Милосердие и справедливость

Боги никогда не были милосердны к Каталине — в этом она убедилась с самого детства. Не сама, разумеется. Бабуля охотно пояснила маленькой Кате, почему той нельзя играть с чудесными светлячками в сгущающемся сумраке опушки. — Запомни, Ката, — говорила бабушка, гладя расстроенную внучку по растрёпанным волосам, — запомни, девочка моя: боги не любят чудес, сотворённых людьми. И научили людей ненавидеть тех, кто обладает особым даром. Ещё весьма крепкая пожилая женщина была местной травницей. Жила она на окраине села, почти у самого леса, и слыла лучшей в своём деле на все окрестные деревни. К ней заглядывали местные кумушки за целебными настоями, девушки помоложе — за женскими хитростями, чтобы выглядеть ещё свежее и пригоже. К бабке Норе захаживали мужики за мазью — спина совсем разнылась, видать, к дождю, а иногда прибегали с выпученными глазами, не своим голосом причитая: — Жена! Бабка Нора, Сания моя рожает! Тогда травница бросала котелок с недоваренным снадобьем, собирала всё необходимое для работы и, попутно уговаривая будущего отца не шуметь и успокоиться, отправлялась на помощь роженице. За свою недолгую жизнь Каталина насмотрелась подобных сцен немало, а со временем, когда немного подросла и набралась опыта у бабули, начала помогать той в работе. Бабушка Нора умерла, когда Ката перешагнула порог совершеннолетия и узнала о мире всё, что было необходимо для выживания таким, как она.

***

Мир был сотворён в любви и согласии двумя богами — братом и сестрой. Лой и Лая воздвигли горы, украсили небо звёздами, напоили землю озёрами. Но некому было, кроме них, наслаждаться зеленью лесов и радоваться просторам океанов. И тогда создал Лой зверей и рыб, а Лая — птиц и насекомых. Но животным не было дела до красоты луны и прелести солнца. Тогда брат с сестрой сотворили новых существ по своему образу и подобию: Лой создал мужчину, а Лая — женщину. Однако люди, как ни старались боги, не были подобны им. Они размножались, жили и умирали, убивали животных, осушали реки и истощали поля. Они не умели создавать нового и не понимали, как творить чудеса, подвластные богам. Тогда сжалилась милосердная Лая над своими любимыми созданиями и попросила брата: «Подари людям искру своей силы». Согласился Лой и научил людей управлять огнём, водой, воздухом и землёй. Но недолго люди радовались божественному дару. Бунтовали стихии в руках людей, не все могли совладать с такой силой: то вспыхнет в городе пожар, то громадные волны сотрут с лица земли прибрежные дома, то унесёт жизни сильный ураган, то погубит да покалечит людей землетрясение. Услышал Лой стон и плач людской, поглядел на дело рук своих и ужаснулся. Люди, что так любили и почитали его, теперь проклинали богов и их дар, принесший столько боли и горя. Осерчал Лой на сестру свою, что придумала возвысить людей. «Не дано простым смертным сравниться с богами! Не бывать им подобными нам!» — бушевал Лой. Обиделась Лая на брата за несправедливость. Много было тех, кто использовал новые возможности во благо. Не желал брат слушать сестру и покарал одарённых. Как бы ни были всемугощи боги, даже им не преодолеть собственной сути. Боги — созидательны по природе своей, не способны они убивать и разрушать созданное ими с любовью и заботой. Не поднялась рука Лоя уничтожить одарённых людей: постепенно, год за годом истощал он дарованную икру своей силы, заключённую в душах простых смертных. И всё же, как ни старался он, искра тлела в глубине самых алчных из его творений. Чувствовал Лой свою силу, но не мог отыскать тех, что хранили её. Коварная Лая, обозлившись на брата за упрёки и обвинения, находила уцелевших одарённых и прятала их от всевидящего взора Лоя, укрывая тех своим благословением. Прознал об этом Лой и осерчал ещё пуще. Вызвал он сестру на поединок и одолел ту в долгом бою. Как ни хитра была Лая, заковал брат богиню-отступницу в нерушимые путы, выкованные из молний, и заточил ту в небесной темнице, откуда не было ей пути на свободу. И наказал преданным ему людям: искать неверных и лишать тех обманом, с покровительства Лаи, утаённой от создателя своего искры дара. С тех пор раз в год лютует Лая, стремясь выбраться на волю из заточения. Но тщетны потуги её — только грохочет сильнее гром да пронзают небеса ветвистые молнии, а пленённая богиня лишь яростно проклинает родного брата, предавшего её и людей. Так гласило священное писание, чьё слово истинно верно. А люди со временем сами нашли способ исполнить божественную волю с точностью до запятой.

