Растворение

Турин, октябрь 1930-го. Воздух над парком Валентино тяжёлый от дыма фабрик Fiat. Lingotto возвышался вдалеке, как гигантский кирпичный зверь, проглотивший тысячи жизней и выплюнувший обратно усталых людей с маслом под ногтями. Листья уже пожелтели и падали на мокрые аллеи, прилипая к ботинкам. Скамейки были сырыми. Люди шли быстро, опустив головы: кто на смену, кто с Dopolavoro, кто просто домой, где ждала жена и пустая кастрюля. Паоло Риччи шёл медленно. Сорок два года, но спина уже гнулась, как у старика. Руки — в мозолях от станка. Четверо детей дома: старшему двенадцать, младшей — четыре. Жена Мария стирала по ночам, чтобы свести концы с концами. Зарплата на Fiat после всех «корпоративных реформ» еле хватала на хлеб, макароны и уголь. Он не жаловался. Просто жил. Утром — завод, вечером — дом, воскресенье — иногда парк, если погода позволяла. Аполитичный. Частный. Человек, который растворился в семье и в очереди за хлебом. Человек на скамейке сидел прямо, несмотря на трость, прижатую к боку. Круглые очки интеллигента. Паоло сначала не поверил глазам. Потом увидел шрам на правом запястье чуть выше. Джузеппе Морелли. Фронтовой товарищ, с которым они вместе гнили в окопах, вместе бежали под огнём и вместе материли генералов. Паоло остановился. Улыбка тронула лицо — первая за долгое время. — Джузеппе? Мать твою, это ты? Тот повернул голову. Глаза за стёклами очков сузились, потом расширились. Узнал. Встал, опираясь на трость. Обнялись крепко, по-мужски, хлопая по спине. Запах старого табака, шерсти и чего-то казённого. — Паоло, сукин сын. Живой. Сколько лет — двенадцать? Сели на скамейку. Сначала говорили о войне. О том, как выжили. Об «искалеченной победе», которую все ветераны повторяли как проклятие. Джузеппе говорил ровнее, с какой-то новой интонацией, будто слова взвешивал. Паоло — просто, с матом, как раньше. Рассказал про завод, про детей. Про то, как Мария рожала последнего в холодной комнате, а он стоял снаружи и курил, чтобы не слышать криков. Джузеппе слушал. Кивал. Потом вытащил пачку сигарет — хороших, не тех дешёвых, что на заводе. Закурили. — А ты чем теперь? — спросил Паоло. Джузеппе поправил очки. Трость поставил между колен. — Федеральный секретарь НФП в провинции. Турин и окрестности. Паоло присвистнул. Радость в груди ещё теплилась, но уже начала остывать. Важная шишка. Чёрная рубашка под пальто угадывалась. Значок. Разговор потёк дальше. О старых товарищах. Кто где. Многие в партии. Некоторые — в тюрьме или в ссылке. Паоло молчал про политику. Говорил про семью. Про то, как дети растут, как старший уже помогает на заводе по выходным. Как важно держать дом в порядке, когда вокруг всё шатается. Джузеппе смотрел на прохожих. На рабочих в кепках, на женщин с корзинами, на молодых в форме Opera Nazionale Balilla. — Ты растворился, Паоло, — сказал он вдруг тихо, но твёрдо. — Полностью. В пелёнках и в станке. Человек без государства — ничто. Джентиле учит: дух реализуется только в акте, в вечном становлении нации. Индивид — это иллюзия, если он не влит в коллективную волю. Ты выбрал частное. Семья — это хорошо, режим поощряет. Но ты сделал её стеной. Отгородился. Стал никчёмным. Паоло почувствовал, как внутри что-то сжалось. — А ты, значит, растворился в государстве? Говоришь от его имени, как поп с амвона. Чопорный стал, Джузеппе. Чокнутый. Раньше мы вместе материли офицеров, а теперь ты — офицер. Только в чёрном. Скажи мне, сколько ты уже отправил в конфинати? Сколько рабочих прижал, чтобы «корпорация» работала гладко? Fiat доволен, да? А люди? Джузеппе не повысил голос. Только трость крепче сжал. — Государство — это мы. Все. Ты думаешь, твои четверо детей вырастут свободными от истории? Нет. История давит. Или ты в неё входишь, или она тебя перемалывает. Я выбрал войти. Актуализм — не пустые слова. Это действие. Дух, который творит себя через нацию. А ты сидишь в своей кухне и ждёшь, пока другие решат за тебя. Они говорили долго. Голоса не повышались сильно — парк был полон ушей. Но напряжение росло, как ржавчина на металле. Паоло вспоминал окопы: там все были равны перед смертью. Теперь один сидел в кабинете, другой — у станка. Давление среды разное. Одному — власть и идеология, другому — смена и голодные рты. — Ты стал частью машины, — сказал Паоло. — Большой, чёрной, с лозунгами. А я — просто человек. Отец. Муж. Рабочий. Это и есть жизнь. Не твои вечные становления. Джузеппе усмехнулся холодно. — Жизнь без цели — инерция. Ты уже мёртв, Паоло. Просто ещё ходишь. Слова падали тяжело. Прохожие оборачивались, но быстро отводили взгляд. В то время в Турине умели не замечать. Они встали. Джузеппе опёрся на трость. Паоло сунул руки в карманы. Радость встречи давно сгорела. Осталась только горечь старой дружбы, которую время и режим разъели насквозь. — Прощай, — сказал Паоло. — Прощай. Они разошлись в разные стороны аллеи. Джузеппе — к центру, где ждал автомобиль с шофёром. Паоло — к рабочему кварталу, где ждала Мария и дети. Под ноги каждому плюнули — злобно, не глядя друг на друга. Слюна смешалась с мокрыми листьями.