Незарегистрированный пациент

Знаешь, Мэри,

в моей голове

звери.

Они бы тебя

съели,

если бы я разрешил.

Гарри цепляется взглядом за порванную в районе рукава кофту. Серая, помотанная, явно никогда не видавшая стирки. Одна единственная вещичка в гардеробе человека, который привык одеваться с иголочки, строя глазки одноклассникам в стиле «Я здесь самый белый и пушистый». Том Риддл, как истинный староста класса и пример для подражания, взирал на Гарри с лицом лидера, стремившегося достать до самых сладких плодов на верхушке яблони. Чтобы потом похвастаться стекающим по подбородку соком, разумеется. Сейчас Том стоял в конце переулка в этой потрепанной бесформенной тряпке, оставаясь все таким же любезным: мальчик с алыми губами и искрой в глазах. Но без внимания Поттера не остался окровавленный карманный ножичек. И удушенная плешивая кошка у его ног. Черт дернул Гарри сюда пойти, а до штанов не добрался. — Какого… — с нервной улыбкой он собирается подойти, искренне надеясь, что ему просто показалось, и это не кошка, а старый шерстяной воротник, который Том откопал где-нибудь на помойке, хоть будет над чем поржать: староста класса шляется в дебрях и лазает по мусоркам. Даже кофту специально для таких дней прикупил. Но Том как ошпаренный срывается с места. Гарри только и успевает откинуть рюкзак в сторону, чтобы сигануть за ним, но фиг там: проворная змея уже прыгает за угол, за которым оказывается лабиринт заброшенных зданий из четырех заворотов. А кошка и правда уже дохлая. С еле видной раной на животе. Гарри возвратился к ней, подобрав сумку, и с легкой наседающей тошнотой коснулся тела носком ботинка. Не знает, зачем, итак ведь видно, что уже не дышит. Оглянувшись по сторонам, Гарри замечает неподалеку грязную красную ткань. Замотав в нее четвероногую, он прячет ее под обломками, сформировав крышу из досок. Прости, киса. Лопаты в кармане нет. Гарри оборачивается туда, где остыл след одноклассника. Запятнанная кофта, лезвие и дивные познания ориентирования в местности. Недурно предположить, что занимается этим местная милашка не впервые. Он эту суку за волосы по школе оттаскает, пока та не расскажет, сколько еще пострадало ушастых. И пока не отплатит за каждого. //

Но я их гоню из прерий,

на ключ запираю двери.

Пассивная агрессия прячется в его глазах за линзами очков — Гарри просто знает, как именно прожигает взглядом паршивку в белом облачении. Том готовится к сегодняшнему мероприятию, все-таки главный ведущий. Улыбчивый, что аж скребет в костях. Но сейчас Гарри его не сможет достать. Репетиция проходила к кругу учителей и других одноклассников, да и Гарри в актовый зал зашел впервые в жизни, уже успел привлечь к себе достаточно взглядов. А если еще и вытянет старосту «на разговор», то одних их явно не оставят. Поэтому Гарри намеренно сел в середине зала, где лежал весь реквизит. Если Том хотел брать вещи, он был просто обязан пройти мимо. Или остановиться в паре шагов, дабы дотянуться. Гарри с удовольствием рассматривает вариант вытянуть Риддла из толпы школьников вечером, как только закончится концерт, и отвести в то же место, где они вчера «расстались». Тыкнуть бы его носом в подсохшую лужицу крови на треснувшем асфальте… жаль только, что, скорее всего, Том не носит нож с собой. Наверняка оставляет в кофте, чтобы не нахватать лишних проблем. Впрочем, что именно с ним можно сделать и без холодного оружия, Гарри фантазировал еще ночью. У него сильные руки и хорошая насмотренность, чтобы без проблем оставить такие гематомы, которые будут сходить месяцами. И он видит, как Риддл его остерегается. Ой, как видит. Они и без того никогда толком не общались, все Тома слушались в классе беспрекословно, Гарри тоже. Ему не интересно нарушать правила, когда за ними может не последовать сурового наказания. Всю ответственность за провинность перекладывали на старосту, а Том бы вряд ли смог сделать что-то, что заставило бы Гарри повторить свою шалость. Но, сейчас, зная кое-какие подробности о скелетах в шкафу фарфоровой куклы, он даже немного жалеет, что не пробовал пакостить. Может, Том мог оказаться куда большей угрозой, чем он думал? Или все-таки умеет издеваться только над животными? … а надень Гарри ободок с кошачьими ушками, Риддл подставил бы к его горлу ножик? Свой? Из буфета? Канцелярский, раз на то пошло? Риддл жует нижнюю губу, а все равно улыбается. Девчонки вокруг него завороженно хлопают пушистыми накладными ресницами, а потом шушукаются друг с дружкой за кулисами. Гарри все слышит. И радуется, что Том косит не в сторону штор, а судорожно прикипает взглядом к сценарию, чтобы не оставаться совсем одиночкой в обществе Гарри. Ему страшно. У него дрожат пальцы. А еще — пускай всего один раз, но дрогнул голос, когда Гарри откашлялся. Забавный, смешной. Интересно, насколько он бывает громким, когда его приложишь к плитке, промяв коленом меж лопаток? //

Сидят на цепях звери,

на ржавых цепях души.

После концерта дрянь выловить не удалось. Наверное, просек намеренья Гарри, — хотя он особо и не скрывался — и свалил, не попрощавшись с друзьями. Сваливать у него получается хорошо, как доводилось убедиться. Впрочем, неважно. Ведь его всегда можно найти в классе на следующий день. Первый ряд, вторая парта. Как только Гарри заходит в класс, то прикипает взглядом к знакомой макушке, и беспрерывно смотрит на ровный нос и чуть задранный его кончик все занятия. И улыбается, когда к концу последнего урока на виске появляется томная испарина. Найдя в достаточной мере симпатичным кошмарить Тома Риддла своими играми в гляделки, Гарри решает понаблюдать за ним до тех пор, пока игра не придет к своему логичному концу: либо паршивка окажется не железной и полезет в драку первой, либо план Гарри окажется весьма и весьма удачным, и, проследив в один день за Томом, застанет его на горячем. Возможно, игра займет даже не одну неделю. Но Гарри все равно умирал со скуки последнее полугодие! Поэтому, как только выловит Тома, не забудет сказать ему спасибо за то, что развеял его серые будни. //

А звери мои ночью,

рвут кожу и плоть

в клочья.

