et tu, filia?

Знаки. Всегда ли их посылают боги? Наверное, нет, если ты не их любимец.

Увенчанный золотым венком, помазанный в храме Юпитера, он — не царь. В Риме больше нет царей с тех пор, как давний предок молодой Койтар Юнии Брут покончил с ним. Она — потомок цареубийц. Она — цареубийца? Кто же знает? …Она — дочь. Он молвил это сам, со своей привычной полуулыбкой на бледных губах. -…дочь? — ее голос был необычайно тих. -дочь, — повторял он громче, четче. А рука его сжимала укрытое множеством тканей плечо — наряд, обычный для сенаторов. Он же и даровал ей этот титул, не сетуя ни на что. Он даровал ей все. Даже прощение после того, как она предала его, перейдя на сторону Нибелунга Помпея Великого — вот в чем только заключалось его самопровозглашенное величие? В давних победах, успехах? В том, что он лишился всего? Что был подло убит в Египте? Что смерть его была варварской, не подобающей сенатору, консулу и, в конце концов, римлянину? Или в том, что по нему горевали? Возможно, не народ. Возможно, не так, как горюют по семье или героям. Но в том, что по нему горевали, как по давнему товарищу. По тому, кто годы был рядом. Пусть и в итоге предал, начал иную политическую игру. Или кто кого предал? Не поведает никто. Ни всевидящий Юпитер, ни Фортуна, перебегающая со стороны на сторону, ни фаты, молчаливо следующие за ней.

***

…Но остался ли ты этим любимцем?

Последняя неделя не была тиха, как и всегда. Март — месяц, который выдался особенно напряженным. Готовилась «грандиозная месть», война против Парфян. Все было сосредоточено на ней. Или на пророчестве, крутившимся вокруг нее: «Парфян может победить лишь царь». И на это полагались республиканцы? Это старые слова — глупость, в конце концов! Не то, на что следует опираться. Но для них это было игральной картой, которой они и были готовы пользоваться. Он знал это не хуже других. Знал и то, что был в немилости многих. Это же он — угроза их дражайшей республики. Это же он — тиран. Тот, кто перешел Рубикон, объявил войну. Тот, кто позволил себе слишком многое. Как же он мог так поступить: сместить до того неприкасаемых народных трибунов, пусть те и совершили то, что до них не решался сделать никто? О, поправший последнюю святыню Фанет из рода Юлиев! Внемли же ты шепоту сената республики! Тот, кому трижды пытались возложить диадему. И от чего он отказывался, ощущая, как вокруг сгущается напряжение, точно тучи на ясном небе перед штормом, готовым вырвать с корнем даже вековое древо, чьи корни расползлись во все стороны. О, грубая Асмодей! Гляди же, как теперь от действий твоих рокочет люд, даже если прошел месяц с момента этого! Их умы не забудут! Март — месяц, полный слишком многих тревог. Это сказалось на нем весьма заметно. Так не раз говорила эта самая Асмодей из рода Антониев — несомненно, ближайшая к нему, пусть и холод поселился между ними. Асмодей была недальновидна, когда дело касалось тонкой политики. Груба, резка и по-солдатски пряма — последнее, впрочем, Цезарь не считал чем-то плохим. Лучше, чем притворная сладость в чужих голосах. Лучше, чем оскалы, дарованные в спину. Но порой она многое себе позволяла — стоило задуматься об этом, как в голове возникал случай с имуществом Помпея, что она захотела забрать себе, но денег пожалела. Сильно ли повлияло то, что Фанет публично «унизил» ее? Возможно, нет. Она по прежнему верна ему. По прежнему «пес войны». Большего и не надо. Но словам Асмодей вторила и Ронова, бывшая бок о бок с ним не меньше первой. мужчина стал нервозен — может, даже глуп. Ибо как еще его описать, если в столь беспокойные времена свою личную охрану он распустил? «решил ли ты бросить вызов богам?» — вглядываясь в потускневшие глаза напротив, спрашивала верная подруга. «нет, ему просто жить надоело». — вглядываясь в алое вино, хмыкала Асмодей. В алое, как кровь жертвенного быка, что посеял убеждение о скорой катастрофе на улицах Вечного города. Вернее, не сам бык, а обнаружение жрецами-гаруспикамиотсутствия сердца, что бьется в груди каждого. Но не этого животного. Какое же это по счету предостережение? «Все будет лучше, если захотеть». — о, глупый Цезарь! Невозможно изменить волю богов. Длинные и бледные пальцы «отца отечества» сжимали тонкие таблички, особо не вчитываясь в слова. Голову сдавливает изнутри, перед глазами временами все расплывается в мириады пятен, что, казалось бы, совершенно никак не связаны друг с другом: они такие разные. Такие неподходящие друг к другу. Как и все в этом мире. К горлу подступил комок, трепетавший в желудке долгое время, и тогда он откинулся на спинку стула, сжимая челюсти и закрывая глаза. Пальцы разжались, и табличка рухнула на деревянный стол, заваленный множеством бумажек: глупых, таких мешающих сейчас. Зачем они ему? Почему бы не отдать кому-то? Мышцы немели. Или ему казалось? Нет. Нет… не казалось. Хорошо, что он был один. Или не совсем хорошо? Фанет прокашлялся, сгибаясь и утыкаясь лицом в ладони, испуская длинный выдох, от которого весь воздух разом вышел из легких, а плечи поникли. Тут, в тишине, было относительно спокойно. «по крайней мере, тишина без республиканцев». — в мыслях шутил он сам с собой, откидывая все мысли о документах, о обязанностях. Они пока подождут. Цезарь поднялся, опираясь о стол и, волоча ногами, прошелся вдоль стены кабинета. На сегодня ему хватило работы. Ноги стали подобными натянутой тетиве, отказываясь сгибаться и держать на себе, заставляя пожизненного диктатора рухнуть на стоявшую рядом кушетку. Первая судорога заставила сипло вздохнуть. Вторая — выгнуться дугой, дрогнуть всем телом. Металлический привкус крови из-за прикушенного языка наполнил рот, после чего сознание расплылось. Ах, падучая болезнь, отчего же ты ниспослана богами?