***

Бабули не стало спустя две луны после того, как Каталине исполнилось двадцать вёсен. Родителей своих она не знала, как, впрочем, и не знала она того, кем они были и что с ними случилось — бабка Нора уходила от ответа, стоило девочке поднять эту тему. А с её уходом Ката осталась одна против окружающего враждебного мира. Хвала Лою, что старая травница успела передать свою науку преемнице и обучить ту всем хитростям, с помощью которых умело скрывала свои силы, на беду доставшиеся и самой Кате. Жители окрестных селений по простоте своей никогда не задавались вопросом, почему снадобья бабки Норы обладают такими мощными целительными свойствами, почему за все годы ни единой матери не случилось погибнуть при родах или сразу после оных, а младенчики все рождались такими здоровенькими и крепенькими. Слыла Нора лучшей повитухой и отличной знахаркой — никак сам Лой наградил лёгкой рукой — и всего делов. А что бубнит та наговоры всякие зубодробительные себе под нос, как примется травки свои собирать да сушить, и пальцы у той светятся, когда варит настои и примочки, — так того не видел и не слышал никто. Никто, кроме Каталины. Бабуля научила всему: и как пользоваться даром, и как скрывать его наличие от простых смертных. Объяснила и то, что сделают добрые односельчане с непутёвой ведуньей, если та будет иметь неосторожность раскрыть свою тайну. У крестьян разговор, как и память, короткий, а у священников — и того короче. Вмиг забудут всё, чем помогала им травница, донесут святому отцу, а тот уж знает, как изгнать скверну из души неверной рабы божьей, а заодно и саму душу вместе с пресловутой скверной. Одним словом, мало приятного. Вот и размышляла Каталина о невесёлой своей участи, покачиваясь в такт движущейся телеге. Мало того, что осталась сиротой, так ещё и вынуждена скрываться и прятаться ото всех до конца дней своих, будто беглая преступница. Но разве же она виновата в том, что родилась такой? Да и что плохого в той силе, которой одарили её боги? И раз уж одарили, за что теперь наказывают её? Бабушка тоже задавалась такими вопросами, но ответов на них не находила, потому и прожила всю жизнь в приграничной деревеньке, хотя могла бы открыть лавочку в городе, а то и в самой столице, и жить там припеваючи. Однако тогда возникал довольно ощутимый риск быстро вызвать кучу подозрений как в свою, так и в сторону родной кровиночки, а жить-то хотелось. Жить? Существовать с осознанием, что в твоих силах спасать жизни других, дарить здоровье и молодость, и ничего не делать для этого — настоящее кощунство, как ни крути. Значит, если хочешь исполнять свой долг перед людьми, не жалуйся на несправедливость провидения, на чужие страхи перед инаковостью и безропотно неси свой крест. Раз и навсегда решив эту дилемму, Каталина больше не позволяла себе задумываться об устройстве и смысле бытия, но вот сегодня привычные установки дали сбой… Каждую пятую десницу бабуля ездила в город на ярмарку. Покупала недостающие травы и основы для новых снадобий, продавала аптекарям партии готового товара по многолетней договорённости, а красавицам — краски для лица, мази и примочки, делавшие кожу гладкой и блестящей. А незадолго до смерти травница придумала, как делать духи более лёгкими, но не менее стойкими. Когда Кате исполнилось семь лет и она усвоила, как прятать дар, бабушка начала брать её с собой и потихоньку посвящать внучку в тонкости ремесла. С тех пор Каталина не пропустила ни единой поездки в город. И вот настал день, когда она едет по давно изученному тракту совсем одна. Страшно не было. Зато было больно и тоскливо до полынной горечи на языке — рана от ухода единственного, самого близкого и родного человека не успела затянуться. Да, в последние годы Ката справлялась со всеми делами сама: она лечила пациентов, собирала и готовила травы, варила крема и настои на продажу, общалась с покупателями, закупала тару, продавала… Но за плечом