За вечерами Гарри чистит пирсинг. Это было то занятие, которое выбивало из головы мысли и очищало мозг так, словно в растворе плавал не металл, а он сам. А теперь при любой свободной минуте черепная коробка забивалась милой мордашкой с ножиком-раскладушкой в руках. Ну вот почему? Нет, Гарри, конечно, рад, что теперь лишний раз он не скучает, а придумывает все новые и новые способы истязаний над старостой, но все же? Гребанный Риддл добрался и до единственного дела, которое разгружало его уставшие плечи под конец дня! А бесит еще больше то, что в фантазиях этот сраный Риддл скулит и мечется, пытаясь найти своим поступкам оправдания. Гарри никогда не видел и не слышал, как Том скулит и мечется, он видел только его сияющее и улыбчивое лицо да протянутые руки помощи каждому второму. Каждому второму… А вот к Гарри Том никогда не подходил. Нет, конечно, были еще одноклассники, с которыми Том не особо общался, но все же… конкретно их взаимоотношения все равно были другие. Поттер задумывался всего несколько раз над тем, почему староста на него практически не смотрит. От скуки задумывался. И от того, что иногда игнорирование было слишком заметно. Но всегда приходил к одному и тому же выводу: выглядит Гарри диковато, вот и все. И ведет себя так же. Почему староста должен общаться с человеком, с которым не общается никто, просто потому, что он староста? Плыть против течения разрешено только Поттеру. Правильно Том делал, что держался подальше. Ведь если бы Гарри узнал раньше, что Риддл творит в свободное время, надевая рваную серую тряпку… ух. Даже пульс участился. На красивой мордашке полагается оставлять красивые шрамы. Как у Гарри, например — рванные линии вдоль глаза до подбородка, когда собака соседа в штате, откуда он переехал, прыгнула на него и рассекла пол лица лапой. Много крови было. А собачка хорошая. Гарри выпрашивал ее погладить на следующий день после выписки из больницы. Перед зеркалом Гарри выкручивает колечко из штанги на языке, потом убирает кольцо из крыла носа. Бровь, другая. И напоследок щелкает сережкой в правом ухе, отправляя и ее в миску в раствором. Том Риддл часто на нее заглядывался раньше. //

И каждый их клык заточен.

Играют на струнах жил.

Все люди немного мазохисты. И всем нам бывает приятно, когда в другом человеке получается приметить что-то, принадлежащее тебе. Следя за Томом на уроках, Гарри думает, что ничего шибко интересного и не заметит. Ну, учится. Правда учится, а не как Гарри. Но кто лучше — местный раздолбай или кошачья губительница? Очевидно. Поттер не помнит своей жизни без животных. В детстве он каждый день ходил на водоемы и прудики, тактично сбивая ногой таблички с просьбой не засорять воду. Но он не засорял. Всего лишь кормил рыб и цапель булками и пшеном, сворованными в магазине. Гарри вообще любил иногда воровать. Легкая клептомания принесла ему больше хорошего, чем плохого, что бы там кто не говорил. Говорили, что делает он это не от большого ума, но Гарри и не сопротивлялся: правильно, он не умный. Не был пойман лишь потому, что опытен. Будь он умным, не был бы таким опытным. Простая истина, за которую его почему-то всегда гнали в шею. Но он всегда был собой доволен. Он мог обижать ребят и выбивать им последние молочные зубы, но никогда не касался животных в другом жесте, кроме ласки. Он не ловил бабочек и не сажал их в банки. Он скалился и рычал на тех, кто сбивает птиц камушками, чтобы потом заботиться о них, латая крылышки. Гарри никогда не срывал самых красивых цветков, предпочитая больше наслаждаться ими, растущими в своей среде, а не хранить в вазе до усыхания. Поэтому Риддлу еще повезло, что Гарри научился сдерживать себя перед красивым и решил не идти до конца, все же догнав в тот день. Риддл вылез из обложки журнала и думает, что ему все позволено? Черта с два. Со временем Гарри начал «провожать» его до дома, аккуратно и незаметно ступая следом до самого порога. И чем больше он это делал, тем больше чесались его руки, даже не смотря на то, что никуда Риддл не заворачивал, более того — безвылазно сидел дома и никуда не выходил эти парочку недель, в этом Гарри тоже несколько раз убедился. Внутри хохотала гиена, поджимая лапки к животу. Смешно было от того, что Поттер не знал, что именно хочет с ним сделать. Хотелось всего и сразу. Придушить и вжать головой в стенку так, чтобы до хруста. Посчитать кулаком ребра. Оставить клеймо там, куда стыдно смотреть. Но решил много об этом не фантазировать: разберется на месте, когда прижмет сучку за делом, как и хотел; у Гарри очень, очень хорошая соображалка, когда дело касается картинок. Он неплохо рисует и сочиняет истории. Тем не менее, у него никогда не было внутреннего голоса, который бы отпускал ему контрольные выстрелы — обращаясь к самому себе за советом, внутри тлела тишина. Но из нее росли цветы жадного желания делать, вместо того, чтобы думать. Поэтому Гарри и делал. Замечал, смотрел, отмечал — замечал длинные ресницы Тома, смотрел на них несколько дней подряд беспрестанно, и отмечал их изогнутыми, очень девчачьими. Гарри не любит девчонок. Никак, то есть. И вот однажды, снова наблюдая за Риддлом, будучи уверенным, что ничего интересного в нем не разглядит и на этот раз, Гарри все-таки замечает. Замечает, как эти самые длинные девчачьи ресницы дрогают, стоит учителю пройти в класс. Красивый, молодой учитель математики, который заменил их пенсию с воронами на плечах только в этом году. Гарри смотрит, как сжались на краю парты Риддловы пальцы. Костяшки побелели, а вот… Поттер отмечает слегка порозовевшие щечки на бледном лице. От уха краска плавно перетекала на скулы, а оттуда и на шею. Вполне можно списать на признак аллергии. Но Гарри прослеживает взгляд Тома, опустившийся ниже нужного. Аллергия на обтягивающие брюки кое-кого постарше? Вот это уже звучит убедительно. Хотя, Гарри наверняка надумывает себе от небольшого ума. Каждый человек мазохист, и в Поттере эта жилка была без исключения: быть может, ему просто приятно рассматривать в ком-то себя самого. Фантазия внутри внушительно раскрыла пасть и ликующе подбрасывала картинки того, что теперь можно с Томом сделать. //

Но

всё-таки,

между прочим,

/пусть и я обесточен/,

ты вся, до ресниц и точек —

причина того, что я жив.

