Сошедшие

Монако встречала их двадцатидвухградусным теплом и небом, похожим на акварельный размыв: ни одного облака, только нежно-голубая бесконечность над Средиземным морем. Трасса лежала под солнцем как атласная лента — узкая, опасная, невероятно красивая. Яхты в порту покачивались на лёгкой волне, трибуны пестрели флагами, и в воздухе витал запах дорогого парфюма, оливкового масла из ресторанов на Казино-сквер и резины, которая ещё даже не коснулась асфальта. Для Шарля Леклера эта неделя началась как сказка. В пятницу, на первой свободной практике, он выглядел так, будто сама трасса раскрывала перед ним объятия. 1:13.978 — лучшее время. Льюис Хэмилтон отстал на две десятых, Макс Ферстаппен — на пять. Шарль вылез из кокпита, снял шлем и улыбнулся так, что у механиков Ferrari сами собой загорелись глаза. Его тёмные волосы намокли от пота, но он не чувствовал усталости. Монако был его домом. Он знал каждый миллиметр этого асфальта с детства, когда ещё бегал здесь с рюкзаком за спиной. — Хороший день, — сказал он инженеру по радио, и голос его звучал почти счастливо. — Машина — огонь. Вторая практика подтвердила: Ferrari была быстра. На этот раз лучшим стал Льюис на своём Ferrari с временем 1:13.026. Но Шарль шёл сразу за ним — всего +0.111 секунды. Третьим снова был Макс. В боксах Red Bull уже заметно нервничали. Макс стоял у мониторов, скрестив руки на груди, и смотрел на телеметрию Леклера. Его челюсть была напряжена, голубые глаза сузились. — Он находит время там, где его нет, — тихо сказал он своему инженеру. — Надо понять, как. Но в голосе не было зависти. Было уважение. И ещё кое-что — то, что никто не должен был замечать. То, что оставалось за кадром, в тишине их редких ночей, когда шлемы и комбинезоны оставались в гаражах, а два тела наконец переставали быть соперниками. Третья практика — уже в субботу утром, при 21°C — снова досталась Шарлю. Он возглавил протокол, опередив своего же напарника Льюиса на 0.327. Макс остался пятым, почти на секунду позади. Он ругнулся себе под нос, когда вышел из машины, но потом поймал взгляд Шарля через пит-лейн. Тот улыбался. Не той улыбкой, которую дарил камерам и механикам. А другой — той самой, которую Макс знал наизусть. Макс не выдержал и улыбнулся в ответ — краешком губ. Никто этого не заметил. Они уже научились скрывать. Но оба знали.

***

Суббота, 16:00. Воздух всё ещё был тёплым, 22°C, солнце стояло низко, золотя фасады дворцов и отелей. Квалификация в Монако — это лотерея, где каждое твоё движение могут снять с высокой скоростью и без права на ошибку. Отбойники здесь ближе, чем ты хочешь. Асфальт — как зеркало, которое иногда ломается. Шарль вылетел на третий сегмент полный уверенности. Первая быстрая попытка получилась неплохой — 1:12.051. Он выдохнул: этого могло хватить для поула. Но не в этот раз. — Антонелли перебил, — сухо сообщил инженер. — Ферстаппен тоже. Ты теперь четвёртый, Шарль. — Понял. — Леклер сжал руль. — Оставьте мне один круг. Один. Оставалось время на финальную атаку. Шарль выехал из боксов с холодной решимостью. Он знал, на что способен. Он знал эту трассу лучше, чем кто-либо. Первый сектор — зелёный. Второй — ещё быстрее, на десятую быстрее лучшего времени. Сердце колотилось где-то в горле. «Я могу, я могу, это мой поул». И тут — 12-й поворот. Он вошёл в него чуть быстрее, чем следовало. На миллиметр, на долю секунды. Руль перекрутился. Заднюю бросило в сторону, и Шарль уже не мог ничего исправить. Машина ударила правым боком в барьеры — глухо, жёстко, с хрустом карбона. — НЕТ! — закричал он в пустоту шлема. Колесо было пробито. Подвеска сломана. Квалификация закончена. Маршалы отбуксировали его Ferrari обратно в боксы. Шарль сидел в кокпите, тяжело дыша, и смотрел на табло. Там уже горели итоговые времена: 1. К. Антонелли (Mercedes) — 1:12.051 2. М. Ферстаппен (Red Bull) — +0.043 3. Л. Хэмилтон (Ferrari) — +0.228 4. Ш. Леклер (Ferrari) — +0.300 Четвёртое место. Дома. На глазах у всей своей семьи, друзей, болельщиков. Поул, который был так близко, рассыпался в 12-м повороте. Он снял шлем медленно, будто ему было больно даже касаться карбонового волокна. Камеры нацелились на него. Весь мир увидел, как сначала его губы дрогнули, как он закусил нижнюю губу, пытаясь сдержаться. А потом слёзы всё равно потекли — крупные, злые, бессильные. Он закрыл лицо руками, и плечи его затряслись. Макс видел это с подиума, где его только что поздравляли со вторым местом. Он слушал краем уха, а смотрел — только на Шарля. Как тот уходит в бокс, сгорбленный, с опущенной головой. Как механики Ferrari неловко хлопают его по спине. И всё, чего хотел Макс в этот момент, — спрыгнуть с этого чёртового подиума, пройти через весь пит-лейн, обнять его там, при всех, и плевать, что подумают. Но он не мог. Они договорились: никто не узнает, пока они сами не решат. — Блядь, — прошептал Макс одними губами. В наушниках инженер поздравлял его с отличным кругом. Макс нажал кнопку на руле: — Да, молодец, команда. Извините, мне нужно… потом. Он не договорил. И так было понятно.