всегда стояла бабушка, родная и любимая, которая могла поддержать, подсказать, направить… А что теперь? Как она будет жить без тёплой улыбки и ласкового совета бабули? Каталина перевела взгляд с бескрайнего поля, уносящегося за горизонт от края телеги, на тюки, сваленные возле своих ног, в одном из которых прятался пробный десяток флаконов последнего бабушкиного изобретения, который девушка везла на продажу. На глаза навернулись слёзы. Под конец бабка Нора была совсем плоха, хотя цепкий ум её не оставил. У старушки не хватало сил на то, чтобы стоять несколько часов у стола над котелком и скрупулёзно помешивать булькающее варево, добавляя в него точно отмерянные ингредиенты в чёткой последовательности. Поэтому первую партию духов делала Ката под чутким руководством бабули. Её больше нет, а придуманные ею снадобья всё ещё живут… Девушка хлюпнула носом, в котором стало подозрительно мокро. Рассердившись на себя, она яростно стёрла со щеки выкатившуюся-таки непослушную слезинку рукавом. Нашла время раскисать. Нечего сопли лить — жизнь продолжается! Наверняка бабушка бы ещё и выговор ей сделала — а ну как потеряет Ката контроль и сила вместе с чувствами вырвется наружу? Кому от этого лучше будет? Не для того бабка Нора похоронила мечты об обеспеченном будущем в Лоем забытой глухомани. Вздохнув, Каталина затолкала боль и невесёлые мысли в самый дальний и пыльный уголок сознания и огляделась. Город находился в двух днях езды от деревни Каты. Обычно жители окрестных селений присоединялись к обозу по мере приближения того к месту назначения. Не то чтобы путешествовать в одиночку было небезопасно — времена нынче стояли мирные, разбойников в приграничных лесах повылавливали ещё лет десять назад и с тех пор о них никто не слышал. Однако передвигаться между населёнными пунктами на приличные расстояния было куда удобнее, когда несколько телег идут друг за другом, а люди помогают, кто чем может: так и бабам нескучно, и детишки все вместе да под присмотром, и за скотиной уход проще, и стоянку организовать быстрее. Первый день пути близился к концу, солнце клонилось к закату. Мужики объявили привал, телеги остановились полукругом на опушке, отгораживая от дороги знакомую поляну, на которой привычно останавливались путники. Обозы в этом направлении ходили постоянно, все места для стоянок были изучены вдоль и поперёк, за ними тщательно следили. На тракте действовало негласное правило о взаимовыручке: намусорил — убери, видишь, что нужна помощь — не проходи мимо. Кто знает, а вдруг в следующий раз именно твоя телега угодит колесом в яму, да и отдыхать на загаженной обочине никому не придётся по вкусу. В общем, для Каталины маршрут был понятен, а в царящей вокруг суете не было ничего нового. Ничто не предвещало беды. Бабы, собравшись у костра, готовили ужин на всех: незамысловатая похлёбка да куски хлеба с мясом и сыром — самое то в дороге. Мужики занимались лошадьми, доставали из телег необходимое для обустройства удобного ночлега, а ребятня носилась вокруг, весело попискивая, поглощённая собственной игрой. Ката беззаботно болтала с приятельницей о намеченных планах, стараясь отвлечься от угрюмых дум житейскими заботами. Зачастую на ярмарку ездили одни и те же люди, оттого ничего удивительного не было в знакомом лице, встреченном по пути на ярмарку. Марыся жила в соседнем селе и иногда ездила с матерью в город прикупить тканей, новых лент или ещё какую безделушку. Чистя и нарезая картошку, Каталина слушала, как симпатичная девушка с толстой русой косой до пояса щебечет о сыне деревенского старосты, который в последнее время начал ухлёстывать за красавицей и явно вот-вот придёт к матушке свататься. По такому случаю Марыся, как любая уважающая себя девица, решила принарядиться, а дома, как назло, ни единого приличного отреза — совершенно не из чего сшить сарафан! А ещё без пяти минут жених преподнёс Марысе чудесную атласную ленту, да-да, вот