Гарри за всю его жизнь нравилось всего несколько вещей: койка у окна в интернате на третьем этаже, распускать руки и за дракой и за понравившейся безделушкой, и заставлять окружающих себя не любить. Все эти вещи были тесно связаны между собой, и, если хорошо подумать, здесь нет никаких секретов. Когда всю жизнь ты был готов заглядывать не под девичьи юбки, а только в трусы парней, быстро понимаешь, что тебя могут ненавидеть за просто так. Особенно, когда большую часть своей жизни прожил в интернатах. Но Гарри всегда было плевать с высокой колокольни, и он мог поспорить, что ненавидел их всех вместе взятых куда сильнее в ответ. Ему нравилось получать нагоняи от других мальчишек, которых он мог слегка облапать и словесно, и физически. «Домогался» он лишь до тех, кто был таким же. Немного другим. Кого тоже не интересовали юбки. Они были куда хрупче в характере: их было легко раззадорить и заставить вспылить, и, тем не менее, их было куда проще уложить на лопатки, если сильно распоясаются. Гарри не беспокоился о карме или морали, у него к тому времени уже был рассечен правый глаз, и скинуть всю вину на плохое зрение не составляло труда: «Прости-и-и-и, я не увидел тебя у раковины, поэтому и притерся сзади в одном полотенце, а еще здесь такой узкий проход… ну, не уже тебя, наверное…» Главное, уметь скинуть вину так, чтобы тебе в итоге досталось еще больше. Искусство, не подвластное никому лучше, чем ему, он считает. Том Риддл был маневрирующим диском на резиновом мяче, пытаясь удержать баланс. Гарри хватило одного похотливого его взгляда в сторону мужчины и покрасневшего лица от вида обтягивающих брюк, чтобы понять, в чем вся суть. Поттер не претендует на звание всезнайки, но прожив в тесном кругу познающих себя юношей, он знал несколько интересных приемов, которые помогут ему лопнуть не только терпение старосты, но и его крепкую конструкцию, не дающую свалиться вниз. Вообще-то, Гарри знал местность, в которой живет Том: маленький жилой комплекс, от которого на юг вели узкие тропинки к морю и затенённому парку. А если держаться правее, то набредешь на подворотню без единого фонаря. Дождавшись Тома у ворот школы в дождливый день и проследовав за ним, несколько кварталов они проходят без лишних церемоний. Разве что Гарри ради веселья идет с ним нога в ногу, и ускоряет шаг только тогда, когда это делает Риддл. Но вскоре они оказываются у узкой протоптанной дорожки, ведущей в нужный переулок, куда Том, естественно, не собирался сворачивать. И тогда Гарри делает разделяющие их широкие шаги, огибая опешившего старосту, и нависает над ним глыбой, открыто демонстрируя свое присутствие и не самые хорошие намеренья. К этому моменту серебристые глаза уже искрились страхом. Том пускается в бег, предсказуемо сворачивая на ту самую тропку. Поттер душит в себе смех и без замедлений мчится следом. В лицо хлещет мелкий резкий дождь, трава предательски скользит, особенно учитывая, что бежать им приходится по склону! Но вскоре Том выбегает на тротуар, и тогда Гарри снова опережает его, спрыгивая с возвышенности прямо перед носом. Риддл послушно пятится назад и меняет маршрут, сломя голову убегает прямо туда, куда нужно. Поттер даже дает ему небольшую фору, чтобы малость отдышаться. Но в конечном итоге все равно оказывается достаточно близко, чтобы схватить паршивку за воротник и со всей силы потянуть на себя, роняя на асфальт. Риддл ползет назад, раздражающе что-то бормоча и скребя подошвой. Гарри хватает его за лодыжки и волочит вплоть до тех пор, пока они не оказываются под навесом каменной арки. — Отпусти! — громкий крик Риддла разносится эхом и вибрирует в ушах. Гарри поднял его с земли и встряхнул за плечи с силой, чтобы потом хорошенько впечатать в стену. Том цепляется грязными руками за его одежду и сумку за плечами, бьет, вырывается, кричит. Порядком навозившись, Гарри бьет его коленом в живот. Пока Том стекал по стенке, болезненно завывая, Поттер снял их сумки и отбросил в сторону. Упершись в колени, Гарри решил дать им двоим небольшую отдышку. — Урод! Что я тебе сделал-то?! — в серебристых глазах, как и прежде, полно ненависти и страха: зрачок страшно сузился, а склера покраснела. В дрожащий голос стремительно пробирается что-то, оттенком напоминающее… у-уху-у, кто-то собирается заплакать? В такой скрюченной позе Том напоминал мокрую забитую дешевку, которую оттаскали в не самых стерильных условиях. Ухмыльнувшись, Гарри-таки поднимает его за плечи, заново прижимая. Просунув колено меж худощавых ног, он давит им на промежность: — Мне — ничего, — его рука нагло скользит вдоль изящной спины, пока вторая аккурат улеглась на бедро. — Ты ведь сам все знаешь. Не зли меня. Если быть совсем честным, то Гарри уже почти и не злился после того, как переспал с последней информацией о еще одном маленьком секрете Тома. Можно было догадаться еще на том моменте, когда мальчишка засматривался на серьгу в ухе. Убийства животных — просто следствие еще более позорной тайны. Сейчас же Поттер поставил себе цель запугать так, чтобы след остался отпечатком горящего клейма в районе паха. Гуманностью он никогда не располагал даже к таким, кто на него похож. Нет, насиловать Гарри его не собирался. Грязь ему перестала сносить крышу со времен секса в подсобке интернета. В поле зрения сверкнуло. Гарри немного упустил момент, когда в руке Тома оказался знакомый ножичек. Перехватить его за рукоять не получается: лезвие уже широко полоснуло вдоль ладони, а кровь хлестнула брызгами на стену и на лица обоих, но рана отзывалась только слабой пульсацией. Пожив, вечно нарываясь на кулаки, у Гарри появилось вполне неплохое преимущество: в ходе очередной сцепки его парализовало, и после этого боли он не чувствовал, если дело не доходило до открытого перелома. Так что Гарри даже не дал сделать Тому и пары шагов к отступлению, выбивая нож ребром той же руки. Под звук звенящего металла Гарри прикасается к бледному лицу и размазывает свежую, сочащуюся кровь ото лба до подбородка на той же стороне, где и его шрам. Щеки начинают ныть из-за оскала. — Красный тебе идет, кукла, — с этими словами рука перетекает на задницу и ощутимо сжимает ее через брюки. На самом деле, он щупает не столько задницу, стоит признать, весьма очаровательную, сколько почву, намереваясь довести Тома до состояния, близкого к истерике. В ответ на такие махинации Том показывает себя вполне достойно, и в следующую секунду Гарри чувствует легкие пульсации в