу уходить сквозь картон в холодные пальцы. Он смотрел на перекресток, но не видел ни одного лица. Люди текли мимо него, как мутная река, а он стоял посреди течения сухой скалой, к которой ничего не прилипает. Его глаза — пустые, без блеска, без жизни — скользили по прохожим, но не останавливались ни на ком. Каждое лицо было для него стеной, каждый звук — белым шумом. Мир превратился в декорацию, которую он изучил до дыр и перестал замечать. Она не искала его слабые места. Она знала их все — каждый шрам, каждый страх, каждую трещину в его психике, которые остались ещё от времен, когда у него была душа. Теперь эти трещины затянулись пустотой, и копаться в них было бесполезно. Она не охотилась за его эмоциями — их не существовало, они выгорели дотла вместе с душой, оставив после себя только серый пепел и давящую, бесконечную тишину. Вместо этого Тесса думала. Она сидела в своей тени, перебирая варианты, как чётки — медленно, с почти религиозным терпением. Она искала архитектуру пытки, тот единственный чертеж, который позволит ей пробить броню бессмертия и добраться до того, что скрыто внутри пустоты. Она хотела придумать боль, которая не убивает — потому что убить бессмертного нельзя, это знала даже она, — но оставляет след. Боль, которая не заканчивается с заживлением ран. Боль, которая становится новым центром тяжести, когда душа исчезла и держать равновесие нечем. Боль настолько чистая, настолько совершенная, что даже этот ходячий труп, этот живой мертвец без сердца, без вины, без надежды — начнет кричать. Не потому, что слаб. А потому, что молчать станет страшнее, чем открыть рот и выпустить наружу звук, которого он не издавал уже много месяцев. Сэм тем временем бродил по городу, как сомнамбула, забывшая, что такое сон. Он зашел в парк, сел на скамейку, просидел двадцать минут, глядя в одну точку — на сломанную ветку, которая висела на оголенном проводе и раскачивалась от ветра. Он не думал ни о чем конкретном — мысли приходили и уходили, серые и скользкие, как рыбы в мутной воде. Иногда он вспоминал, каково это — хотеть. Желать. Ненавидеть так, чтобы в груди горело. Но память о чувствах была похожа на рассказ чужого человека о стране, в которой ты никогда не был. Он знал, что когда-то у него была душа — знал умом, потому что брат говорил об этом с ужасом и болью, потому что охотники шарахались от него, потому что он сам помнил себя другим — смеющимся, злым, живым. Но это знание не вызывало отклика. Оно было фактом, как-то, что земля круглая или что вода мокрая. Факты не греют. Но был один человек, который делал эту пустоту выносимой. Тесса. Потому что она не боялась его. Она не плакала, не пыталась достучаться, не читала проповеди о том, что «настоящий Сэм» где-то там, внутри, и его нужно просто спасти. Она смотрела на него так, будто он был задачей, требующей решения — сложной, опасной, но бесконечно интересной. В этом взгляде не было жалости. В нем было что-то другое — холодное внимание хирурга, который видит опухоль и уже точит скальпель. И Сэм, пустой и безразличный ко всему, ловил себя на том, что ждет этой встречи. Не как ждут любимого человека — он вообще забыл, что такое любить. А как ждут грозу, когда воздух становится тяжелым и вот-вот что-то случится. «Интересно, сколько она протянет, просто наблюдая?» — подумал он, поднимаясь со скамьи и не глядя по сторонам. Он знал, что она где-то там, во тьме, в тени, в трещине между реальностью и чем-то еще. Он не боялся ее. Он не боялся ничего. Но это странное ожидание — ожидание ее появления, ее ультиматумов, ее угроз — было единственным, что заставляло мир хоть немного отличаться от серой, бесконечной, давящей стены. «Долго ли ты сможешь придумывать? — мысленно спросил он ее, зная, что она не услышит, но все равно посылая этот вопрос в темноту. — Долго ли ты будешь сдерживаться, прежде чем начнешь действовать? И что ты придумаешь такого, чего я еще не видел?» Он не обернулся. Не