Сладко

Телефон гудит противно. Саня отрывает голову от подушки, и мысленно посылает на все четыре стороны человека, решившего позвонить так поздно. Но раздражение тут же тает: на экране, ярко светящемся в темноте комнаты, высвечивается «Лёня». Саня невольно улыбается, щурясь от резкого света. С третьей попытки он наконец попадает по кнопке и отвечает на звонок. По ту сторону трубки пару секунд слышится шорох и копошение. Саня молчит, ждёт. — Разбудил? — Саша смеётся хрипло. Он слишком сильно его любит. Позвонил бы кто другой – послал бы в лучшем случае в пешее эротическое. В худшем – вообще не взял бы. Ему, в общем-то на чужие проблемы кристально пофиг, пока это не проблемы Алексея Деревяшкина, которые Саня в голове и самому себе приписывает, не задумываясь. — Ага. Чего случилось? — Можешь ко мне приехать? — Парадеев только сейчас замечает, как дрожит голос. Как старое стекло деревянного окна на сквозняке. Как маленькая божья коровка в жуткий ветер. — Съездим куда-нибудь. Пожалуйста. — Всё в порядке? — В висках пульсирует тупая боль. Не совсем ясно, от резкого пробуждения, или от какого-то гадкого предчувствия. Он не то чтобы эмпат и не то чтобы способен чувствовать чужие эмоции даже лицом к лицу. Но Деревяшкина чувствует даже сквозь километры через трубку. — Приедешь? — Лёня шмыгает носом и снова шуршит чем‑то на фоне. Саня, в сущности, знал ответ ещё в тот миг, когда решался поднять трубку. Знал, что не способен сказать ему "нет", когда впервые в жизни увидел этот его щенячий взгляд. Загнанный, грустный, но живой и настоящий. Он выделялся из серой массы противных одноклассников. — Куда уж денусь, — Саня поднимается с кровати и разминает затёкшие плечи. Шея противно хрустит, колени отзываются ноющей болью. Лёня наверняка отпустил бы шутку про старость — хотя сам он едва ли в лучшей форме. — Я люблю тебя, — вместо "спасибо" звучит в трубке. И в груди у Сани щемит от нежности, с которой это сказано, и от того, как снова дрожит голос Лёни. Тот обрывает звонок быстрее, чем Саня успевает задать очередной вопрос. Уже который, ни на один не получив ответа. Он собирается быстрее, чем мог бы себе представить. Натягивает спортивные штаны и наспех кидает в сумку всё, что попадается под руку — пусть даже и не самое нужное: таблетки, ключи от машины, зарядку, одни наушники, потом ещё одни. Даже старую мыльницу с полки хватает, которую Лёша когда‑то выплакал, потому что фотки с неё "ебать атмосферные" Выбегает из дома, дважды проверяет, закрыл ли дверь на оба оборота, и спускается по обшарпанной лестнице – кое‑где ступени уже почти прогнили и начинали разваливаться. Напоминали собственную жизнь. А Лёша – живой участок нетронутого камня, на котором, кажется, вся конструкция и держится. Машина заводится с лёгким рыком. Город вокруг мерцает огнями: мигают фонари, переливаются неоновые вывески, а над головой, вопреки городской подсветке, ярко сияют звёзды. Таблетка, проглоченная перед выходом, совсем не помогает. Голова по‑прежнему раскалывается. Может, это психосоматика. А может, всё дело в том, что Лёше сейчас плохо, а их чувства и переживания давно стали общими. Да и вообще у них всё стало общим. Саша мог бы поспорить на что угодно: когда приедет, увидит Лёшу в своей футболке. И сам он сейчас в чужой. В сумке у него лежит электронная сигарета, взятая на время у друга, на руке – чужой браслет. В шкафу – носки не его размера, на полке в прихожей – шарф, который он никогда не покупал, на заднем сиденье машины – кепка с каким-то дурацким принтом, в бардачке – дубликат чужих ключей, а в кармане – пачка сигарет, принадлежащая не ему. Но всё это уже давно не кажется чужим. Всё стало родным. Он наконец вырывается из водоворота мыслей, когда светофор вспыхивает ярко‑зелёным. Свет бьёт в глаза, заставляя поморщиться. Саша напоминает себе о скоростном ограничении. Крепче сжимает зубы и давит на педаль. Телефон вибрирует от входящего сообщения. Рука машинально тянется к карману. "ты скоро?" Саша невольно улыбается. Стоит ему увидеть хоть что-то, связанное с Лёшей, как сдержать улыбку становится почти невозможно. Это как наткнуться на видео с котёнком в ленте тик тока: не понимаешь почему, но начинаешь улыбаться. Просто так. От одного взгляда.

