Victim

Лампочка в коридоре, ведущем вниз в подвал, постоянно мигает. Бен менял её уже несколько раз. Увы, дом старый, здесь имеются проблемы с проводкой, а менять её ради устранения одной-единственной незначительной неполадки мужчине попросту лень. Он пересекает коридор за несколько секунд. Ещё десяток секунд возится в свете мигающей лампы, отпирая ключом замок на тяжёлой металлической двери, и шагает внутрь. В самом подвале со светом всё в порядке. Помещение залито тусклым жёлтым светом, который только подчёркивает нездоровую усталость на лице вчерашнего Хоумлендера. Каждый синяк, каждый отпечаток пальцев Солдатика на его обнажённом теле. Джон сидит на тёмно-сером японском матрасе. Руки прикованы над головой к прочной металлической трубе и теперь они, руки некогда великого Хоумлендера, слишком слабые, чтобы порвать свои металлические оковы. Блондинистая голова низко опущена на грудь. Ресницы трепещут. Дыхание поверхностное, паническое... Солдатик молча приближается к сыну, присаживается прямо перед ним, очень-очень близко, меж раздвинутых ног. Хоумлендер уже даже не пытается зажиматься. Бен касается рукой его щеки, целует в висок, прижимается ближе. - Нет... Не надо... Пожалуйста, папа... Слова стекают с восприятия Солдатика, как вода с водоустойчивых гусиных перьев. Он расталкивает мускулистые ноги шире. Щёлкает пластиковая крышка тюбика смазки. Бенджамин вставляет сразу два пальца. Знает, что детка способна это принять. Джон всхлипывает, дёргается в наручниках. - Нет!! Не надо! Крик ударяется о стены, отражается кратким эхом. По щекам Хоумлендера текут слёзы. Бенджамин их сцеловывает, вставляя в свою жертву пальцы. Готовит медленно, методично, основательно. Всё же у него довольно крупный калибр и без хорошей подготовки им обоим будет тяжелее. - Не надо! Не надо! Не надо! - частит Хоумлендер. Солдатик, который в жизни никого не принуждал [никого другого], притягивает к себе сына ближе, пододвигается под него бёдрами и берёт его, горячего, дрожащего и плачущего. Самому Бенджамину в этой жизни пришлось хуже. Сперва его забраковала собственная семья. "Позор. Недостойный. Разочарование." У Джона отца не было, потому что его батю в плену держали, а у самого Солдатика отца не было при живом отце. Потом его попользовали и выбросили все, кому он в этой жизни имел неосторожность доверять. Его собственная команда в сговоре с Vought. И даже не потому, что Бен был каким-то супер-уродом. Поскромнее многих кино-звёзд своей эпохи был вообще-то. Отели не громил, женщин не насиловал, педофилам бил морды... Просто нашли кем заменить, а устаревший продукт продали за кругленькую сумму коммунистам. Не как человека. Как вещь, как тварь, как подопытную крысу. В новом веке его снова предали, позорно, низко, и в самый последний момент. Сука-Бутчер попросил его помощи в устранении Хоумлендера и вдруг в процессе этого самого устранения изменил собственный план. Гондон. На этом боль Бенджамина не закончилась. Собственный сын разбудил, чтобы послать на смерть заместо себя, не предупредив об опасной для суперов, искусственно выведенной заразе. Несмотря на это, Бен ему помог, защищал, заодно пытался воспитывать. Возможно, не слишком успешно, но уж как умел, всяко лучше его собственного безразличного папули... И какая ему за это благодарность? Блондинистая крыса со спины напала на отца. Снова его заперли в крио-камере и это ещё не худшее, что с ним случилось в ХХI веке. Худшее он увидел в том полуразрушенном президентском кабинете... То было настолько плохо, что убивать своё отродье Солдатик передумал. Его сын, его чокнутая детка, ужасно избитая, окровавленная, в совершенно невменяемом состоянии и Бутчер, заносящий монтировку для финального удара... Монтировку Бенджамин сломал голыми руками. Потом сломал Бутчера. Потом забрал своё. Джон жалко плачет, пока его трахают. Наручники звенят, потому что руки в них постоянно дёргаются: то вцепляются в перекладину в бессильной напрасной попытке смять железо. То пытаются порвать наручники... - Обхвати папу ногами. - мягко приказывает Солдатик и тут же одобрительно хвалит, когда Хоумлендер незамедлительно ему подчиняется: - Молодец. - Хах... Бенджамин обхватывает ладонями заплаканное лицо, мягко массирует за ушами. - Понимаю, ты устал. Так слаб. Так в этой жизни настрадался... потерпи ещё пару минут, мы скоро закончим. Джон укладывает голову ему на плечо. * * * * Как только всё кончено, Солдатик легко ломает оковы. Делает это осторожно, не ранив хрупкие человеческие запястья. Вообще-то он мог бы и синяки не оставлять, но Джону нравятся следы от секса. Бенджамин подхватывает обессиленное тело на руки, относит наверх, в общую на двоих спальню, укладывает на кровать. Затем идёт на кухню, разогревает молоко, добавляет в него щепотку корицы с кардамоном и возвращается в спальню. Поит пригревшуюся и засыпающую детку молоком, целует в лоб на сон грядущий, бросает привычное: - Я на работу. - Угу. Слава канадскому заповеднику, очередь на охрану диких лесных массивов не стоит. Устроиться сюда было легко. Вообще никакой конкуренции. Бенджамин быстро принимает душ и переодевается в рабочую одежду. Уходит на вечерний обход тихо, чтобы не беспокоить сына. Джон уже уснул. Так повелось между ними с первого раза, когда Солдатик, разозлённый, доведённый истеричной сучкой до белого каления, грубо швырнул его на кровать и навалился сверху, на самом деле готовый в любой момент отступить, если столкнётся с негативной реакцией на свои действия, но Джон тогда вцепился в него всеми конечностями, растёкся под ним, как растаявший в жару пломбир, наконец-то заткнулся и только сладко стонал. Вообще-то Бенджамин предпочитает трахать его в мягкой койке. Диван, кресло, шкура у камина или стол кухни тоже, в принципе, устраивают, на этом всё. Но Джону этого мало. По мнению Солдатика, это какая-то нездоровая херня... и всё же иногда детке удаётся прогнуть папочку на что-то действительно извращённое, как сегодняшняя ролевая игра в насильника и жертву.