проверил, следит ли она. Он знал. Это знание не имело ничего общего с интуицией — интуиция умерла вместе с душой. Это была уверенность существа, которое настолько привыкло быть жертвой и охотником одновременно, что разучилось отличать одно от другого. Тесса была рядом. Она всегда была рядом с тех пор, как он остался без души, потому что он стал для нее чем-то вроде недописанной книги — последней страницы, которую невозможно перевернуть, потому что конец все время ускользает. Второй день. Ночь. Второй день прошел в тяжелом, давящем ожидании. Сэм снял комнату в маленьком доме на окраине — те самые хозяева, пожилая пара, которая сдавала жилье проезжающим, посмотрели на него и сразу поняли: с этим человеком что-то не так. Он не улыбнулся, не поздоровался, не сказал ни слова, кроме «сколько?». Когда женщина назвала цену, он отсчитал купюры с механической точностью и прошел в комнату, не закрывая за собой дверь. Старик хотел окликнуть его, спросить, не нужно ли чего, но осекся — воздух вокруг незнакомца был слишком плотным, слишком холодным, слишком чужим. Хозяева заперлись на кухне, задернули шторы и до ночи не выходили, перешептываясь о том, что «надо было не пускать» и «может, он опасен». Они не знали, насколько они правы. Сэм сидел на кровати. Не спал. Даже не пытался. Его тело давно перестало требовать сна в том смысле, в котором это нужно живому человеку. Иногда он закрывал глаза и впадал в странное состояние между явью и забытьем, но это не было отдыхом — это была просто пауза. Перемотка. Время, которое нужно было чем-то заполнить, чтобы не сойти с ума от скуки, когда сходить с ума нечем. Он смотрел на потолок, где трещина в штукатурке напоминала карту неизвестной страны. Он изучил эту трещину вдоль и поперек, придумывая названия горам и рекам, которые она изображала. Это занятие отвлекло его ровно на тринадцать минут. Потом он переключился на счет — вдох, выдох, один, вдох, выдох, два. Он дошел до тысячи четыреста двадцати двух, прежде чем часы на стене начали бить полночь. Двенадцать ударов разорвали тишину, как выстрелы. Бум. Бум. Бум. Каждый отдавался в стенах, в половицах, в стекле — и в груди Сэма, где ничего не должно было отдаваться, но почему-то отозвалось. Тонко. Чуть слышно. Как будто где-то в глубине этой пустоты лежал забытый колокол, и чей-то удар заставил его дрогнуть. Он не пошевелился. Лежал с открытыми глазами, глядя в трещину на потолке, и ждал. Снаружи завыл ветер, и луну — полную, яркую, которая еще час назад заливала двор серебром — накрыло тучей. Тьма стала густой, почти осязаемой. Она затекла в комнату через щель под дверью, сквозь неплотно закрытую форточку, из углов, где никогда не бывает солнца. Воздух сделался тяжелым, как перед грозой, когда нечем дышать и кажется, что сама атмосфера давит на плечи. И тогда она пришла. Тесса не появилась из тени — она была тенью. Сначала воздух в углу комнаты сгустился до черноты, потом эта чернота обрела форму — плечи, длинные волосы, падающие на лицо, тонкие пальцы, которыми она откинула прядь со лба. Потом проступили глаза — холодные, прозрачные, как лед на зимней реке, под которым все еще течет вода, но ты никогда не увидишь, что именно. Они смотрели на Сэма с выражением, которое невозможно было прочитать — не злоба, не любовь, не ненависть, а что-то четвертое, для чего у живых нет названия. Потом проявилась улыбка — тонкая, острая, как скальпель после стерилизации. Она не предвещала боли. Она обещала ее. Тесса стояла в двух шагах от кровати, и весь воздух в комнате вдруг стал ее воздухом — плотным, древним, пропитанным тысячами смертей, которые она видела и причиняла. Сэм чувствовал это. Не как ужас — ужаса в нем не осталось. Как давление. Как присутствие. Как если бы в комнату зашел не человек и даже не монстр, а сама возможность смерти — не как события, а как концепции, чистой идеи, которая не нуждается в воплощении, потому что она уже здесь, в каждом твоем вдохе. — Ты