районе мочки. Том вырвал ему сережку, и та очередным металлическим треском прокатилась по асфальту. — Как некрасиво, — цедит Гарри, но при этом сжимает мягкую кожу жестче. — А казался таким смелым. Чего же сейчас ты расхныкался? Страшно, да? А когда вспарывал той кошке живот, было весело? Том ожидаемо вздрагивает, тонкие брови перестают хмуриться. Пальцы, что он так усердно сжимал на его футболке, ослабели. Еще чуть-чуть. Нужно ковать железо, пока горячее. — Любишь тех, кто послабее? Чтобы было легче причинять им боль? — Том шумно вдыхает, вставая на носочки, стараясь уйти от прикосновений. Больше он не сопротивляется, лишь пытается отстраниться. Шепчет: — Подонок… отпусти меня… — в его глазах начинают блестеть слезы. Скоро они должны упасть на щеки и слиться с каплями дождя, все еще стекающими со смольных волос, и кровью. Но вряд ли это будет смотреться символично, учитывая вставший член Тома, который Гарри чувствовал коленом. Кое-кому определенно понравились грубые руки и острый язык, скребущий самые чувствительные стенки вины. — А было бы приятно, будь на месте меня твой любимый учитель? — проводя средним и указательными пальцами по шву брюк между ягодиц, Гарри выдыхает это горячим шепотом в самое ухо, успевшее раскраснеться еще пуще, чем тогда, на уроке. Колено давит на стояк сильнее, худые коленки разъезжаются в стороны. Рука на бедре гладит, гладит, гладит. И в этот самый момент Том, наконец, замирает. Не отстраняется и не дрожит. Замирает, смотря вниз опустевшими, тусклыми глазами, будто дождь вымыл весь серебристый цвет. Он оседает в руках, а Гарри держит и не дает упасть. Замечает. Смотрит. Отмечает. Склонив голову к чужому плечу, он продолжает все тем же шепотом: — Твоя ненависть к себе не делает нож в кармане оправданным, понял? — окольцовывая того в некие объятия и упираясь носом в изгиб шеи и плеча, он не может видеть, но чувствует, как Том отворачивает голову и судорожно выдыхает. И только тогда Гарри убирает ладони ото всех непристойных мест, от касаний которых Белоснежка сжималась и мечелась. Лишь удерживает Риддла за плечи, чтобы не сбежал. И те пару раз дрогнули. Кажется, все-таки заплакал. От страха, что Гарри что-то с ним сделает. На самом деле, Гарри и собирался что-то сделать, но не успел в полной мере оценить границы позволенного, как просек в Риддле его нелюбовь к юбкам. И полное отрицание такого себя. За обрезанными рукавами, которые отчаянно старались пришить себе «недостающую часть», было забавно наблюдать. В интернатах Гарри знал таких всего ничего, хватит пальцев одной руки: все они выглядели довольно жалко и потрепано, примерно с одними и теми же травмами, насколько мог судить Поттер, исходя из уроков психологии, которые давали ему мед. сестры, заправляя капельницу. Таким обделенным мальчишкам зачастую не везло с родителями, и они просто закрывались ото всех подальше, смотря на мир через призму «не приняли они, не примет никто». Гарри не желал быть для них ангелом во плоти, который спустится с небес (или со второго яруса койки на третьем этаже) и расскажет про все прелести того, как замечательно быть отличающимся. Не только потому, что за «Спасибо» не хотел нервы лишний раз тратить, но еще и потому, что прелестей в этом не существует. Но насколько сильно бы Гарри не не любил людей, ему нравилось за ними наблюдать. И за прячущимися по углам голубыми мышками наблюдать было правда заманчиво. Забавно. Замечать, смотреть, отмечать. Риддл же от них несколько отличался, что было вполне естественно: родители не сплавили его в практически пожизненный круговорот белых стен и вялой каши по утрам. Он вырос в более прогрессивном и социализированном обществе. Он не умел прятаться, вместо этого наоборот занимал центр внимания и… стремительно избавлялся от свободного времени, чтобы не было и секунды вспоминать о своей дефектности. А когда график заполненных задач оказывался пустым, ненависть к себе открывала пасть. Первой любовью ПРЛ-щиков становится зачастую близкий родственник. Людей с ОКР может тянуть к детям и животным в том самом смысле. А людей с внутренней гомофобией тянет кому-то навредить. И, не находя смелости глушить боль и ненависть кромсанием себя, они начинают искать кого-то извне. Вот только проблема заключается в том, что отвержение себя — это не болезнь. Ты — незарегистрированный пациент. Гарри поднимает голову и смотрит на лицо Тома — все залито слезами, девчачьи ресницы слиплись, кончик носа дрожал. И кадык над воротом рубашки прыгал от шмыгов. — И что? Трахнешь меня сейчас? — голос у Риддла знатно так охрип, звучал надрывно и жалко. Будто курил все свои семнадцать лет, не переставая. — Я не насильник, ясно? — риторический вопрос и никакой магии. Руки Гарри, конечно, убирает окончательно, но все равно впечатывает их в стену по обеим сторонам от чужих плеч. — Какое мне удовольствие, если ты будешь сжиматься, как мухоловка? Но, учти… Гарри осторожно оглаживает ухо Тома и слегка тянет за мочку. — Увижу, что обижаешь мелких, я тебе дырку вот здесь проколю и колечко подыщу. На клей захерачу. Усек? Считая, что объяснил вполне доходчиво, Гарри отлипает от Тома. Перестает вжимать его в стену и отходит на расстояние вытянутой руки, даже не дожидаясь ответа. Ведь знает — все получится, если приложить к делу немножечко насилия. Позволяет себе задержать взгляд на растрепавшихся, чуть подсохших волосах. Картину не портит даже красный отпечаток на половине лица. А потом отворачивается и уходит, будучи совершенно уверенным, что как минимум до выпуска Риддл и близко к животине не сунется. А там, может быть, если пенять на его неглупую натуру, задумается посмотреть на мир иначе. И только он хотел ухватиться за лямку рюкзака, как в спину прилетает целая кладезь грязных обвинений: — Подонок, скотина, мразь! Ненавижу тебя! Отвратительный ушлепок, сукин сын! Не подходи ко мне больше, а еще лучше сдохни где-нибудь в канаве! Заливается слезами и кричит, будучи избитым и выебанным разве что морально. Гарри постарался на славу, да? Судорожно ищущий в убийствах животных утешение мальчик еле стоит на ногах, выбрасывая адреналин грязным матом на обидчика. Вот теперь правильно. Вот теперь хорошо. Пускай лучше еще раз резанет Гарри по руке, чем хоть на миг посмотрит на дворняжку. — Ага. Скажи мне то же самое, когда кончишь за просмотром порно, — покорно выслушав, Поттер кивает, — в котором не будет женщин. В спину прилетают еще более браные, вульгарные слова. //

