Благодать

(22–28 января. Последняя неделя января.) Избегание длилось семь дней. Семь дней Олег служил, исповедовал, причащал, хоронил одну старуху и крестил одного младенца — и всё это время он чувствовал себя пустым. Механическим. Будто он не священник, а кукла, которая двигается по ниточкам. Влад не появлялся. Ни в храме. Ни на улице. Ни у колодца. Семен докладывал, что Влад жив — он видел его утром, тот выходил вынести ведро, но сразу же захлопнул дверь, заметив, что кто-то идет. — Он прячется, — сказал Семен. — Буквально прячется. Как зверь в норе. — От меня? — спросил Олег. — Не только. От всех. Но от вас — особенно. Олег кивнул. Не ответил. Заперся в келье и до ночи читал Псалтирь — не для того, чтобы молиться, а чтобы заглушить голос внутри, который твердил: иди к нему. Сломай дверь. Возьми за плечи. Заставь посмотреть на тебя. Он не пошел. Он держался. Но держаться становилось всё тяжелее. Голоса Влада На четвертый день избегания Олег проснулся в три часа ночи от того, что ему показалось — кто-то поет. Тихо. Очень тихо. Не в храме — снаружи, у стены кельи. Олег вскочил, накинул рясу, выбежал на крыльцо. Мороз обжег лицо. Луна светила ярко, и на снегу лежали синие тени. Никого не было. Но на снегу — следы. Босые ступни. Уходящие от стены кельи в сторону леса. Олег пошел по следам. Они вели к лесу, потом сворачивали, петляли, терялись на дороге. Будто человек ходил кругами, не зная, куда идти. В конце следы обрывались. Будто кто-то взлетел. Олег вернулся в келью, но больше не спал. Сидел у окна, сжимая крест, и ждал рассвета. Утром он пошел к избе Влада. Дверь была заперта. Окна — заколочены. Ни звука. Олег постучал. Никто не ответил. Он обошел дом, заглянул в щель между ставнями — и увидел Влада. Тот сидел на полу посреди комнаты, скрестив ноги. Глаза открыты, но не видят. Губы шевелятся — он разговаривает сам с собой. Или не с собой. Рядом с ним на полу — осколки иконы. Той самой, Богородицы «Троеручица». Разбитой вдребезги. Олег отшатнулся от окна. — Влад! — крикнул он, ударив кулаком в стену. — Открой! Внутри — ни звука. Только шевелящиеся губы. Олег вернулся в храм, схватил требник, святую воду, крест и позвал Семена. — Поможешь выломать дверь? Семен побледнел. — Батюшка, нельзя. Он же сказал — не приходить. — Ему плохо, — отрезал Олег. — Он разбил икону. Он разговаривает с бесами вслух. Если мы не войдем сегодня, завтра он может умереть. Семен перекрестился, но кивнул. Вдвоем они пошли к избе. Вторжение Дверь поддалась не сразу. Пришлось выбивать засов плечом — Олег делал это сам, не дожидаясь Семена. Дерево треснуло, петли заскрипели, и дверь распахнулась. Внутри было темно и холодно. Печь не топилась несколько дней. В углу — горшок с замерзшей водой. На столе — краюха хлеба, нетронутая. Влад сидел на полу, там же, где Олег видел его в щель. Он не поднял головы, когда они вошли. Только губы его замерли на полуслове. — Уйди, — сказал он не Олегу — тем, кого не видно. — Уйди. Я сказал — уйди. — Влад, — позвал Олег, подходя медленно, стараясь не делать резких движений. — Это я. Шепс. Я пришел помочь. Влад поднял голову. Глаза его были безумными — не в смысле «одержимый», а в смысле «человек, который слишком долго смотрел в бездну». Зрачки расширены, но пульс — спокойный. Слишком спокойный. — Вы не должны были приходить, — сказал он. Голос — чужой. Не его. Тот самый, многоголосый. — Он просил не приходить. Мы просили. — Изыди, — сказал Олег, поднимая крест. Влад отшатнулся — но не от креста. От Олега. — Не надо, — прошептал он — теперь своим голосом, человеческим, слабым. — Не надо, отец Олег. Я сам. Я справлюсь. Я просто... отвыкаю от них. Они злятся, что я перестал их слушаться. Они хотят меня наказать. Но я справлюсь. — Ты разбил икону, — сказал Олег, опуская крест. — Ты не ешь, не пьешь, не топишь печь. Ты хочешь умереть? — Нет, — ответил Влад. — Я хочу, чтобы вы ушли. Это единственное, что меня спасет. Если вы останетесь — я захочу, чтобы вы меня коснулись. Опять. А если вы коснетесь — я пропал. Не от бесов. От себя. Олег стоял в трех метрах, сжимая крест в одной руке и святую воду — в другой. Семен замер в дверях, крестился и бормотал молитвы. — Я не уйду, — сказал Олег. — Ты умрешь здесь. От холода. От голода. От них. Я не уйду, Влад. — Тогда я уйду сам, — сказал Влад и встал. Ноги его дрожали, но он держался. — Я уйду из этой деревни. Уйду из этого прихода. Уйду от вас. Туда, где никого нет. Потому что вы — хуже, чем бесы. Вы заставляете меня хотеть жить. А жить — больно. Он сделал шаг к выходу. Олег преградил дорогу. Они стояли друг напротив друга. Впервые так близко — меньше метра. Олег видел каждую трещинку на губах Влада, каждую синюю вену на его висках, каждую дрожь ресниц. — Не смей, — сказал Олег тихо. — Не смей уходить. Я запрещаю. Как священник. Как... — Он запнулся. — ...как человек, которому ты небезразличен. Влад посмотрел ему в глаза. Долго. Тяжело. И вдруг — улыбнулся. Не той ледяной, отстраненной улыбкой. А другой — горькой, сломанной, человеческой. — А если я не послушаюсь? — спросил он. — Что вы сделаете? Прикоснетесь ко мне? Силой? Олег молчал. — Не сможете, — сказал Влад. — Потому что вы обещали. И потому что я — одержимый. А вы — священник. И любое ваше прикосновение ко мне будет не благословением, а грехом. Вы знаете. Я знаю. Мы оба знаем. Он обошел Олега по широкой дуге, вышел из избы и пошел в сторону леса — босиком по снегу, в одной рубахе. Семен охнул и хотел броситься за ним. — Не надо, — сказал Олег. — Он вернется. — Откуда вы знаете, батюшка? — Потому что ему некуда больше идти, — ответил Олег. — Кроме меня. Он стоял на пороге избы, смотрел на удаляющуюся фигуру и чувствовал, как внутри разрывается что-то важное. Не сердце. Не вера. А то, что держало его в сане. Если я потеряю его, — подумал Олег, — я потеряю всё. В этот момент Влад, уже у кромки леса, обернулся. Посмотрел на Олега — на расстоянии ста метров, сквозь морозную дымку. Их взгляды встретились. И Влад покачал головой. Один раз. Медленно. Не «нет». Не «прощай». А: не надо за мной идти. Я сам. Я обещаю. Олег остался на месте. Смотрел, пока фигура не растворилась в белом безмолвии. — Он вернется, — повторил он Семену. — Должен вернуться. Но внутри, в самой темной глубине, шептал другой голос: А если нет?