"Минут пять."

"фу, бля, ну не пиши ты с точками" "ты меня как будто ненавидишь" Парадеев смеётся. Он ненавидит разве что эту привычку и свою грамотность, которой, по правде говоря, и не особо отличался. Но точки в сообщениях были, есть и, к сожалению Лешиному, будут.

"Люблю я тебя"

Палец тянется к скобочке, которую Лёша тоже проклинает, но замирает на полпути. Если задуматься, в Сане Лёше не нравится многое. Даже бесит. Но он великодушно закрывает на это глаза, просто потому что любит его. Любит сильнее, чем когда-либо мог себе представить. Саша же в Деревяшкине обожает абсолютно всё. Даже то, что, казалось бы, невозможно полюбить: его лёгкую истеричность, ранимость и трусость. Каждую вредную привычку. Сгрызенные ногти и обкусанную кожу на пальцах. Прокушенную губу, которая начинает кровоточить от широкой, не сходящей с лица улыбки. То, как он вечно облизывает губы, когда они сохнут. То, что он никогда не завтракает, а потом до самого обеда ноет от голода. И даже то, что он не заправляет постель. Подъезжая к дому, он улыбался своим мыслям. Достав телефон, Саша быстро набрал: "К тебе подняться?", и с улыбкой проводил взглядом сменившийся на «онлайн» статус под аватаркой. Караулил, что ли? "не" "ща спущусь" Еще через минуту тяжело лязгнула подъездная дверь и с усилием распахнулась. На пороге появился Деревяшкин — чуть пошатываясь. Улыбка мгновенно сползла с лица Саши: он вдруг остро вспомнил, как сильно нервничал и почему вообще здесь оказался. Лёша опустился на переднее сиденье, дернул рычажок под креслом и откинул спинку, закинув ногу на ногу. — Что случилось, горе ты моё? — спросил Саша. Они не любили приторных прозвищ, предпочитая обходиться уменьшительно-ласкательными формами имен, которых с их именами можно было придумать миллиард. Но от этого короткого "горе" на душе почему-то становилось легче. — Да фигня, — отмахнулся Лёша. Он потянулся через сиденье и осторожно коснулся губами губ Саши, тут же отстранившись. — Не забивай голову. — Ты плакал, — Саша осторожно сжал его тонкое запястье. Он не до конца понимал, почему Деревяшкину так трудно открываться. Раз по двести повторял за один день, что готов поддержать, что ему не в тягость делить любые проблемы пополам. Это, кажется, называется отношениями. — Точно фигня? — Точно. Не парься, Саш. Это мои проблемы. — Наши, Лёш. Я же просил: если что-то случится, рассказывай. Мне не трудно просто выслушать, — Лёша поджал губы и отвел взгляд, пытаясь высвободить руку. Как-то чересчур неохотно, потому что Парадеев пальцы даже не сжимает, а всё же не получается. — Да я с матерью поссорился. Правда, ничего серьезного. — Из дома выгнала? — Саша удивленно хлопает глазками, пытаясь понять, почему именно сегодня Лёша решил позвонить после очередной, ставшей уже тошнотворно привычной, ссоры с матерью. Лёша только усмехается. — Да нет. Просто не хочу там находиться. — Он так и не высвободил руку из чужой цепкой хватки. Это прикосновение грело сердце и кожу горячей ладонью. Лёша чувствовал себя подростком, сбежавшим из дома в порыве обиды. Впрочем, так оно, наверное, и было. Маленьким ребенком, которого отругали и поставили в угол — тем самым, который в своей детской ярости обдирал обои, мечтая уехать отсюда первым же поездом "Электросталь — Москва". Сбежать не вышло. Родители сбежали вместе с ним. — Ничего серьезного? — Саня не вспомнит, когда Лёша последний раз из дома сваливал. Кажется, примерно никогда. Он даже когда бунтующим подростком в пубертате(в возрасте примерно четырнадцати лет) был, из дома не уходил. А сейчас вдруг ушёл. — Да накопилось просто. Я часа полтора проплакал, никогда такого не было. Просто истерика какая-то. Думал, что таблеток наглотаюсь в какой-то момент. Вот. Тебе позвонил. Реально страшно стало. — Деревяшкин пожимает плечами, наконец высвобождая руку, и достает из кармана