Беги от меня, Мэри,

/прижмись ко мне теснее/.

Спасайся скорее, Мэри,

/ничто тебя не спасет/.

Ну, кто бы мог подумать, что помимо любви к крепким рукам, у Риддла еще и фетиш на понимание. Иначе, как объяснить то, что Гарри видит его у себя на пороге в эти же выходные? Фарфоровая куколка стоит в подъезде, сверля взглядом, в который снова накачали серебро. Дождь не вымыл красок, а Гарри ловит себя на мысли, что даже этому рад. — Ну и? — он опирается на косяк, держа дверь нараспашку. Удивляться тому, что булка как-то разузнала его адрес, не получается: во-первых, он же староста. А во-вторых это даже приятно. Том хмурится сильнее, напрягая челюсти. — Что и? Не будь придурком еще больше, чем есть, — слышать «придурок» после всей той красноречивой брани в подворотне было одновременно и смешно и… смешно. — Впусти меня. — Тебя? С какой стати? — Гарри успел в моменте подумать, что Том пришел мстить. Но приглядываясь к его общему положению повнимательнее, он вдруг вспоминает свои последние брошенные слова. — А-а… так, значит, твой дружок все-таки… Том подпрыгивает на месте от незаконченной фразы, и тянется рукой ко рту Гарри, намереваясь то ли ударить его, то ли закрыть рот. Но будучи вполне готовым к такому выпаду, Гарри перехватывает его запястье и затаскивает в квартиру, грубо пихая в спину, а потом громко захлопывает дверь. Том возмущается, что-то бурчит. Не желая терпеть этот цирк, Гарри подтягивает его к себе за капюшон и приколачивает к стене. Знакомая картина. Вот только… более нежная. — Говори, зачем пришел. — Ты и так понял. Конечно, Гарри и так понял. Но он что, домашний эскорт? Или, по мнению Тома, он всем своим недалеким обидчикам в качестве извинений просвещение во взрослую жизнь устраивает? Думает, может вот так завалиться на порог и похлопать своими девчачьими ресницами? Ну, может, конечно. Вот только Гарри и пальцем к нему не прикоснется, пока Том не сумеет сказать словами через рот, что именно ему нужно. — Не понял. Я же туповат, — Том поджимает губы и пыхтит. Злиться. Мальчишку не научили просить, это Гарри уже понял. Но делать ему одолжение он и не подумает. — Мне уйти? — видимо, решив, что намеки здесь не сработают, в ход пошли манипуляции. Гарри выгибает бровь и хмыкает, удушив в себе желание выставить Риддла за дверь. Ну вот как можно быть таким вредным, а? Роняя голову на плечо, Гарри осматривает Тома с головы до пят. Напряженный и натянутый, как струна. Хочет ласкаться, а изо рта только грязь и льется, потому что до сих пор боится. А Гарри с этим разбираться, вот радость-то. Том пришел искать грубой руки от того, кто может ее дать, ибо: а где искать ее среди восхищающихся возгласов? Да еще и среди тех, кто понятия не имеет о том, кто ты есть? Поэтому Гарри совершенно не удивлен, что сейчас они застряли в прихожей, и отвечают друг другу вопросом на вопрос. Это можно было предугадать. Другой вопрос — как сейчас внедрить в эту непутевую голову, что Гарри не собирается заниматься садомазо? — Либо говоришь, что хочешь, либо уходи. Том топчется на месте, не отводя глаз. Даже не моргает. А Гарри чувствует и видит, как он пытается прикоснуться телом к его рукам, выгибает спину в попытке прислониться ближе. Это уже какая-то проверка на выдержку: Гарри приходится прикусить щеку изнутри. Вряд ли это проходит мимо внимания Тома, учитывая, как в его глаза закрадываются искры осознания. Гарри тут вообще-то не нанимался в утешителя чужого гейского эго, но, тем не менее, это наконец-то заставляет Тома собрать остатки уверенности и самолюбия в руки: — Ты же хочешь меня? — Том вдернул подбородок и немного оголил ровные зубки, сладко улыбнувшись. Алые губы. Серая бесноватая радужка. И точное попадание в яблочко. — И что? — в это время Гарри пытается найти остатки самоконтроля, сжимая руки в кулаки. Том поддается ближе, и подкосившаяся нога выдает его сомнения, что он всеми силами пытался рассеять, ища слабые точки Гарри, который и не думает отшатнуться. Пускай набивает себе цену, пока может. — Ты достаточно про меня знаешь, чтобы нам двоим было хорошо. Я подготовился… — Знаю только, что тебя привлекают мужчины в обтягивающем. Я таким не оснащен. —… тебе даже не нужно возиться со мной, — Том продолжает, делая вид, что пропустил слова Гарри мимо ушей. Вот только голос все равно отдает холодным скрежетом. — В чем проблема просто дать мне отвлечься? Ты ведь понимаешь меня. — Подойдешь еще ближе, и я подумаю, что на тебя накатывает нервный срыв. Между прочем, у Гарри как раз закрадывалась догадка на счет истерического расстройства Тома. — Пожалуйста. — Ты только не плачь, кукла. Да куда ты руки тянешь… //