***

…Или, добившийся высот, уподобленный богам, больше не мил?

Он глядит на товарищей своих сквозь полуприкрытые веки. Они сегодня громки как никогда в своих обсуждениях, веселы. Асмодей как обычно колко отвечает Астарот, хозяйке сего вечера тринадцатого марта. Сегодня он заставляет себя держать лицо, пусть и в душе его хладела тревога — глупая, несуразная, но столь давящая. Перед глазами до сих пор виднелся блеск молний, разрезающих мглу-Калиго; в уши бил гром и завывания ветров. Боги были гневны — но на что? Он не спал. Мучимый слабостью, Цезарь, потомок пышнокудрой Венеры, так и сидел в своем кабинете, неподвижно следя за разыгравшейся непогодой. До тех пор, пока дверь со стуком не была откинута побледневшей Набериус, чьи руки заметно дрожали. Он глядел, как девушка падает на колени перед кушеткой, мертвой хваткой вцепляется в складки одеваний его и глядит широко распахнутыми глазами, в которых плещется ужас, подобный ужасу человека, глядящего на смерть ближайшего своего соратника. Впрочем, так и было. Ее голос был сбивчив: он то падал до шепота, то срывался, нарушаемый всхлипами. Несдержанными, громкими. Набериус Пизона, ныне из рода Юлиев, чего же страшишься ты, всегда не внемлющая суевериям? Почему рыдаешь ты, пав ниц? И почему мольбы слетают с губ твоих? «…обещаю тебе, дитя мое, что если жертва будет предвещать беду, то не ступит нога моя в Сенат». — а чего же впервые поколебался ты, «отец отечества»? Что всколыхнуло в тебе это «пророчество», пришедшее вместе с громыханием за стенами дома? То, о чем ты и так вероятно догадывался, и что сон о разрушенном фронтоне дома твоего и всех Юлиев, а также о теле твоем, исколотом ранами страшными, из которых вместе с кровью алой вытекали розы с фиалками подтвердил? То, отчего ты, о император, отпустил людей тех, что за твою жизнь поручились? Почему же не бережешься ты мартовских ид, как наказано было? -…что же о сем думает Цезарь? — Койтар улыбается, пусть и эта улыбка напряжена, вынуждая уголки губ пару раз дрогнуть. — какой род смерти самый лучший? -конечно же… — Асмодей закатывает глаза, вероятно, повторяя то, что уже сказала до этого. Астарот хохочет, отвечая своим. А что же думает Фанет из рода Юлиев, чье тело медленно угасало, о чем он был прекрасно осведомлен? Что думал Бог во плоти, которая не была бессмертной? -внезапная, — его хриплый от молчания голос прерывает всех, вынуждая замолчать. Они все устремляют на него глаза, а мужчина лишь жмет плечами, вновь погружаясь в молчание. -внезапная? Ну и ну, — фыркает Асмодей Антония, но слова его не опровергает. Ибо истина в них есть. Лучшая смерть — та, о которой не узнаешь. Та, что не успеет сломить тебя ожиданием долгим. Та, что мелькнет, как вспышка молнии средь бела дня.