***

Утром 7 июня небо над Монако было таким же ясным, как за день до этого. Но воздух пах иначе — озоном, напряжением, предчувствием беды. Гонщики выстроились на решётке. Шарль — четвёртый. Макс — второй. Шарль, уже надев шлем, подошёл к Максу. Они не могли позволить себе многого — каждая камера была нацелена на них. Но никто не запрещал короткий взгляд. И тихие слова, утонувшие в гуле моторов. — Bonne chance,— сказал Шарль. Голос был хриплым после вчерашних слёз. В нём звучало больше, чем просто пожелание удачи. Макс кивнул. Хотел сказать что-то ободряющее, но в последний момент сжал локоть Шарля через перчатку — чуть дольше, чем позволяли приличия. — Ты сильный. Покажи им. И разошлись. Пять красных сигналов. Гул моторов нарастает, как перед прыжком с обрыва. Гаснут огни. Шарль рванул идеально. Уже в первый поворот он пошёл в атаку на Льюиса. Но в этот же момент радио Red Bull взорвалось паникой: — No power, no power! ENGINE! Макс нажал педаль газа. Машина дёрнулась и замерла. Он нажал снова — ничего. Задние огни моргнули и погасли. Асфальт позади него был пуст, потому что все уже умчались в Sainte Dévote. — НЕ РАБОТАЕТ! — заорал Макс в коммуникатор. — МАШИНА НЕ ЕДЕТ! Он колотил по рулю, пытался перезагрузить системы. Бесполезно. Механики Red Bull уже бежали к нему с пит-лейна, но правила есть правила: он должен был оставаться в кокпите, пока не принесут стартовое устройство. Три минуты. Пять. Десять. Шарль на трассе не знал этого. Он пилотировал как одержимый. Обогнал Льюиса в первом повороте? Нет, Льюис был впереди, но Шарль держался в полусекунде, атакуя на каждом торможении. Его Ferrari рычала, шины выли, мозг работал на пределе. На 10-м круге он спросил: — Что с Ферстаппеном? — Сошёл. Проблема с коробкой передач на старте, — ответил инженер. — Понял, — выдохнул Шарль. Он ехал идеально. Круг за кругом. К середине гонки Льюис шёл вторым, Шарль — четвёртым. Разрыв был небольшим, но обогнать в Монако почти невозможно. А потом пришла новость, от которой у Шарля забилось сердце. — Штраф Льюису Хэмилтону, — сказал инженер. — Пять секунд. — Пять секунд? — переспросил Шарль, не веря своим ушам. — То есть… если он отбудет… — Ты поднимешься на второе место, — закончил инженер. Шарль не ответил. Он просто ехал. Дышал. Ждал. Второе место в Монако после всей той драмы в квалификации, после слёз, после бессонной ночи. Это было так близко. Он почти чувствовал вкус подиума. И тут — Safety Car. — Safety Car, Safety Car! — раздалось в эфире. — Авария на трассе. Весь пелотон сжался. Шарль увидел, как машины впереди замедлились. Его сердце забилось быстрее. Safety Car — это всегда риск. Но Феррари, как всегда, приняла решение мгновенно. — Заезжаем в боксы, Шарль! Заезжаем! — Зачем? — спросил Шарль, чувствуя, как внутри поднимается раздражение. — У Льюиса штраф. Я и так поднимусь на второе место. Зачем менять шины? — Надо. Надо, Шарль. Тактическое окно. — Но это же Safety Car! Я потеряю позиции! — Заезжай. Это приказ. Шарль выругался себе под нос, но подчинился. Нырнул в пит-лейн. Механики сработали быстро — смена шин, секунды, гул пневмогаек. Но каждая секунда этого пит-стопа жгла его изнутри. Как только он выехал обратно на трассу — уже за Safety Car, — Шарль нажал кнопку радио и заорал: — Зачем вы меня загнали?! Зачем?! — Тактическое преимущество, Шарль. Свежие шины… — Какое преимущество?! — голос его сорвался на крик. — У Льюиса штраф пять секунд! Я был бы вторым без этого пит-стопа! А теперь я потерял позиции! Вы что, не понимаете?! Инженер молчал. — Вы меня убили, — сказал Шарль уже тише, но в этом шёпоте было больше злости, чем в крике. — Просто убили. Он сжимал руль так, что перчатки скрипели. Внутри всё кипело. Safety Car всё ещё тащился впереди, пелотон полз за ним, как похоронная процессия. И Шарль сидел в этой процессии, зная, что его собственная команда только что отняла у него второе место. Но гонка продолжалась. Safety Car ушёл с трассы. Рестарт. Шарль атаковал с остервенением, но позиции были потеряны. Льюис по-прежнему был впереди — со своим штрафом, да, — но отрыв увеличился. — Второе место уходит, — прошептал Шарль. Он ехал. Круг за кругом. Рулевое управление начинало вести себя странно на 19-м повороте. Лёгкое дрожание. Он списывал это на износ шин. На то, что резина старая. На то, что всё будет хорошо. До финиша оставалось 10 кругов. Шарль вошёл в 19-й поворот на пределе. И в этот момент машина просто перестала слушаться. Руль стал ватным. Заднюю бросило в сторону. Шарль вывернул руль до упора — ноль реакции. — НЕ УПРАВЛЯЕТСЯ! — закричал он. И врезался. Отбойник встретил его правым боком. Удар был сильным, но не смертельным. Машина развернулась и замерла поперёк трассы. Мотор заглох. Шарль сидел в кокпите несколько секунд, тяжело дыша. Потом ударил кулаком по рулю — раз, два, три. — Что это было?! — заорал он в радио. — ЧТО ЭТО БЫЛО?! Инженер молчал слишком долго. Потом сказал: — Шарль… асфальт разрушается на 19-м. Ты наехал на куски покрытия. Машина потеряла сцепление. Шарль замер. Потом рассмеялся — горько, надрывно, на грани истерики. — Асфальт. Крошки асфальта. Вы меня загнали в боксы под Safety Car, хотя я был бы вторым без этого. Потом я врезаюсь в крошки асфальта. — Красные флаги — тихо сказал инженер. — Гонка остановлена. — Да пошло оно всё, — ответил Шарль и отключился.