Коснувшись тебя, Мэри,

попробовав раз,

звери,

живущие в моем теле,

хотят еще и еще.

Ты знаешь, Мэри,

есть истина в вине и теле,

религии и постели.

Но я отыскал в тебе.

«Ты достаточно про меня знаешь», «Ты ведь понимаешь меня». Понять, насколько мало нужно было Тому, чтобы он лично пришел искать утешения в сексе, не сложно, учитывая эти слова. Пока он продолжал выпрашивать у Гарри дать ему «отвлечься», то снова успел расплакаться. Вцепился в майку и не хотел отпускать, завывая речитативом «Пожалуйста, пожалуйста». Бедняга. Дав ему немного успокоиться, Гарри-таки отправил его в ванную под предлогом того, что горячий душ расслабляет. Пришлось практически затолкать его в кабинку, потому что Том был уверен, что его хотят закрыть в ней, оставив так на весь день в качестве наказания. И поэтому уперся руками и ногами в проем. Но, заверив, что никто его оставлять без внимания не собирается, Гарри оставил его, а сам пошел в спальню, дабы подыскать Тому полотенце. Еще подумывал над сухой одеждой, но быстро осознал, что вряд ли она ему будет нужна. Лишний раз снимать только. Перебравшись через весь хлам к шкафу, у Гарри почему-то засосало под ложечкой. Том весь из себя вылизанный и покладистый, наверняка привык жить в чистоте и порядке. Подумает еще сбежать, завидя разбросанные на полу вещи. Быстро затолкав одну часть под кровать, вторую он утрамбовал на полки. Оглянувшись на стол, у Гарри непривычно зачесались руки взять огромный мусорный пакет, чтобы вмести туда эту гору из учебников, смятых листов, пары футболок и пачек сигарет. Но в этот момент дверь за спиной скрипнула, и в комнату вошел совершенно голый Том. Значит, и полотенце он тоже искал зря, хотя уже и держал его в руках. Риддл оказался на шаг продуманней… Гарри присвистнул, оглядывая его повыше пояса. По размаху покатистых плеч стекала вода, капая на пол, кожа в районе солнечного сплетения покраснела. Помутневший и смазанный взгляд скользил по Гарри с обвинением. — Я думал, ты тоже додумаешься раздеться, — Том цыкнул и закатил глаза, а щеки все равно вмиг стали пунцовыми. И кого он только из себя строит. — Иди сюда, — Гарри раскрывает полотенце, широко разводя руки в стороны, вполне тактично намекая, чтобы Том не разносил воду по полу, и сам с этими словами идет к нему, жмущемуся у дверей. Накидывая полотенце на смольные волосы, Гарри не совсем аккуратно трет их, слушая порицания. — Что ты там, говоришь, сделал? Подготовился? Том только коротко кивает, опуская голову вниз. //

И пусть сегодня

другой одеяло грею...

В какой-то момент они оказываются на кровати. Гарри позволил стянуть с себя майку, а когда удовлетворенный этим Том улыбнулся слишком уж миловидно, то схватил его за бедра и развернул к себе спиной. А то залипнет еще. Проводя ладонью между мокрых ягодиц, Гарри хмыкает, когда Том шумно выдыхает и прогибается, пытаясь упереться коленом в матрас. — Сколько пальцев ты использовал? — Два. Я смотрел… этого достаточно, — он тихо бубнит в подушку, и Гарри приходится наклониться, чтобы расслышать. — Достаточно для того, чтобы потом игрушку размером с помаду в себя запихнуть, разве что, — медленно растирая одной рукой мягкую кожу, второй Гарри тянется к смазке на тумбе. Вылив ее на пальцы и хорошо согрев, растерев руками, он дает жидкости стечь прямиком на промежность. Том моментально сжимается, сводя ноги, шипит. — Пока еще ничего не делаю. Лежи и говори, где приятно. Понял? — В смысле? Что ты будешь делать? — Том с легкой паникой оборачивается, но Гарри спешит придержать его за ноги. — Растягивать тебя заново буду, мелочь. Встань на колени, будь добр. — Я же сказал, что…! — Два пальца — это ни о чем. Больно будет, кровь пойдет, а мне потом снова тебя успокаивать? Не учи ученого и делай, что говорят. На удивление, Том правда слушается, и, снова зарывшись носом в подушку, оттопырил задницу кверху. Наверное, и этого тоже насмотрелся. Устроившись поудобнее сзади, Гарри толкает щеку языком и пару раз складывает его то трубочкой, то гармошкой во рту, надеясь, что мышечная память его не подведет. Положив ладони поверх ягодиц, он разводит их в стороны, не оставляя без внимания то, какой и здесь Том чистый и гладкий. Наклонившись к сжатому кольцу мышц, Гарри проникает языком внутрь. Сверху доносится удивленный стон, который раскатистой бранью перетекает в удовольствие, стоит Гарри протолкнуться дальше. На языке у него все еще был пирсинг, но, сказать по правде, он проколол его гораздо позже, чем делал последний римминг. Поэтому Тома вполне можно было назвать первооткрывателем. — Поттер! — в мешанине слов и стонов Гарри разобрал свою фамилию, и хочет даже разочарованно похлопать глазками: неужели он не настолько хорош, чтобы Риддл забыл, кто ему тут сзади вообще нализывает? — Да погоди ты… м-м! Гарри с неохотой прекращает и смотрит с недоумением на запыхавшегося Тома. — А если оно застрянет…? — Кто? Пирса? — Гарри показушно вытаскивает язык, указывая на шарик. Риддл давиться воздухом. — Нормально все будет. Обещаю. Вскоре к языку он добавил еще смазки и первый палец, вставив его по первую фалангу. С каждым новым крученым движением языка палец проникал глубже, громче становились стоны и хлюпанья. Коленки расходились и скользили по простыни, мокрые от пота и лубриката, и тогда Гарри надавил рукой на поясницу Тома, заставляя лечь. Добавив второй палец, Гарри двигает им внутри на манер ножниц, лижет языком между ними, намеренно прикипая к верхним стенкам шариком пирсинга. Том насаживается сам, хнычет, обнимает подушку и иногда вспоминает фамилию Поттера, говоря снова и снова. На третьем пальце Гарри вытаскивает язык и довольно облизывается сытым котом: — Я же говорил, что все будет хорошо. //