эту самую, что вплетена в косу. До чего хороша лента! Под такую непременно нужен новый платок. Картошка подходила к концу, чего нельзя было сказать о болтовне Марыси. Не замечая того, что Ката слушает её вполуха, кивает и поддакивает невпопад, девушка самозабвенно вещала о том, как бегал за ней статный Митяй — самый завидный жених в их деревне, да какие подарки тот дарил и какие слова шептал Марысе на ушко под сенью плакучей ивы, когда уговорил ту убежать из дома под вечер и посидеть вдвоём у ручья. Ох и влетело ей потом от мамки за такое самоуправство! Ну, ничего, зато Митяй… Что уж там должен был сделать или сказать сын кузнеца по марыськиным прикидкам, Каталина так и не узнала. Разглагольствования подружки прервал истошный женский крик и поднявшийся за тем переполох. Один парнишка, лет шести, как оказалось, не захотел присоединиться к общей суматохе. Игры в салочки интересовали его куда меньше лошадей. Животных мальчик любил, но, как любой мальчишка, не любил слушать родительских наказов. Пропустив мимо ушей предупреждение матери не соваться к скотине, паренёк, как только строгая родительница отвлеклась на готовку и сопутствующие разговоры, тут же направился к лошадям, мирно стригущим ушами в стороне. Визит закончился весьма скоро и не слишком благополучно. Одна сноровистая кобыла взбрыкнула именно в тот момент, когда восторженный мальчишка обходил ту спереди, любуясь поразительно красивой лошадкой. Её везли на продажу как раз по причине вздорного характера последней — кому в хозяйстве нужна кляча, которая вместо того, чтобы смирно тянуть за собой телегу или плуг, начнёт лягаться, истошно ржать и опасно скалить зубы? Кобыла внезапно вскинулась на дыбы, загребая воздух изящными ногами, и угодила копытом прямо в грудь несчастному ребёнку. Чем уж мальчик не угодил упрямой скотине — только Лою известно, но парнишка, издав лишь сдавленный всхлип, отлетел на десяток шагов в кусты да так там и затих. Бабы повскакивали на ноги, побросав еду и утварь где попало, истошно причитая, а пара мужиков покрепче кинулась утихомиривать разошедшуюся клячу, костеря ту на чём свет стоит. Отец мальчика бросился к сыну, ломая колючие ветви, а мать, судя по звуку и усилившемуся женскому гомону, рухнула на землю, лишившись чувств. Каталина зря времени не теряла: сунула разинувшей рот Марысе недочищенную картофелину с ножом, подхватила свою торбу, с которой не расставалась никогда на случай, если, не приведи Лой, что стрясётся, наполненную всем необходимым для оказания первой помощи пострадавшим. Бабуля учила: — Боги не просто так даровали однажды нашим предкам частичку своей силы, а чтобы мы помогали тем, кто слабее нас. Никогда не забывай об этом, девочка моя. Ката не забывала, всегда готовая выручить попавших в беду. В походе, пусть и недолгом и вполне спокойном, могло произойти что угодно. Оно и произошло, да ещё и с ребёнком… Каталина побежала вслед за крупным мужчиной к кустам, где лежал мальчик, и увидев, что тот пытается поднять сына на руки крикнула, стараясь перекрыть окружающую какофонию: — Стойте! Не трогайте его! Мужчина отдёрнул руки, словно ошпаренный, и оглянулся на опустившуюся рядом на колени девушку. Сердце Каты оборвалось при виде отчаяния, отразившегося на лице крестьянина. — Он еле дышит… Хрипит… — простонал он, закрывая лицо руками. — Вижу, — сосредоточено отозвалась Ката, осматривая мальчишку. — Не переживайте, я знахарка, повидала всякое. Я ему помогу. Сама она не ощущала и толики той уверенности, что прозвучала в её голосе. В глазах отца блеснула надежда. — Идите к жене, ей ваша помощь нужнее, — успокаивающе произнесла она, задирая рубаху и оголяя грудь ребёнка. Посредине бордово-сизым пятном расплывался кровоподтёк. Мужик судорожно втянул носом воздух, зажмурился на секунду, молча кивнул и ушёл приводить в чувства жену. Каталина тем временем воровато оглянулась. Кажется, на неё никто не смотрел, все