***

Маршалы отбуксировали машину. Шарль вернулся в бокс Ferrari пешком — сорвал шлем на половине пути, бросил его на асфальт. Из гаража уже доносились голоса. Сначала тихие, потом громче. — Я был вторым! — заорал Шарль, влетая в бокс. — ВТОРЫМ! После штрафа Льюиса я должен был подняться на второе место! А вы… вы зачем меня загнали под Safety Car?! Я же сказал вам: не надо! У Льюиса штраф! — Шарль, мы думали, это даст тебе преимущество… — Какое преимущество?! — он повернулся к стратегу, и в глазах его горело такое, от чего механики отступили на шаг. — Я потерял позиции! Из-за вас! А теперь вы мне говорите, что я врезался из-за КРОШЕК АСФАЛЬТА?! — Шарль, мы не знали… — А Safety Car? — он схватил бутылку с водой и швырнул её в стену. — Почему вы не спросили меня? Почему вы просто не оставили меня на трассе?! Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Вы не знали про асфальт. Вы не знали. А должны были знать! Вы должны знать всё! Но вы не знаете ничего! Ни про стратегию, ни про то, как не убивать гонку своего пилота! Он пнул стойку с колёсами. Колёса покатились по гаражу, механики шарахнулись в стороны. — Я продлил контракт до 2031 года! ДО ТРИДЦАТЬ ПЕРВОГО! Я здесь навсегда, а вы привозите мне машину, которая разваливается на 19-м повороте?! Вы убиваете мои гонки! Сначала стратегия под Safety Car, теперь асфальт! Главный инженер попытался его обнять. Шарль отшатнулся. — Не трогай меня. Просто… не трогай. Он отошёл к стене и закрыл лицо руками. Плечи ходили ходуном — не от слёз уже, от чистой, белой ярости. И от боли. Потому что второе место, которое было уже в кармане, рассыпалось в крошку. Тем временем на пит-лейне вывесили красные флаги. Асфальт на 19-м повороте действительно начал крошиться — сначала незаметно, а потом крупными кусками, похожими на вулканическую породу. Именно на один из таких кусков напоролся Шарль. До него, на 20-м круге, так же вылетел пилот Aston Martin — причина была та же. Рестарт назначили через полчаса. Механики лихорадочно чистили трассу. Но Шарля это уже не касалось. Его машина была разбита. Макс сидел в боксах Red Bull уже больше часа. Он успел переодеться в джинсы и тёмную толстовку. Стоял у выхода, прислонившись к стене, и смотрел трансляцию с камеры в гараже Ferrari. Видел, как Шарль кричит. Как механики отступают. Как инженер опускает глаза. — Идиот… — тихо сказал Макс про себя. Потом громче: — Идиоты. Он не мог больше смотреть. Пятнадцать минут до рестарта. Красные флаги всё ещё висели. И вдруг дверь бокса Ferrari открылась, и оттуда вышел Шарль — красный, злой, но не сломленный. Он шёл быстро, будто знал, куда. Прямо к Red Bull. Макс выпрямился, когда тень упала на порог. Внутри всё сжалось. Не от страха — от облегчения. Потому что Шарль пришёл. Потому что больше не надо было притворяться. — Шарль… — Выходи, — сказал Шарль на выдохе. Голос сел. — Выходи сейчас. Он схватил Макса за руку — крепко, почти больно — и потащил за собой. Не давая опомниться, через пит-лейн, мимо удивлённых механиков, мимо журналистов, которые только и успели, что щёлкнуть затворами. Макс не сопротивлялся. Он чувствовал, как дрожит ладонь Шарля. Знал эту дрожь — не от холода, не от страха. От того, что маска слетела. — Куда мы? — спросил Макс, хотя ответ знал. — Домой.