электронку. Салон наполняется дымом с ароматом ледяной вишни. Сейчас он говорит об этом поразительно спокойно, будто и не было мысли оборвать жизнь прямо там, в темной комнате, на самом пике своего существования. И Саня не скажет, что такие вспышки похороненных глубоко внутри эмоций случались миллионы раз, в том числе и при нем. Не скажет, что почти два часа успокаивал рыдающего Лёшу, когда тот не смог с первого раза сдать ОГЭ. Никогда бы и подумать не мог, что его может так подкосить обычный экзамен. Не скажет, что его белоснежная футболка час впитывала соленые слезы, когда Лёша расстался с парнем, которого Саня, вообще-то, всей душой ненавидел, но, как хороший друг, держал все гадости при себе. Он не расскажет ему ничего из этого – лишь бы не тревожить и без того хрупкие нервы. Хотя Лешкиной психике, наверное, уже всё равно. Парадеев о нём знал, кажется, даже больше, чем он сам. Знал, что у него плохая память до уничтожающих морально моментов и, наверное, ни единой своей истерики в Сашкино плечо Деревяшкин и не вспомнит без подсказки. И слава богу. Знал, что чтобы растопить его, холодное на первый взгляд, сердце, нужно всего лишь быть с ним чуть мягче, чуть аккуратнее, чуть медленнее и бережнее. Чтобы не сломать хрупкую вазу, осколки которой потом годами придется собирать по всей квартире, выискивая мельчайшие частицы под комодом и наступая на затерявшиеся в ворсе ковра. Знал, что ему катастрофически не хватает веры в то, что его могут любить искренне и по-настоящему. И внушал эту веру. Старательно, словно через капельницу, вливал в его кровь собственную любовь, заставляя наконец почувствовать себя нужным. Лёшин телефон, валяющийся под лобовым стеклом, заиграл системной мелодией звонка. В отражении в стекле Саша прочитал размытую надпись "мать". Просто "мать". У самого на родительский контактах по сердечку стояло, а это сухое, почти грубое слово в телефонной книжке Лёши каждый раз цепляло взгляд. Вопросов он не задавал. Как бы близки они с Лёшей ни были, о его отношениях с матерью он знал чуть больше, чем первый встречный. Деревяшкин приподнялся, нажимая на кнопку выключения, чтобы заглушить противный звук. — Не ответишь? — Как-то стыдно становится, потому что он не уверен, что имеет право задавать этот вопрос. Не знает, что было. Не сегодня, а за все семнадцать лет. — Волнуется же. — Потом позвоню. Не волнуется она. — Деревяшкину Саша верит явно сильнее, чем чему-то там, что в голове надумал. Тяжело богачу понять бедного. Здоровому – больного. Саше – Лёшу. Но он старается как может и у него даже что-то получается. Саня вздыхает и тормозит. Лёшка вздрагивает и упирается руками в бардачок. Парадеев тихо смеется и извиняется. Он распахивает дверь, выходит из машины и обходит её, чтобы открыть дверь Лёше. — Джентльмен. — хихикает Деревяшкин, выбираясь наружу и разминая затекшие конечности. И всё же он до безумия любит Саню. И впервые ловит себя на странном, непривычном ощущении: кажется, его любят в ответ. Парадеев глушит машину и подходит к Лёше, опираясь на капот рядом с ним. Перед глазами открывается воистину волшебная картина. Иссиня-черное небо, усыпанное частыми веснушками горящих звёзд. Просто смотровая площадка. Просто небо и просто звёзды. Но сейчас ощущается это всё как-то странно. Совсем по-другому. До невозможности нежно и правильно. Лёша, не мигая, смотрит в небо. Откинувшись на капот, он вытягивает длинные ноги, и лунный свет мягко обрисовывает его профиль. Сане кажется, что Лёша не с этой планеты. Он слишком идеален, слишком не похож на остальных. Слишком раним. В его хрупкости сквозит такая уязвимость, что это рождает непреодолимое желание защитить его — даже если сам он изо всех сил старается казаться непробиваемым. И как бы Саня ни пытался это отрицать, Лёша стал ему бесконечно дорог. Впрочем, Парадеев и не отрицал: он давно