были заняты собственными проблемами. Вслед за буйной кобылой взволновались и остальные лошади, женщины — одни впали в истерику, другие успокаивали первых, третьи хлопотали над детьми, заревевшими от испуга, четвёртые подбирали разбросанные вещи. Кусты и сгущающиеся сумерки неплохо прикрывали происходящее, отчётливо была видна только спина девушки. Махнув рукой на предосторожности, она приложила ладони к рвано вздымающейся груди мальчика, пропуская разбуженную силу через тускло засветившиеся пальцы. Прислушиваясь к ощущениям, Ката ахнула. Воздух не просто так со свистом проходил сквозь полуоткрытые запёкшиеся губы — одно лёгкое медленно и неумолимо схлопывалось, повреждённое мощным ударом лошадиного копыта. Она была права, отсылая не находившего себе места от беспокойства за сына отца куда подальше: если бы не её дар, парнишка не выжил бы. Только проклятая сила подарила Каталине возможность заново наполнить лёгкие мальчика живительным воздухом и напомнить организму, как дышать самостоятельно. Когда свечение угасло, а ребёнок задышал ровнее без поддержки вливаемой в него энергии, она смогла убрать руки. Достала из сумки пузырёк с мазью от ушибов и ссадин собственного приготовления и, щедро зачерпнув остро пахнувшую травами субстанцию, начала втирать в посиневшую кожу с бурыми прожилками. — Вот этой мазью натирать дважды в день в течение десницы, и синяк сойдёт, — сказала Ката, протягивая склянку пришедшей в себя матери. — Можете его забирать, он скоро очнётся, и с вашим сынишкой всё будет хорошо. — Спасибо! Спасибо вам! — по щекам женщины побежали слёзы. — Я… Я так испугалась! Храни вас Лой! — Ничего непоправимого не произошло, — спасительная ложь слетала с языка легко и непринуждённо, — просто сильный ушиб. Но в следующий раз, — улыбнулась она, — лучше следите за сорванцом.

***

Алтарь холодил обнажённую спину, что приносило даже некое облегчение истерзанному телу. Грудь в районе солнечного сплетения ныла, кожу жгло от проведённой только что экзекуции. Фигура в тёмном балахоне отошла в угол комнаты, унося раскалённый металл, другая фигура над её головой, облачённая в светлое — видимо, для разнообразия, речитативом бубнила молитву, не прерываясь ни на мгновение. Из глаз Каталины градом катились слёзы, а горло саднило от криков. Голова кружилась от удушающего запаха воскуряемых трав, чада свечей и кровопотери. Ритуал изгнания скверны длился по её ощущениям уже целую вечность. Поскорее бы закончились её мучения… Наверное, когда трое мужчин в рясах вломились в крохотную комнатку на постоялом дворе, где Каталина как всегда остановилась на время проведения ярмарки, она уже знала, что этим всё и закончится. Не предполагала, конечно, что её, полностью раздетую — Лой повелел неверным созданиям своим представать перед ним в том первозданном виде, в котором были сотворены они, распялят на алтарном камне, как букашку, и пустят кровь, вместе с которой утекала и жизненная, и дарованная свыше сила. Знала, что сопротивляться бесполезно, когда два амбала в чёрных ризах заломили ей руки за спину и заковали в кандалы из не виданного никогда ею прежде серебристого металла, но всё равно попыталась дать отпор, как учила бабушка. Тело тут же прошило болезненной молнией от макушки до пят, ноги подкосились, так что Ката обмякла в жёстком захвате. А у священника напротив даже волос с головы не упал. Тот стоял, глядя на Кату, как на вошь, и распинался, в чём состояло её преступление против человечества, веры и самого Лоя собственной персоной. Она, презренная еретичка, посмела скрыть от церкви свой дар, не явилась к святым отцам с покаянием, посмела использовать ворованную силу, покусившись на жизни ничего не подозревающих людей. — Я просто хотела помогать людям, — процедила Каталина сквозь стиснутые зубы. Ярость и боль застила глаза. Что плохого она совершила? Откуда святоши прознали о её даре? — Ты чуть не сгубила ребёнка! А сколько ещё