***

Дверь захлопнулась за ними с такой силой, что задребезжали стёкла в рамах. Квартира Шарля на набережной — большие окна, вид на порт, оттуда доносились сирены медиков и редкие аплодисменты оставшихся болельщиков. Но здесь было тихо. Только тяжёлое дыхание. Шарль отпустил руку Макса только когда они оказались в гостиной. Прошёлся по комнате, остановился у окна, упёрся лбом в стекло. — Ты знаешь, что они сказали мне после аварии? — начал он, не оборачиваясь. — Они сказали: «Извини, мы не знали что так получиться». Не знали! А до этого — они загнали меня в боксы под Safety Car, хотя я был бы вторым без этого! У Льюиса был штраф! Пять секунд! Я должен был подняться на второе место! Макс молчал. Сел на диван, положил локти на колени. Не мешал. Знал: Шарлю нужно выпустить пар. — Я им говорил. Я сказал: ребята, на третьей практике мне показалось, что задница нервная. А они мне — настройки, настройки. Какие настройки, когда у тебя под колёсами крокодиловая кожа? А потом Safety Car, и они меня загоняют! Я ору им по радио: «Зачем? У Льюиса штраф!» А они: «Тактическое окно, Шарль!» Он развернулся. Глаза блестели — и гнев, и боль, и что-то беспомощное. И ещё — усталость. Такая глубокая, что можно было утонуть. — А потом я врезаюсь. В 19-м повороте. Из-за крошек асфальта. Крошек, Карл! — Шарль, меня зовут Макс, — тихо сказал Ферстаппен, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. — Да какая разница! — Шарль взмахнул руками, но потом вдруг замер, посмотрел на Макса и… почти улыбнулся. Почти. — Ты знаешь, о чём я. Макс кивнул. — А ты? — спросил Шарль, уже тише. — Твоя машина просто не поехала? Макс покачал головой: — Даже не дёрнулась. Коробка, говорят. Надо разбирать мотор. — Мы оба сошли, — Шарль рассмеялся — горько, надрывно. — В лучшей гонке года, в Монако. Он снова замолчал. Прошёлся. Схватил подушку с дивана и швырнул её в стену. — Идиоты! — заорал он. — Все идиоты! Я продлил контракт с ними до 2031! ДО ТРИДЦАТЬ ПЕРВОГО! Зачем? Зачем я это сделал?! Голос сорвался. Шарль сполз по стене на пол, обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. Молча. Плечи дрожали. Макс поднялся медленно, как после долгой аварии. Подошёл, сел рядом на пол. Не касаясь. — Шарль, — сказал он тихо. — Я видел всю гонку. Шарль не поднял головы. — И я тебе уже давно говорю, — продолжил Макс. — В твоей команде сплошные идиоты. Я не знаю, почему ты с ними остаёшься. Но я знаю одно. Он осторожно положил руку на затылок Шарля. Пальцы запутались в тёмных волосах. Теперь можно было — здесь никто не смотрел. — Ты — лучший пилот здесь. Не потому, что ты быстрый. А потому что ты возвращаешься. Каждый раз. Вчера ты плакал. Сегодня ты дрался. А завтра ты сядешь в эту чёртову красную машину и поедешь быстрее всех. Шарль поднял голову. Глаза красные, щёки мокрые. Но в них уже не было ярости. Была только усталость и что-то ещё — то, что Макс видел только в темноте их спальни. — Ты поэтому пришёл ко мне в боксы? — спросил он осипшим голосом. Макс усмехнулся: — Нет. Это ты пришёл ко мне. Схватил за руку и вытащил. Перед всем миром, между прочим. Завтра газеты напишут, что мы тайно встречаемся. Шарль почти улыбнулся. — А мы тайно встречаемся? Макс посмотрел на него. Серьёзно. Тепло. И наконец сказал то, что хотел сказать ещё вчера, когда Шарль плакал на камеры, а он не мог подойти: — Нет. Мы не тайно встречаемся. Мы просто не говорим вслух. Но это другое. Шарль молчал секунду. Потом вдруг протянул руку и коснулся пальцами щеки Макса. Они сидели на полу, держась за руки, и смотрели друг на друга. За окном всё ещё шёл рестарт — где-то там, за красными флагами, который уже не имел значения. Потому что их личная гонка закончилась другим финишем.

