Благодать

(Конец декабря. Рождество — близко.) Наступило время, которое Олег мысленно назвал «клиросной войной». Он не объявлял ее. Влад не принимал вызов. Но каждый раз, когда Олег выходил из алтаря, он искал взглядом Влада. И каждый раз, когда Влад чувствовал на себе этот взгляд — Олег был уверен, что чувствует, — певчий чуть заметно менял позу. Отворачивался. Сдвигал ноты. Поправлял волосы. Все — не глядя в сторону священника. Словно Олег был солнцем, на которое нельзя смотреть, но которое жжет спину. Две недели до Рождества выдались особенно тяжелыми. Снег валил непрерывно, и прихожане почти не ходили — только самые стойкие старухи, укутанные в платки по самые глаза. Службы служили в полупустом храме, и голос Влада звучал особенно отчетливо, отражаясь от голых стен. Олег стоял у престола и слушал. И ненавидел себя за то, что слушает. Он всегда думал, что его главный грех — гнев. Теперь он понял: его главный грех сейчас — это тяга к чужому голосу. В этом голосе не было любви, не было веры, не было покаяния. Была одна чистая, совершенная форма. Влад Череватый не вкладывал душу в пение. Он вкладывал в него отсутствие души. И это было страшно. И красиво. Однажды после утрени Олег застал Влада в трапезной — тот пил чай из граненого стакана, глядя в одну точку. Никого больше не было. Семен ушел дрова колоть. Старухи разбрелись по домам. Олег сел напротив. Не спросил разрешения. Просто сел. Влад поднял глаза. Серые, холодные, усталые. — Можно? — Вы уже сели, — ответил Влад. — Зачем спрашивать? — Учусь вежливости, — Олег криво усмехнулся. — В отличие от некоторых. Влад не отреагировал. Отпил чай. Поставил стакан на стол. — Чего вы хотите, отец Олег? — спросил он устало. — Я пою как вы велели. По чину. Без выкрутасов. Молчу на проповедях. Что вам еще? Олега подмывало сказать: Улыбнись. Посмотри на меня как на человека. Покажи, что ты живой. Вместо этого он сказал: — Почему ты не ходишь на исповедь? Взгляд Влада стал еще холоднее. — А зачем? — Затем, что все православные христиане исповедуются. И ты тоже. — Я не все православные христиане, — тихо сказал Влад. — Я тот, кто поет. Этого достаточно. — Не достаточно, — Олег подался вперед, опираясь локтями о стол. — Я не могу тебя причащать, если ты не исповедуешься. А без причастия ты — как сосуд без дна. В тебя лезет всякая нечисть. Влад чуть прищурился. Впервые в его глазах промелькнуло что-то, похожее на интерес. — Вы думаете, я не знаю, что во мне «нечисть»? — спросил он. Голос понизился до шепота. — Я каждую ночь с ней разговариваю. Она меня учит петь. Она меня учит молчать. Она... — он запнулся, отвел взгляд, — ...она говорит, что вы придете. И что вы — хуже, чем она. Потому что она хотя бы честная. Олег не двинулся с места. Не моргнул. — Кто говорит? — спросил он жестко. — Назови имя. Влад покачал головой. Один раз. Медленно. — У них нет имен, которые вы поймете. Они древнее, чем ваш Христос. И моложе, чем ваша злость. Они говорят, что вы хотите меня. Не спасти. А просто — захотеть. И что это — ваш настоящий грех. Олег встал. Стол между ними казался крепостной стеной. — Ты болен, — сказал он. — Тебе нужен врач. И я — этот врач. Но если ты не будешь сотрудничать, я не смогу тебе помочь. — А я не просил помощи, — ответил Влад тем же тихим, ровным голосом. — Я просил только одного: чтобы меня оставили в покое. Я прихожу в храм, пою и ухожу. Я никому не мешаю. Я даже на вас не смотрю, чтобы не раздражать. — Смотришь, — вырвалось у Олега. — Я видел. Влад замер. На секунду — неуловимое движение — зрачки его расширились. Потом он моргнул, и всё вернулось на место: лед, спокойствие, закрытость. — Если я и смотрю, — сказал он, — то только потому, что вы слишком громкий. Вы заполняете собой весь храм. Вас невозможно не замечать. Это не интерес. Это физика. Он поднялся, забрал свой стакан, убрал его в шкаф. Не глядя на Олега. — Спокойной ночи, отец Олег. Завтра всенощная. Я приду. И ушел. Тихо. Мягко. Как тень. Олег остался в трапезной один, слушал, как завывает за окном декабрьский ветер, и чувствовал, как внутри поднимается что-то темное, требовательное, голодное. Не прикасаться, — сказал он себе. — Ни в коем случае. Ни словом, ни рукой. Если я до него дотронусь — всё рухнет. Он не знал тогда, что Влад думал то же самое о себе. И что оба они ошибались: дело было не в касаниях. Дело было в том, что они уже не могли друг без друга дышать — и ненавидели себя за это. До Рождества оставалось десять дней.