***

…Увы! Ныне не узнаешь ты из-за рока сурового, от которого вовсе не бежал!

Койтар хватает его за руку, и он чувствует, как ее собственные ладони дрожат. Диктатор в свою очередь руку не вырывает, но неспешно убирает, прижимая к боку. Светлые брови непонимающе приподнимаются: что же с ней такое? -где Асмодей? — входя в белостенное здание Сената, Фанет Юлий Цезарь хмурится, оглядываясь по сторонам, точно ожидает, что дева рода Антониев вот-вот появится вновь. -о, ее отвлек давний друг. Она скоро явится, — Койтар Юния Брут отступает, сжимая пальцами сладки белой сенаторской тоги. Когда двери в зал раскрываются, она медлит, ощущая, как дыхание схватывается, застревает в груди. Но ноги ее быстрее: они уже внесли ее в зал. Все сенаторы стоят у трибун, следят немигающими глазами. Фанет это видит — и медлит. В этот момент все и происходит. О, жертва предупрежденная богами, ощути же ты весь гнев, что выльется, как холодная вода на голову спящему... -Фанет Юлий Цезарь! Рады видеть тебя! Есть одна просьба… — Шиукоатль улыбается, подходя ближе. «Отец отечества» отшатывается, когда его тянут за тогу, обнажая шею. -что же ты себе позволяешь?! — голос, полный растерянности, тонет в тишине. Первый удар приходится со спины — наверное, целятся в шею, но мажут. От неожиданности он стонет, делает шаг вперед и прижимает руку к ране. Фанет оборачивается, и взгляд его застывает на Апеп, вновь занесшей оружие. А затем со всех сторон блестит металл. Окружающие его сенаторы достают кинжалы, которые отражаются в широко распахнутых глазах пожизненного диктатора. И, как-то было во сне, на теле его расцветают раны алые. Удары сыпятся со всех сторон, бьют по всему телу метавшегося из стороны в сторону Цезаря, что был подобен загнанному в угол хищнику, который все-таки стал чужой добычей. Между нападающими нет слаженности, есть только желание: смерть диктатора. Возможно, поэтому Сейтервойне мажет, в порыве ударяет по руке стоящей в оцепенении Койтар. -…ты спишь, Брут?! — кричит она, приводя подругу в чувства. «Во имя республики!» — убеждает себя Койтар из рода Юниев. Он прижимается к ограждению, сбито дыша от боли, когда дева подходит к нему. В его блестящих глазах она видит не привычное спокойствие, а холодное осознание, что, видимо, пришло к нему лишь сейчас. -и ты, дочь? — голос больше неподвластен Фанету из рода Юлиев, падая до шепота. Койтар плотно сжимает губы, а затем бьет в грудь. Один раз, другой… Кровь капает с лезвия в алую лужу, образовавшуюся на белой плитке. Только тогда пожизненный диктатор падает. Он сползает вниз, ложась на бок и невольно дрожа всем телом. Из последних сил его рука цепляет изодранную ткань и он тянет ее выше, пытаясь прикрыть искаженное болью лицо. Последняя судорога пробегается по его телу, после чего рука падает. Ворвавшаяся в помещение Асмодей увидит лишь раскинувшегося у подножия статуи Нибелунга Помпея Великого под ликование Сената мужчину, чьи остекленевшие глаза уперлись в пустоту, в которую был погружен и он сам.

…Рока в лице дочери, чья рука до сих пор сжимала окропившейся кровью кинжал, который и стал твоим последним мгновением.