смирился с этим чувством. Он часто размышлял, как всё так закрутилось. Как вышло, что теперь он забирает Лёшу из дома, лишь бы оградить его от всего, что может стать последней каплей. Как вышло, что год назад, деля одну сигарету на двоих в чужом подъезде, они вдруг поняли, что им жизненно необходимо поцеловаться. И как всё началось три года назад, когда из другого города приехал какой-то фантомный Деревяшкин, поселился в этом районе, перевелся в их школу и... просто оказался в нужном месте в нужное время. Парадеев уже не представлял жизни без него. Он влюбился – до стыда, до дрожи в коленях при виде его слез и до лихорадочного желания прижаться во сне, чтобы согреться. До постоянного, изматывающего стремления быть ближе, даже если между ними нет и миллиметра. — Звёзды красивые пиздец. — Лёня едва заметно улыбается уголками губ, так и не повернув головы к Саше. А Саша этим пользуется. Пялится. И не на небо, а на самую яркую звезду, что свалилась ему прямо в руки. Даже не так: она осторожно спустилась по лесенке из созвездий, оббив пятки острыми лучами собратьев, чтобы оказаться в безопасности — в прохладном коконе его объятий. Она обжигала каждым касанием, но её хотелось трогать. Она так старательно отталкивала его, но он всё равно оставался. Она теперь горела чуть тусклее, лишь бы позволить Саше быть рядом. И он, наверное, самый везучий человек на этой планете. Он даже желания не загадывал, а ему всё равно так повезло. Джин где-то в старом чайнике на плите гаденько хохотал, потому что все Сашины желания кругом вертел на детородном органе своём, а не озвученное вдруг решил исполнить. Лёша пытается сесть удобнее, скользит по гладкой поверхности и подтягивает ноги. О чем-то думает. Спотыкается о ворох собственных мыслей в голове. — Сань. — Он наконец смотрит ему в глаза. Оборачивается так резко, что Парадеев отводит взгляд, словно его застали за чем-то постыдным. — Я тебя люблю. Сильно. Эти слова бьют наотмашь, прошивая насквозь. Парадеев на мгновение забывает, как дышать. Лёша редко говорит такое в лицо: в переписке он может вставлять признания чуть ли не через слово, а в телефонном разговоре — лишь бросить их вместо прощания. В жизни Лёша привык доказывать чувства иначе — через прикосновения. Он постоянно ищет контакта, стремится быть как можно ближе, не отпускать далеко от себя. Слишком долго он держал дистанцию. Слишком долго осознавал то, что чувствует, и слишком долго не решался произнести эти три заветных слова. Да и сейчас это дается ему с трудом. Но теперь Лёша не выбирается поспешно из объятий через общепринятую для друзей секунду, а ждет, пока Саша отстранится сам. Он позволяет целовать себя, не сопротивляясь, — просто растворяется, плавясь под теплыми губами. Теперь он не боится остаться на ночь, засыпая в одной кровати, а не на диване в гостиной. Теперь в ванной Парадеева стоят две зубные щетки, его шампунь и паста с зеленым чаем — хотя сам всю жизнь пользовался только мятной. Сейчас Саня смотрит на своего Лёшку и не может отвести взгляд. Смотрит в темные глаза и видит в них то, чего Лёша никогда не скажет. Но сотню раз об этом подумает за одну жалкую секунду. — Чего завис? — Лёша улыбается, обнажая белоснежные зубы, и Сашу буквально прошибает. Кажется, будто он только что обнажил перед ним свою душу — не всегда понятную, написанную на неведомом языке, но всё же открытую. И Саня выучит все языки мира, лишь бы суметь прочесть этот неровный почерк. — Я тебя тоже люблю, Лёнь. Пиздец как сильно, — выдыхает Саша, поддаваясь чуть вперёд. Лёша теряется. Ему говорили это гораздо чаще, чем он позволял себе самому. Утром, когда они просыпались в одной постели. Днём, когда никто не видел. Вечером, когда они валялись на диване под скучный фильм. Ночью, когда Лёша цеплялся тонкими пальцами за крепкие плечи Парадеева, кусал губы и едва слышал окружающий