пришла, — произнес Сэм. Его голос прозвучал ровно, без удивления, без страха, без облегчения. Просто констатация факта. Он даже не сел — продолжал лежать, сцепив руки на груди, и смотрел на нее снизу вверх, будто она была не Жнецом, а надоедливой знакомой, которая явилась без приглашения. Тесса сделала шаг. Пол под ее ногой не скрипнул — звук просто умер, не родившись. Еще шаг. Теперь она стояла у изголовья, и ее тень накрыла его лицо. — Я думал, почему ты не смогла прийти в первый день, — продолжил он, не меняя тона. Он говорил медленно, растягивая слова, будто пробовал их на вкус и находил безвкусными. — Неужели ты боялась? Быть может… ты просто не знала, что придумать? Он усмехнулся. Это была не та усмешка, которая рождается из веселья или злорадства. Это был рефлекс — механическое движение губ, которое ничего не выражало, потому что выражать было нечем. Но Тесса увидела в ней вызов. Она не ответила сразу. Наклонилась ниже — так близко, что Сэм мог разглядеть каждую ресницу, каждую пору на ее бледной коже, едва заметное биение жилки на виске. Она пахла озоном и старой кровью — запах после удара молнии, когда воздух расщеплен и уже никогда не соберется обратно. — Я не боюсь, — сказала она, и ее голос был таким же ровным, как у него, но с одним отличием. В ее голосе не было пустоты. В нем было нечто, что ждало. Выжидало. Голодало. — Я присматривалась, Сэмми. Изучала. Ты думаешь, я придумала? Нет. Я еще даже не начала. Она выпрямилась, и тень снова упала на его лицо. За окном что-то глухо ударилось о стену — ветер сорвал ставень, и он заскрежетал по кирпичу, как ногти по стеклу. Луна так и не вышла из-за туч, и в комнате стало совсем темно — только смутный силуэт Тессы, стоящей у кровати, и блеск ее глаз, которые, казалось, светились собственным, нечеловеческим светом. — У тебя три дня, Сэм, — напомнила она. — Первый ты просрал, пялясь в кофе и на людей, которым плевать на тебя. Второй — я потратила на размышления. Остался третий. — И что будет на третий? — спросил Сэм. В его голосе впервые за долгое время появилось что-то, отдаленно напоминающее интерес. Не живой интерес — не тот, который заставляет сердце биться чаще, — а скорее любопытство автомата, которому залили новую программу, и он хочет проверить, как она работает. Тесса наклонилась снова. Ее губы почти касались его уха, и Сэм мог поклясться, что на секунду почувствовал тепло — или ему показалось. — На третий день, — прошептала она, — ты поймешь, что такое настоящая тьма. Не та, что снаружи. А та, что внутри тебя, когда есть только боль и больше ничего. Она отстранилась. Щелкнули половицы — это скрипнул пол под ее ногами, хотя секунду назад он молчал, как могила. — Отдыхай, — бросила она через плечо, направляясь к стене, которая внезапно стала прозрачной, и сквозь нее проступила улица, фонарь, мокрый асфальт. — Завтра будет долгий день. Она шагнула в стену и растаяла, как дым. В комнате стало светлее — туча отпустила луну, и холодный белый свет залил кровать, стол, трещину на потолке, которая больше не казалась картой неизвестной страны. Она казалась только тем, чем была — трещиной в штукатурке, от которой скоро отвалится кусок и упадет на пол, рассыпавшись в пыль. Сэм остался один. Он не шевелился, не дышал — просто лежал, глядя в потолок, и впервые за много дней в его пустой, выжженной груди зародилось что-то. Не страх. Не надежда. А смутное, далекое, почти неуловимое предвкушение. Третий день. Рассвет третьего дня был серым, как пепел, и холодным, как склеп. Сэм не спал всю ночь — не потому, что ждал, и не потому, что боялся пропустить что-то важное. Он просто не видел в этом смысла. Сон был для живых, для тех, чьи тела требовали восстановления, чьи мозги нуждались в перезагрузке. Его тело работало как часы — с пугающей, почти оскорбительной эффективностью. Ему не нужно было отдыхать, чтобы убивать. Ему не нужно было спать, чтобы оставаться опасным. Он просто существовал