***

Они сидели на полу до тех пор, пока за окном не потухли огни. Потом Шарль поднялся, помог встать Максу. Не отпуская его руки, подвёл к дивану. Упал на него, утянув Макса за собой. Голова Шарля оказалась на груди у Макса. Тот обнял его, крепко, по-настоящему, так, как не мог позволить себе на пит-лейне. Сердце билось где-то под ухом Шарля — ровно, спокойно. Так, как не билось сегодня на трассе. Шарль всё ещё тяжело дышал. От всего, что накопилось за этот адский уик-энд. Слёзы уже высохли, но дыхание всё ещё срывалось, когда он пытался вдохнуть ровно. Он лежал, уткнувшись лицом в шею Макса, и время от времени тихо, по-детски шмыгал носом. Выдохшийся. Пустой. Но — впервые за три дня — спокойный. Макс чувствовал, как дрожит его тело, как иногда пробегает крупная судорога — остаток ярости или слёз. Он не спрашивал. Он просто гладил Шарля по голове — медленно, тяжелой ладонью, от макушки к затылку, от затылка к шее. Большим пальцем проводил по мокрым волосам, распутывая пряди, вжимая в них тепло и уверенность: «Я здесь. Ты не один». В другой руке Макс держал телефон. Сначала он не хотел смотреть в экран — хотел остаться здесь, в этом островке тишины. Но вибрация была настойчивой. Сообщения летели одно за другим: инженеры, механики, пресс-атташе, мама. И одно — от Кими. «Хорошая гонка, друг. Жаль, что не смогли побороться. Ты был быстр. Передавай привет Шарлю». Макс улыбнулся уголком губ. Начал печатать одной рукой, продолжая гладить Шарля второй: «Поздравляю с победой, Кими. Знал, что ты возьмёшь поул — и гонку тоже. Ты был сильнее сегодня. Спасибо. Шарль сейчас со мной, я передам». Отправил. Отложил телефон на журнальный столик. И снова вернулся к Шарлю — обеими руками. Шарль почувствовал, что тот перестал печатать, и поднял голову. Глаза опухшие, веки красные, нос припухший. Он выглядел таким маленьким и хрупким сейчас — без комбинезона, без шлема, без той брони, которую надевал каждое воскресенье. — Это Кими? — спросил он осипшим голосом. — Да, — Макс снова запустил пальцы в его волосы. — Я поздравлял его с победой. — Он заслужил, — тихо сказал Шарль. — После той квалификации… он был идеален. Передай ему… передай, что я рад за него. Правда. — Я уже написал, — Макс поцеловал Шарля в макушку. Медленно. Долго. Губами вжимаясь в тёмные пряди, вдыхая запах шампуня и пота, и той странной сладости, которая остаётся после больших слёз. — Сказал, что ты со мной. Он поймёт. Шарль кивнул и снова уткнулся в него — всем телом, доверчиво, без остатка. Макс обнял его крепче, положил подбородок ему на макушку и продолжил гладить — теперь уже по спине, по плечам, по затылку. Круговыми движениями, размеренно, как успокаивают испуганного зверька. — Тише, — шепнул Макс. — Всё хорошо, гонка кончилась. Ты и я дома. Шарль не отвечал. Только выдохнул — долго, с хрипом, и расслабился