... но спят мои звери,

тебя видят в каждом сне.

Его «Только не здесь!» означало «Именно там». Когда Гарри достал все четыре пальца, то развернул Тома на спину, немного залип на его искушенные и распухшие губы и слипшиеся от слез ресницы. «После растяжки всегда требуется отдышка на прелюдии» — с этими словами он прилип в его шее, потом дергающемуся кадыку, оставляя легкие поцелуи. Под ключицей он собирался оставить засос, но Том вцепился пальцами ему в волосы и лягнул ногой: — Н-не надо… там! — Здесь? — уточняюще переспрашивает Гарри, бережно проходясь возле места, которое хотел пометить. — Больно? — Нет, н-но… — Неприятно? Том не ответил. Лишь отвернулся и сжал волосы еще крепче. Всматриваясь в него долгие секунд десять, Гарри решает бросить на пробу: — Значит, приятно? — Нет! — моментально оживший Риддл убрал руку от его волос и сжал ей простынь, все еще пряча глаза. —Тише ты, успокойся, — Гарри берет Тома рукой за щеки, чуть надавив, — нравится, когда берут силой, а? Любишь побрыкаться и покричать? Риддл поджимает под себя ноги, вжавшись в матрас. Вот тебе и ответ, ага. Впрочем, это не совсем удивительно, учитывая, что в подворотне на «ласки» у Тома вполне характерно отреагировал член. — Все нормально. Хватит прятать глаза, — делая голос на тон грубее, припечатывает Поттер. — Верещи, вырывайся и отнекивайся. Но если станет взаправду больно, говоришь стоп-слово. — Тупизм. Какое? — Не знаю. Выбери сам. Том принимается бегло осматривать комнату, строя недовольную мордашку. Но в конечном итоге все равно говорит. //

Поверь,

я больше не буду зрителем,

скрываясь в своей обители,

до самых последних дней.

Я прилечу с Юпитера,

в квартиру твою в Питере.

Гарри всасывает кожу на распухшей груди, оставляет укусы и засосы вдоль живота, пока Том царапал ему спину короткими ногтями и мычал-стонал-снова-плакал, запрокидывая голову. — Ты хоть знаешь, почему плачешь? — с долей иронии спросил Гарри, медленно сжимая чужой напряженный член. — Да от-ткуда м-мне… м-м… з-знать! Убери руку! — Конечно, — кусая тазовую косточку, рука сжимается сильнее у самого основания. Пристроившись между широко разведенных ног, Гарри заводит руку вниз, растирая смазку, и снова входит в легко поддающуюся дырку двумя пальцами, не прекращая водить второй рукой по члену вверх-вниз. Том сжимает его бедра своими, реагируя на проникновение умоляющим скулежом, поддаваясь касаниям. Вытащив пальцы, Гарри наконец принялся расстегивать ремень. Вообще-то, он правда не хотел раздеваться полностью, никогда не видя в этом не смысла, не удовольствия. Но заметив, что последний стон Риддла плавно перетек в разочарованный мычащий звук, а лицо исказилось в знакомой гримасе я-сейчас-разревусь, Гарри решил не гневить Бога и разделся догола. Том глазел на его член уж слишком завороженно, в чем Гарри не может его винить, вспоминая себя, интернаторского ребенка, первый секс которого был с мальчишкой постарше в сортире. Надев презерватив и приставив головку к покрасневшему входу, Гарри посмотрел на Тома. Тот прикрыл глаза, вцепившись в подушку и закусив губу. — Расслабься, — шепчет ему Поттер, мягко поглаживая внутреннюю часть бедра, такую же искушенную, всю в красных пятнах и следах от зубов. — Мухоловка. Медленно толкаясь вперед, Гарри шумно выдыхает. Гладит Тома от острой коленки до ягодицы и обратно, сдерживает себя, чтобы не войти сразу наполовину. Горячо, как в гребанной печке, и узко до звезд под веками. Тому сейчас наверняка немного больно, он знает, пускай тот и пытается прикрыть глаза и утонуть в удовольствии. В первый раз всегда больно, сколько не возись. — П-поглубже… — Том просит, вымаливает, дрожа и хныкая. Гарри находит в себе силы стиснуть зубы и покачать головой в отрицательном жесте, продолжая входить аккуратно и по чуть-чуть, время от времени вытаскивая член, оставляя только головку. Том судорожно выдыхает и пытается еще что-то сказать, но сдается, и только выгибается навстречу. Гарри ловит немой намек и принимается ласкать его член, водя рукой в такт своим движениям. Оказавшись внутри наполовину, он останавливается, дает Тому немного привыкнуть, а сам наклоняется к его груди и прикусывает сосок, зализывая после, обводя ореолу пирсингом. Чувствительные места были у Риддла практически везде, и Гарри начинает целовать самые яркие из них, отвлекая от неприятных ощущений. Под ключицей, под челюстью, под ребрами. — Умгх… — выдавливает из себя Том, когда Гарри входит полностью, вновь замирая. Риддл тяжело дышит через рот, царапает Поттеру лопатки. — Нормально? — оставляя последний засос, он отстраняется со звонким причмокиванием. — Мг… побыстрее… Гарри подтягивает Тома ближе, подкладывая подушку ему под поясницу. А потом принимается настраивать слабый ритм, закидывая одно колено Риддла к себе на плечо. Поначалу толчки были плавными, лишенными всей той резкости, жесткости и быстроты, которую требовал Том. Гарри отвлекал себя, чтобы не поддаваться на его хнычущие просьбы: разглядывал растрепавшиеся по подушке волосы, считал отметины, оставленные им же на фарфоровой коже, и родинки на лице, выучив их точное расположение, разглядывал поджарый живот и выпирающие ребра. Замечал, замечал, замечал. Ритм ускорялся вместе с громкостью стонов. Стоило Гарри попадать по простате, как Том сжимал лодыжки за его поясницей так, что наверное останутся синяки, и еле просил «Еще, еще!» Риддла на долго не хватает: пара более жестких и быстрых движений бедрами доводят его до оргазма, и он обмякает на кровати, кончая на живот. //