в этой серой полосе между жизнью и смертью, не принадлежа ни тому, ни другому берегу. Он сидел на подоконнике, приоткрыв окно настолько, чтобы холодный утренний воздух заполнил комнату. Пальцы бесцельно гладили край стекла — туда-сюда, туда-сюда, механическое движение, которое могло продолжаться вечно. Внизу, во дворе, хозяева дома уже возились по хозяйству — старик колол дрова, старуха вытряхивала половик. Они старались не смотреть на окно комнаты, которую сдали незнакомцу. Они чувствовали, что там что-то не так, но предпочитали не знать. Сэм смотрел на них сверху с тем отстраненным любопытством, с которым ребёнок рассматривает муравьев. Их хлопоты были ему чужды. Их страхи — непонятны. Они боялись старости, болезней, бедности, одиночества. Он не боялся ничего. Кроме, возможно, одного. Он боялся, что Тесса не придет. Не в том смысле, в котором живые боятся потерять кого-то важного. Нет. Он боялся, что останется один в этой пустоте, без даже её ненависти, без её угроз, без её холодных глаз, которые смотрели на него так, будто он был чем-то большим, чем просто ходячий труп. Она была единственным человеком — существом — которое видело в нём не сломанную игрушку, не жертву обстоятельств, не брата охотника, которого нужно спасти. Она видела в нём противника. Равного. И в этом странном, извращенном признании заключалась единственная ценность, которую он ещё мог распознать. Он ждал. Солнце поднялось выше, но не принесло тепла. Ветер переменился, и теперь с севера тянуло гарью — где-то горел лес, или завод, или, может быть, сам воздух решил, что ему пора превратиться в пепел. Сэм вдохнул этот запах и почувствовал… ничего. Два года назад он закашлялся бы, зажмурился, позвал бы Дина. Сейчас он просто дышал, потому что лёгкие работали, а рецепторы послушно отправляли сигналы в мозг, который не знал, что с ними делать. Он уже начал подумывать, не выйти ли ему на улицу, не прогуляться ли, не найти ли кого-нибудь, кто скрасит это бесконечное ожидание, когда воздух в комнате изменился. Это всегда происходило так — сначала изменялся воздух. Он становился тяжелее, плотнее, будто кто-то невидимый накачивал его свинцом. Потом исчезали звуки — не то чтобы становилось тихо, а скорее все посторонние шумы отдалялись, теряли резкость, превращались в фон, в статический шум, который мозг переставал воспринимать. И наконец — тень. Не та тень, что падает от предметов, а другая, живая, движущаяся, которая сгущалась в углу, росла, обретала форму. Тесса соткалась из темноты, как всегда — медленно, с почти театральной грацией, будто она знала, что за ней наблюдают, и наслаждалась этим. Сначала обозначился силуэт — высокая, худая фигура в чёрном, которую можно было принять за столб, за гардину, за игру света. Потом проступили детали — спадающие на плечи волосы, острые скулы, впалые щеки, белая, почти прозрачная кожа, сквозь которую на свету можно было разглядеть вены. Потом — глаза. Всегда в последнюю очередь. Глаза, которые не принадлежали ни одному живому существу — слишком светлые, слишком холодные, слишком голодные. Сэм не пошевелился. Не изменил позы. Продолжал сидеть на подоконнике, полуобернувшись к окну, и смотрел на неё краем глаза, как смотрят на приближающуюся грозу — зная, что она всё равно накроет, и бесполезно пытаться убежать. — Третий день, — сказала Тесса. Её голос прозвучал ровно, без намёка на торжество или злорадство. Она просто констатировала факт, как врач сообщает диагноз. — Ты готов? Сэм повернул голову, и их взгляды встретились. В его глазах не было ни вызова, ни страха, ни даже скуки — только ровная, абсолютная пустота, в которой тонуло всё, включая время. — Готов к чему? — спросил он. — К твоим пыткам? К угрозам? К тому, что ты снова попытаешься пробить стену там, где уже ничего нет? Тесса улыбнулась. Эта улыбка была хуже любой гримасы ненависти — тонкая, острая, она резала воздух, как лезвие, оставляя за собой невидимые порезы. — Ты