так, что, казалось, стал вдвое тяжелее. Всё напряжение этого уик-энда уходило в Макса, растекалось по его рукам, по его груди, исчезало там, где больше не могло причинить боль. Макс гладил его голову снова и снова. От макушки до шеи. От шеи до макушки. Иногда задерживался на затылке, сжимал чуть сильнее — и снова расслаблял пальцы. — Ты молодец, — сказал он в тишину. — Ты сделал всё, что мог. Больше, чем мог. А они… они пусть идут к черту. Вся твоя Ferrari. Шарль всхлипнул — но это уже был не плач. Это был смех. Тихий, усталый, почти невесомый. — Ты единственный, кто меня так ругает, — прошептал он. — А ты единственный, кто это заслуживает, — ответил Макс и снова поцеловал его в макушку. — Спи. — Я не хочу спать, — соврал Шарль, уже закрывая глаза. — Я знаю. Макс улыбнулся в темноту. Оглянулся на окно — там, за портьерами, всё ещё горели огни трассы. Но здесь, на диване, был только один красный флаг: их собственный, вывешенный над этим вечером. Флаг перемирия. Флаг тишины. Флаг того, что даже после самого худшего дня можно упасть в чьи-то руки и уснуть. Он ещё долго гладил Шарля. Пока его дыхание не стало ровным. Пока рука, сжимавшая футболку Макса, не разжалась во сне. Пока телефон не погас окончательно. А потом Макс поцеловал его в висок — просто так, потому что мог. И закрыл глаза.

***

Первый луч солнца упал на порт, раскрасив яхты в золотистый. Шарль проснулся первым — от того, что голова затекла на плече у Макса. Тот спал, открыв рот, и выглядел смешно — не как чемпион мира, а как мальчишка, который слишком долго чинил машину в гараже. И который всю ночь не выпускал его из объятий. Шарль улыбнулся. Осторожно поцеловал его в уголок губ. Макс не проснулся. — Доброе утро, — прошептал Шарль. Он взял телефон. В новостях уже пестрели заголовки: «Леклер и Ферстаппен покинули пит-лейн вместе: новый трансфер или нечто большее?» «Ferrari обвиняет асфальт, Red Bull — коробку передач. Монако плачет» Шарль отложил телефон. Посмотрел на Макса. На его расслабленное лицо, на рыжие ресницы, на губы, которые что-то шептали во сне. — Знаешь, — сказал Шарль тихо, — я готов проигрывать всю жизнь. Если после каждой гонки ты будешь вот так сидеть со мной. Макс пошевелился. Не открывая глаз, нашарил руку Шарля и сжал её. — Договорились, — прошептал он. — Но я всё равно выиграю чемпионат. Шарль рассмеялся — громко, искренне, впервые за трое суток. — Обсудим это за завтраком. Я готовлю круассаны. — Ты умеешь готовить? — А ты умеешь проигрывать? Они оба засмеялись. И в этом смехе, в этом светлом утре над Монако, вся вчерашняя боль казалась далёкой, как прошлогодняя гонка. Они проиграли. Они сошли. Они били кулаками по рулям и плакали на камеры. Но в конце концов — вернулись друг к другу. Как всегда. Как после каждой гонки, плохой или хорошей. А это, наверное, и есть самый главный подиум.