Мэри,

— Когда мы сможем встретиться в следующий раз? — Том в спешке натягивает брюки, путается в пальцах, которые до сих пор дрожат. Гарри не до конца понял, куда он так торопится, раз через полчаса вскочил с кровати и поперся в ванную, еле держась на ногах. Вопрос, на самом деле, застает врасплох. Во-первых — какой еще следующий раз? — В смысле? Почему мы должны… Том, будто готовый к такому ответу, резко поворачивается и практически нападает, повышая голос: — Тебе что, сложно вписать меня в список между другими своими ебарями? Тебе же понравилось? Или я не был… хорош? На каких-то там неизвестных самому Гарри «ебарях» из неизвестного ему списка глаза сами поползли на лоб, а челюсть отвисла моментально. Взметнув руки вверх в жесте «сдаюсь», Поттер делает шаг вперед, опасаясь, что Том сейчас снова зальется слезами. — Было неплохо, булка. Но ты сам-то не хочешь попробовать… начать принимать себя? Попробуй найти себе кого-нибудь. Парня. Помладше, чтоб было не так страшно. Где-нибудь на сайте знакомств, в другом городе, если не хочешь, чтобы в школе… — Да не хочу я никого другого! Почему мне не может быть достаточно тебя? Я знаю, чего хочу. Не надо мне никакого парня, мне с тобой понравилось. В чем проблема? Ты же кончил? — Том размахивает руками, мелкими шагами подходит ближе, немного истерит. Гарри копается в голове и пытается вспомнить советы добрых сестричек в белых халатах, что нужно при таких случаях делать. — Проблем никаких, но я просто не хочу, чтобы это переросло в зависимость. Нужно уметь выходить из шкафа. Нужно уметь находить кого-то другого. — Я найду, когда захочу. И вообще, это же было моим первым сексом, как после него я могу пойти и сразу найти кого-то другого! За кого ты меня принимаешь?! Немного за живодера, немного за любителя пожестче. Но тактично промолчать остается лучшим решением. — Я не говорю о том, что тебе нужно заниматься сексом с другими людьми! Точнее… нужно, но не сразу! Ну, точнее… — Тогда просто помолчи и посмотри на меня! — Том сокращает расстояние между ними, хватая Гарри за шею. И он впервые застает себя… ошарашенным. Когда кукла успела так обнаглеть? — Я нравлюсь тебе? Мое лицо? Со мной приятно хотя-бы просто стоять рядом? — Успокойся, — Гарри игнорирует его слова и кладет руки поверх тонких запястий, пытаясь отодвинуть от себя. Но Том не поддается, продолжая уже тише: — Я больше не буду трогать животных. И нож тот я выкинул, — Гарри видит, как заблестели блики в серебре радужки. Ну нет, опять… — Ты ведь понимаешь меня. Пожалуйста. — Ты не здоров, Том, — пытаясь грубо припечатать Риддла, Гарри терпит поражение. На губах у того только расцветает улыбка. — Ты тоже. Я противен тебе? Кажется, Том и так знает ответ наперед, а Гарри и не замечает, как успел растерять хватку за то недолгое время, пока они обжимались. В той подворотне Гарри намеренно дышал Тому в шею и смотрел в глаза, отлично понимая, как выглядит со стороны: диковато, да. А рассекающие половину лица шрамы делали его и жутким, и отталкивающим. Раненный глаз не поспевал за здоровым, и зрачок в нем всегда был гораздо уже. Красивым Гарри вряд ли можно было назвать. Он был пугающим дворовым «почти-сиротой». Отца он лишился в детстве, а мать, тяжело болеющая онкологией, была вынуждена оставлять его в интернатах, разъезжая по больницам. Переезд на юг сделал Гарри слишком выделяющимся на фоне других. Поэтому, если уж говорить о «противности», то это именно Поттер старался нагнать на Тома отвращение, для пущего эффекта. В его планах было стать для него личным кошмаром с ужасной рожей и садистскими повадками, которые он обязательно приметит, если Том отобьется от рук. Кто ж знал то, что Белоснежка окажется падкой на подбитого жизнью пса, любящего лезть за лаской только за тем, чтобы его побили? Слышать такое от Тома было смешно, но при этом Гарри вполне понимал его. — Нет. Не противен. Риддл заметно расслабляется в лице. А потом, постояв еще пару напряженных секунд, привстал на носки и быстро поцеловал Гарри в губы. Хотя, «поцеловал» здесь грубо сказано – просто вполне ощутимо прикоснулся на миг, стукаясь зубами. Не успевая и сообразить, что произошло, Гарри уже слышит удаляющиеся в глубине коридоре шаги, и крик, разносящийся эхом в подъезде: — Встретимся завтра!

стань укротительницей

моих

диких

зверей.

Джио Россо.