ошибаешься, Сэмми, — она сделала шаг вперёд, и пол под её ногой не скрипнул — звук умер, не успев родиться. — Я не буду пытаться пробить стену. Я буду строить дверь. Она подошла к нему вплотную — так близко, что Сэм мог разглядеть каждую ресницу, каждую пору на её бледной, как мел, коже. От неё пахло озоном и палёным деревом — запах после удара молнии, когда воздух расщеплён на атомы и уже никогда не соберётся обратно. — Вставай, — сказала она. — Мы уходим. — Куда? — Сэм не пошевелился. — И зачем мне тебя слушаться? — Затем, — Тесса наклонилась к его уху, и её дыхание — холодное, как сквозняк из открытой могилы — коснулось его шеи, — что если ты не встанешь, я уйду. И больше не вернусь. Оставлю тебя здесь, в этом городе, в этой комнате, с этими людьми, которые тебя боятся. И ты будешь жить. Долго. Скучно. Один. Никто не бросит тебе вызов, Сэмми. Никто не посмотрит на тебя как на врага. Ты будешь просто… существовать. Пока не сгниёшь от скуки. Сэм молчал несколько секунд. В его пустой грудной клетке что-то шевельнулось — не страх, не гнев, а то самое далёкое, почти забытое предвкушение, которое он почувствовал прошлой ночью. Он встал. Тесса удовлетворённо кивнула и направилась к двери, даже не взглянув, идёт ли он за ней. Она знала, что идёт. --- Они шли по городу молча. Тесса вела его не к выходу из города, не к окраине, а вглубь — туда, где дома становились старше, улицы — уже, а воздух — гуще. Здесь когда-то был промышленный район, но заводы закрылись, и теперь здания стояли пустыми, с выбитыми стёклами и ржавыми воротами, которые скрипели на ветру, как голодные псы. Сэм шёл за ней на расстоянии двух шагов — не потому, что боялся приближаться, а потому, что не видел смысла сокращать дистанцию. Он наблюдал за тем, как она движется — плавно, бесшумно, как призрак, который забыл, что когда-то был человеком. Её тень не отставала от неё — или, может быть, это она была тенью, а тень — телом. Он не мог сказать наверняка, да и не хотел. Они остановились перед одним из зданий — старым складом, чья вывеска давно истлела, оставив после себя только ржавые буквы, которые невозможно было прочитать. Ворота были приоткрыты, и из темноты пахло плесенью, сыростью и чем-то ещё — чем-то сладковатым, тошнотворным, что Сэм не мог идентифицировать. — Здесь, — сказала Тесса, оборачиваясь. — Внутри. — Что внутри? — спросил Сэм. — То, что я приготовила для тебя, — её улыбка стала шире, и в ней проступило нечто, от чего даже пустой Сэм на секунду замер. Не от страха — от чистого, незамутнённого любопытства. — Не бойся. Смертью там не пахнет. По крайней мере, не твоей. Она шагнула внутрь, и Сэм пошёл за ней, потому что выбора у него не было — или, точнее, выбор был, но альтернатива (сидеть в комнате, смотреть на старика с дровами и ждать, когда закончится время) казалась ему настолько невыносимой, что он предпочёл неизвестность. Внутри склад оказался больше, чем казалось снаружи. Высокий потолок терялся во тьме, где-то наверху гудели голуби или летучие мыши — Сэм не мог разобрать. Пол был бетонным, в трещинах, из которых росла какая-то бледная, больная трава, не видевшая солнца годами. В центре помещения стояло что-то вроде операционного стола — ржавый, с ремнями по краям, он выглядел так, будто его вытащили из психбольницы середины прошлого века. На столе лежал человек. Сэм остановился в двух метрах, вглядываясь. Это был мужчина лет сорока, с бритой головой и татуировками на шее — какие-то символы, которые Сэм не удосужился разобрать. Глаза мужчины были открыты, но смотрели в никуда — в них не было страха, боли или даже осознания происходящего. Он был под наркозом, или под чем-то похожим, что Тесса нашла или создала. — Кто это? — спросил Сэм. — Неважно, — ответила Тесса, обходя стол с другой стороны. — Охотник. Обычный. Таких много. Но он примечателен тем, что его семью убили оборотни, когда он был ребёнком. С тех пор он ненавидит всё сверхъестественное. Включая