жизней ты была намерена подвергнуть опасности? И сколько народу уже сгинуло от твоих рук?! — немолодой мужчина повысил голос, перейдя почти на крик, но быстро взял себя в руки: — Хвала Лою, раба божья Марыся пришла ко мне и поведала о твоих коварных деяниях. Она слышала, как ты нашёптывала наговоры лошадям, отчего те взбесились и ранили мальчика. Видела, как ты колдовала над ним и чуть не лишила невинное дитя жизни. И догадалась, что ты везёшь в город свои зелья под видом целебных снадобий. Храни Лой таких бдительных и прозорливых детей своих! Ката дёрнулась, будто от пощёчины. Это было несправедливо, нелепо. Она хотела возразить, оправдаться. Сказать, что там были люди, которые подтвердят, слова легкомысленной Марыси, озабоченной лишь новыми нарядами да украшениями, — ложь чистой воды, ошибка. Можно спросить кого угодно, хотя бы и родителей того мальчика! Она открыла было рот, но не издала ни звука — горло сдавило спазмом. Один из конвоиров, пока главный в их троице произносил обличительную речь, осматривал содержимое её мешков. Ярмарка открывалась на следующий день, Каталина не успела продать ничего из привезённого с собой, сгрузив поклажу у стены в ожидании своего часа. Сунув руку в последний оставшийся мешок, крупный мужчина с пустым взглядом — один в один как тот, что держал девушку, — выхватил неосторожными пальцами флакон духов. От резкого движения бутылёк выскользнул у него из руки и упал, разлетевшись живописными осколками по полу. А вместе с ним разбилось что-то и внутри самой Каты… — А вот и доказательства! — воскликнул священник, обвинявший её. — Что за дурман ты притащила в город? Впрочем, это уже неважно. Уводите её! И прикройте лица — не хватало ещё надышаться этой отравой. Всё последующее прошло для неё как в тумане. Кату выволокли на улицу, усадили в повозку и доставили сюда. Вынесенный ей без суда и следствия приговор обжалованию не подлежал, да и не было у Каталины ни сил, ни желания продолжать тщетные попытки объясниться. Стоило ей только поднять голову, как рот заткнули кляпом. Кажется, с неё содрали одежду и разложили на алтаре посреди тёмного зала с высоким потолком. Руки, ноги и даже шею захлестнули цепи из того же серебристого металла. Позже Ката поняла: он вытягивал из неё силу. Чтобы процесс шёл быстрее, на запястьях сделали глубокие надрезы. Всё тот же священник в белом облачении затянул молитву, а двое в чёрном поджигали свечи и окуривали её благовониями. Она ничего не чувствовала, с каждой минутой внутри разрасталась пустота. Отстранённо девушка вслушивалась в монотонные слова, проваливаясь куда-то вглубь себя, столь же безучастно наблюдала, как к ней подходит один из палачей. В его руках блеснуло нечто серебристое, и грудь нестерпимо обожгло, заставляя Каталину вынырнуть из забытия, в которое она погружалась, вырывая задушенный вопль из самого нутра. Теперь-то стало понятно, для чего был нужен кляп. Её заклеймили как еретичку, отступницу, осквернительницу божественной силы, владеть которой Ката была недостойна. Голос святого отца всё усиливался, вознося молитву Лою под самый свод и выше, к небесам, прося Создателя забрать проклятый дар у неверного дитя своего и вернуть наконец осквернённую божественную искру в очищающее, истинное лоно. Огонёк расставленных вокруг чёрных и белых свечей задрожал от сгустившегося в воздухе предвкушения. К распятой на алтаре Кате вновь приблизился палач в тёмной рясе и занёс над беспомощной девушкой кинжал. Она обессилено смежила веки, отказываясь бороться. Хвала ненасытному Лою, что бабуля этого не видит. Боги никогда не были милосердны к Каталине, она всегда это знала. На небесах, как и на земле, никогда не было, нет и не будет справедливости. Последним, что увидела Ката в своей недолгой жизни, был кроваво красный отблеск на лезвии, пронзившем её сердце, в котором не осталось ни капли той силы, что спасла недавно одного маленького любителя лошадок.