мир, но это короткое "люблю" удавалось выхватить всегда. Но всё равно растекается от одной фразы. Отводит взгляд, отворачивается, пряча алеющие щеки. Как в первый раз. Он осторожно придвинулся ближе, привстал и встал напротив Саши. Руки уложил на бледные щеки. Саша прикрыл глаза и тяжело выдохнул. Не видел – чувствовал Лешино дыхание на своих губах. Сам подался вперёд, прижимаясь к чужим сухим и искусанным губам. Деревяшкин медленный. Всегда медленный. Прощупывает почву, пытается подход найти. Каждый новый поцелуй – как первый. Парадеев кладет руки на плечи, сжимая тонкую ткань футболки, пытается ускориться, углубить невинный поцелуй, провести по чужим зубам юрким языком. Сделать хоть что-то, чтобы успокоить это мучительное ожидание чего-то большего. Лёша улыбается в поцелуй, отстраняясь. Смотрит в глаза, пытаясь в них что-то невысказанное прочитать. — Чего? — На выдохе шепчет Парадеев, спуская руки на талию, чуть сжимая. Предвкушение почти душит. Ощущение недоделанного дела на губах печет перцем. — Не спеши... — И Саша слушается. Не способен противится этой Лешиной интонации, его тихому шепоту, его глазам. Они всегда дают сильно больше информации, чем речевой аппарат. Из них всегда намного больше узнаешь. Они красивые. Карие, темные, глубокие. Будто захлебнуться в них можно, если слишком долго смотреть. Как горячий шоколад. Обжигают противно, но если привыкнуть – это вечная зависимость. Неизлечимая. И ты будешь продолжать хлестать горячий напиток, потому что не в силах ждать, пока он остынет. — Глаза у тебя бесстыжие. — Шепчет Лёша в ухо и осторожно прижимается губами чуть ниже, к скуле. Ещё ниже, целует шею, слегка цепляя зубами. Парадеев уже не здесь, кажется. В душе что-то, отдаленно напоминающее царство Хельхейм. И он определенно попадет туда, потому что смерть от переизбытка чувств явно не проводник в Вальхаллу. Саня всё думает, как ему на это ответить. Это комплимент? Или просто мысли вслух? У Лёшки часто бывает, что ему просто хочется всё, что в голове есть, озвучить. С Парадеевым можно. Он в целом странный человек. Может вдруг осознать для себя, что он гениальный поэт и писать стихи. Может, исписав три тетради тяжёлым амфибрахием вдруг понять, что ему нужна гитара. Разучив тяжёлые песни, где каждый аккорд – противное барэ, осознать, что нужно взяться за голову, поступить в мед и лечить таких же, как он, больных душой, и бросить всё. И в мед в итоге поступать передумал, а к гитаре и тетрадкам со стихами так и не вернулся. Саша вздыхает, пытаясь прочитать в сбитом дыхании намерения. Решает, что слова сейчас совсем не к месту. Он обхватывает его лицо ладонями, притягивает к себе и осыпает поцелуями: нос, лоб, щеки, веки, прикрытые в явном наслаждении. А затем целует в губы – глубоко и страстно, именно так, как жаждал с самого начала. Так, как ему всегда мало, как хочется бесконечного "ещё". Деревяшкин расслабляется. В машине на сиденье вибрирует телефон пропущенным от матери. Уже пятым. Уже всё равно. Лёша упирается руками в грудь, пытаясь удержаться на ногах: накатила внезапная, свинцовая усталость. Рядом с любимым человеком всегда так — чувствуешь себя в полной безопасности. Клонит в сон. — Поехали ко мне? Ты сейчас прямо здесь уснешь, — Саня улыбается и отстраняется, с беспокойством глядя в слипающиеся глаза. — Ты вообще сколько спал? — Я сегодня вообще уснуть не смог. — Саша положил руку на плечо и осторожно потрепал. Лёша чуть приподнялся, сел рядом, прижавшись бедром к чужому, и уложил голову на плечо. — Давай ещё здесь побудем. — Как тебе угодно. Сане сейчас вообще не принципиально, так-то. Дома он или на смотровой площадке, под покрывалом звёздного неба. Его дом прямо здесь и прямо сейчас рядом с ним. Рядом с Лёшей сладко. Лёша сам по себе сладкий. Не приторный. В меру. Как гигиеничка с вишней. Рядом с Лёшей он дома всегда.