тебя. Даже не зная тебя лично, он тебя ненавидит. Забавно, правда? — И что ты хочешь, чтобы я с ним сделал? — Сэм склонил голову набок. — Убил? — О, нет, — Тесса провела пальцем по лбу мужчины, и тот дёрнулся во сне, будто его ударило током. — Убить слишком просто. Слишком быстро. Я хочу, чтобы ты его сломал. Не тело — я хочу, чтобы ты сломал его разум так, чтобы он сам умолял тебя о смерти. Но ты не дашь ему этого. Будешь останавливаться каждый раз, когда он будет готов умереть. И будешь начинать заново. Сэм посмотрел на неё. В его глазах по-прежнему не было эмоций, но что-то в его позе изменилось — едва заметно, почти неуловимо. Он чуть подался вперёд, чуть шире расставил ноги, чуть расслабил плечи — поза хищника, который выбрал жертву, но ещё не решил, стоит ли в неё вгрызаться. — Это твой план? — спросил он. — Заставить меня пытать человека, чтобы я почувствовал что-то? Чтобы во мне проснулась совесть или что-то в этом роде? — Нет, — Тесса покачала головой. Её волосы качнулись, и в тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели в стенах, они казались струями дыма. — Я не настолько наивна. Совесть умерла вместе с твоей душой, Сэмми. Её не воскресить ничем, даже самым изощрённым насилием. Но есть кое-что, что осталось. — И что же? — Привычка. — Тесса улыбнулась. — Ты привык быть хорошим. Десятилетия быть хорошим, спасать людей, жертвовать собой — это не просто моральный выбор. Это нейронные связи. Это мышечная память. Это ритуалы, которые въелись в твоё тело глубже, чем в душу. Даже без души ты автоматически обходишь лужу, потому что когда-то мама учила тебя не мочить ноги. Даже без души ты здороваешься с незнакомцами, потому что так правильно. И даже без души ты не можешь смотреть на чужие страдания без… без отклика. Не эмоционального. Физического. Сэм молчал. Его лицо ничего не выражало, но его руки — руки, которые лежали вдоль тела, расслабленные и неподвижные — чуть сжались в кулаки. Так чуть-чуть, что заметила бы только она. — Ты хочешь проверить, — сказал он медленно, — смогу ли я пытать человека, не чувствуя вины. Или моё тело восстанет против этого раньше, чем разум успеет сказать «да». — Я хочу посмотреть, — поправила Тесса, — как ты будешь бороться. С собой. Со своей пустотой. С тем, что ты стал. Потому что в этой борьбе и рождается нечто новое. Не боль. Не страх. А… зависимость. Твоя зависимость от меня, как от зеркала, в котором ты видишь, кем ты стал. И моя зависимость от тебя, как от единственного существа, которое не скулит, не просит пощады, не ломается с первого удара. Она подошла к нему сзади и встала так близко, что Сэм почувствовал холод, исходящий от её тела. Не физический холод — тот, который можно измерить градусником. Другой — тот, который пробирает под кожу, заставляет волосы на руках встать дыбом, напоминает телу, что оно когда-то боялось тьмы. — Приступай, — прошептала она ему на ухо. — Покажи мне, на что ты способен. И Сэм подошёл к столу. --- Первое, что он сделал, — просто положил руку на грудь мужчины. Тот вздохнул во сне — глубоко, судорожно, будто кто-то нажал на диафрагму. Сэм чувствовал биение его сердца — размеренное, спокойное, ровно семьдесят ударов в минуту. Оно ничего не говорило ему. Не вызывало жалости, не будило желание защитить. Это был просто биологический процесс, тиканье часов, которые скоро остановятся. Он поднял взгляд на Тессу. Она стояла в трёх метрах, скрестив руки на груди, и смотрела с выражением… нет, не ожидания. Изучения. Как учёный, который поставил эксперимент и теперь ждёт результатов, записывая каждую мелочь. Сэм перевёл взгляд на мужчину. Он знал, что Тесса права — его тело помнило. Помнило, как быть хорошим. Как жалеть. Как отворачиваться от чужой боли, потому что она отзывалась в собственных рёбрах. Но сейчас, когда он смотрел в лицо этого незнакомца с татуировками на шее, он не чувствовал ничего. Только любопытство. Техническое. Холодное. «Интересно, что произойдёт, если я нажму здесь? А если здесь?» Он взял со стола скальпель — откуда он там взялся, Сэм не заметил. Наверное, Тесса приготовила заранее. Лезвие блеснуло в полумраке, и на секунду Сэм увидел в нём своё отражение — искажённое, разорванное на полосы, но всё же узнаваемое. Те же глаза. То же лицо. Тот же Сэм, который когда-то плакал над могилой отца и отдал свою жизнь за брата. Тот Сэм умер. Или не умер, а просто уснул где-то очень глубоко, и его голос был таким тихим, что сквозь пустоту его невозможно было разобрать. — Ты колеблешься, — заметила Тесса. Её голос прозвучал не как упрёк, а как констатация. — Это хорошо. Значит, привычка жива. Сэм не ответил. Он медленно, почти нежно провёл кончиком скальпеля по предплечью мужчины — от локтя до запястья, не надавливая, только обозначая линию. Кожа разошлась, но кровь выступила не сразу — секунду было видно белую, чистую плоть, а потом тонкая красная ниточка набухла, побежала вниз, капнула на ржавый металл стола. Мужчина дёрнулся. Его глаза всё ещё были закрыты, но тело реагировало — рефлекторно, животно, на уровне спинного мозга. Он попытался дёрнуть рукой, но ремни держали крепко. Из его горла вырвался звук — не крик, не стон, а что-то среднее, мокрое и испуганное. Сэм посмотрел на кровь. Она была тёплой — он чувствовал это кончиками пальцев, когда проводил по ране, размазывая её по коже. Красная, жидкая, живая. Она пахла железом и солью. Чужой секрет, который тело производило в избытке, не зная, что его обладатель скоро пожалеет о том, что родился на свет. — Продолжай, — сказала Тесса. Она приблизилась на шаг. Её глаза блестели в темноте, как угольки. — Не останавливайся. Посмотрим, как долго ты сможешь делать это, прежде чем… — Прежде чем что? — перебил Сэм. Он поднял на неё глаза, и в них впервые за долгое время появилось что-то живое. Не сочувствие. Не ужас. А злость. Глубокая, древняя, животная злость, которую он копил в себе всё это время, даже не осознавая. — Прежде чем я не сломаюсь? Прежде чем не заплачу? Прежде чем не начну умолять тебя остановиться? Не дождёшься. Он воткнул скальпель в плечо мужчины — не глубоко, на сантиметр, ровно настолько, чтобы тот закричал по-настоящему. И мужчина закричал. Длинно, надрывно, с хрипотцой, потому что его горло пересохло от препаратов, которыми его накачали. Крик ударился о стены склада, отразился от высокого потолка и вернулся обратно многоголосым эхом, будто здесь кричали не один, а десять человек. Сэм смотрел на это без единой эмоции на лице. Он вонзил скальпель глубже и провернул. Мясо податливо хрустнуло — мышцы, связки, что-то ещё, что Сэм не стал идентифицировать. Кровь хлынула сильнее, заливая стол, капая на бетонный пол, собираясь в маленькие лужицы, которые медленно растекались в стороны. — Что ты чувствуешь? — спросила Тесса. Она стояла так близко, что Сэм слышал её дыхание — ровное, спокойное, ни на йоту не участившееся от вида крови. — Скажи мне. Честно. — Ничего, — ответил Сэм. И это было правдой. Он не чувствовал ничего, кроме холода скальпеля в своей руке и тепла крови, которая заливала его пальцы. Он мог бы резать мясо в мясной лавке, и ощущения были бы те же самые. — Абсолютно ничего. — Лжёшь, — сказала Тесса спокойно. — Твои зрачки расширены. Ты дышишь чаще, чем минуту назад. Твоё сердце бьётся быстрее — я слышу. Ты можешь не чувствовать эмоций, Сэмми, но твоё тело знает. Оно знает, что происходит что-то неправильное. Что-то, чего не должно быть. И оно пытается тебя разбудить. — Пусть попробует, — Сэм выдернул скальпель. Мужчина на столе забился в конвульсиях, ремни затрещали, но выдержали. Из раны хлынула кровь с новой силой, заливая лицо, шею, грудь. Мужчина захлёбывался ею, кашлял, пытался кричать, но из его горла вырывались только булькающие звуки. Сэм смотрел на это, и вдруг — впервые за много месяцев — его рука дрогнула. Совсем чуть-чуть. На долю секунды. Скальпель замер в воздухе, не донеся до следующей цели — глаза мужчины, который наконец открыл их и смотрел на Сэма с таким животным, первобытным ужасом, что это нельзя было подделать. В этом взгляде было всё — мольба, ненависть, отчаяние, надежда. Человек на столе не знал, кто такой Сэм. Он не знал, что у этого парня когда-то была душа, что он спасал мир, что он любил брата. Он видел только монстра в человеческом обличье — и его ужас был настолько чистым, настолько настоящим, что он проник сквозь пустоту и коснулся чего-то внутри. Не души. Не сердца. Чего-то более примитивного. Более древнего. Рефлекса, который был заложен в Сэма задолго до того, как он научился говорить, — не причинять боль тому, кто смотрит на тебя так. Сэм опустил руку. — Остановись, — сказал он. Это прозвучало не как мольба — Сэм не умел молить. Это прозвучало как приказ. Требование. Ультиматум, который он ставил себе самому, потому что больше некому было его поставить. — Зачем? — спросила Тесса. Она подошла к столу с другой стороны и посмотрела на мужчину, который уже терял сознание от кровопотери, но всё ещё боролся — из последних сил, на одних инстинктах. — Ты только начал. Он ещё жив. Ты можешь продолжать. Часами. Днями. У тебя есть навыки, Сэмми. Ты знаешь, как продлить агонию. Как сделать так, чтобы человек умирал бесконечно долго, каждую секунду желая смерти, но не получая её. — Я сказал — остановись, — Сэм повернулся к ней. Его глаза горели — не той пустотой, которая была в них последние месяцы, а чем-то другим. Злостью. Ненавистью. К Тессе. К себе. К миру, который отнял у него душу и оставил только мясо и кости, которые так удобно пытать других. Тесса посмотрела на него несколько секунд. Потом улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у живых стынет кровь. — А вот и оно, — сказала она тихо. — Первое чувство за много месяцев. Не то, на которое я надеялась, но… начало положено. Она щёлкнула пальцами, и мужчина на столе перестал дышать. Просто — перестал. Его сердце остановилось, глаза закатились, и тело обмякло, освобождённое наконец от пытки, которую оно выдержало всего несколько минут. Тесса могла убивать одним жестом — она была Жнецом, в конце концов. И иногда она пользовалась этой способностью не для милосердия, а для того, чтобы показать свою власть. — Ты его убила, — сказал Сэм. В его голосе не было обвинения. Только констатация. — Я избавила его от страданий, — поправила Тесса. — Ты хотел остановиться. Я остановила. Но не потому, что ты попросил. А потому, что ты почувствовал. Она подошла к нему вплотную и взяла его руку — ту, что была в крови. Сэм не отдёрнул. Он смотрел, как её бледные пальцы сжимают его запястье, как кровь окрашивает её кожу в багровый, как она подносит его руку к своим губам и слизывает каплю с его указательного пальца. — Вкус чужой боли, — сказала она. — Ты помнишь его? Не умом. Телом. Сэм молчал. Он смотрел на свою руку в её руке, на мёртвое тело на столе, на тени, которые плясали на стенах склада, и впервые за долгое время в его груди зародилось нечто, что он не мог назвать. Не боль. Не страх. Не вину. А странное, пульсирующее, болезненное присутствие. Будто внутри него, в этой абсолютной пустоте, зажглась крошечная искра. Не душа. Не совесть. Просто — возможность. Возможность чувствовать. Даже если эти чувства будут самыми тёмными, самыми разрушительными, самыми опасными. Тесса отпустила его руку и отошла на шаг. — Третий день окончен, — сказала она. — Но наша игра только начинается. Она шагнула в тень и исчезла, оставив Сэма одного в складе с мёртвым телом, с кровью на руках и с крошечной искрой внутри, которая горела так больно, что он не мог дышать. Он стоял, сжимая и разжимая пальцы, и смотрел, как кровь медленно высыхает на его коже, превращаясь в чёрные корки. Впервые за много месяцев он хотел плакать. Но слёз не было. Души не было. Была только пустота. 2 часть будет содержать такие же сцены жестокого обращения, но и включать в себя эротические игры! 🌞