Девиация

      Любить или быть любимым?

Вечная дилемма. Пари.

Оставить себя невредимым или вывернуть изнутри?

Теряться в прекрасных мгновеньях или от боли лить стих?

Сидеть на чужих коленях или стоять на своих...?

(Автор неизвестен)

      Она поднимается на последнюю лестничную площадку. Впереди только ржавая лестница с выходом на крышу их подъезда. Девушка делает вывод, что если подруги нет у себя дома, нет у нее дома, то остаётся только крыша. Крепко держит ее ногу железная конструкция, только бы ещё мысли умела держать, цены бы ей не было.       Не думать. Не думать об этом. Не думать. – проносится в голове и дверь поддается вперёд. – О, привет Наён, – кидает сухо девушка, возвращаясь к созерцанию города, и при этом едва держится за железный забор, ограждающий весь периметр крыши. Толку от этого "забора" просто никакого. Высотой он достигает до талии, а значит, шанс лёгкого прохода за забор увеличивается. — Юна, – девушка раздражённо берёт подругу за запястье и тянет на себя. — Скажи мне, что ты тут делаешь? Дома тебя не было, у меня дома не было, я тебя обыскалась. — Переживаешь? – Юна ласково тянет гласные и прячет свои руки за спину и крутится из стороны в сторону. А волосы то и дело развиваются по ветру, красиво нежно, не прилипая ни к лицу, ни к блеску. — Ты знаешь зачем я искала тебя. Ты обещала, что поедешь со мной, я ложусь на две недели, а ты обследуешься у доктора Кима. Направление от психолога у тебя есть, так что остаётся только психиатр. Доктор Ким правда хороший.       Наён, как всегда, было больше дела до здоровья подруги, чем у нее самой. Неудивительно, что в младшей школе, она не заметила, как ей больно наступать на ногу и пробежала ещё, как минимум, круг на уроке физкультуры, только чтобы победить Юну. Обе тогда не уложились в тайминг, посмеявшись с собственной глупости, они решили быстрее отправиться командам, именно в тот момент мозг, затуманенный весельем, дал знать о больной ноге. Школьная медсестра высказала свое подозрение о ушибе и отправила на рентген. В итоге это, действительно, был ушиб. Удивительно как часто в своей жизни, девушки игнорировали какие-либо сигналы и намеки.       Юна считала подругу, в некотором роде, отщепенцем. В средней школе была постоянно ссадинах, будто сшитая из разных лоскутов, она тащила на плече никому неведомый тяжёлый крест, дула на холодные руки, греясь, и удивительно долго жила на этом свете. Срок таких подростков как они – пятнадцать лет, они удивительным образом дожили до девятнадцати.       По всем сценариям и законам Вселенной, Наён была чуть старше своей подруги. Родилась зимой, в январе.

/flashback/

      Учитель по рисованию через пятнадцать минут должен прийти. На улице снег, и довольно рано темнеет. Девушки сидят вместе, положив головы на поверхность деревяной парты. Юна повернута лицом к окну и залипает в своем телефоне, только и слышно, что звуки тихо проигрывающейся музыки по пятнадцать секунд. — Хочешь расскажу немного фактов о зиме, – Юна не спрашивает, а осведомляет о своем намерении.       Наён остается только положить телефон на парту и с тенью сомнения всё же одобрительно промычать в ответ. На самом деле, девушка устала и просто мечтает о теплой ванне и лечь спать, после того как сделает домашнее задание на завтра.  С этими мыслями она поворачивается и встречается взглядом с Юной, которая довольно улыбается своему мастерству заинтересовывать людей.       Бесит, – думает Наён и собирается встать, чтобы разыскать учителя. А подруга словно и не собирается останавливаться, при попытке принять сидячее положение, она лишь мягко касается затылка, а потом нежно надавливает на шею, чтобы легли обратно. Опять же, наблюдает, щурит глаза, ухмыляется, разыгрывая из себя непревзойдённого манипулятора. Её желаниям потакают, хотя стоило бы перестать, ведь, что бы сейчас подруга не говорила, Наён кажется, что она даже если захочет, не сможет спокойно слушать. Слишком близко. Некомфортно, вроде бы, но это не точное утверждение, это утверждение, навязанное обществом и семьёй о страхе близости. — Зима в Японии - время тишины. Есть поверье, что зимние люди обладают «слухом совы». Суеверие гласит, что рожденные зимой слышат не слова, а намерения. Тебя невозможно обмануть лестью, потому что ты «чувствуешь холод» в чужом голосе. Дети родившиеся зимой очень чувствительны, кажутся холодными, но на самом деле хранят в себе теплоту и спокойствие. — Похоже. Я тоже хочу найти информацию про твой сезон рождения– тянет Наён, уже нащупывая телефон. — Слушай, – предостерегает подругу девушка и начинает читать, – апрель в Японии связан с началом — цветёт сакура, начинается учебный и деловой год. Их зовут «Детьми начала». Считаются естественными лидерами или теми, кто задаёт тон. Часто им приписывают уверенность и инициативность. Их видят, как добрых, открытых, эмоционально тёплых. Есть образ лёгкости, как падающие лепестки сакуры. И уже тише, с заметной усмешкой: — …и те ещё наглецы. Любят всеми командовать. —Эй, – возмущается Юна и пытается заглянуть в чужой телефон. —Там же не было такого, ты придумываешь! – она продолжает тянуться за телефоном, но руки у нее короткие. Наён весело хихикает, заводит руку вместе с телефоном за спину. Тогда Юна делает последний рывок, пользуется тем, что подруга повернута корпусом к ней, сопротивляться одной рукой не может, поэтому её нежно обнимают. Юна чувствует, как подруга замирает на мгновение, а потом начинает дышать интенсивнее. Волнуется и запаниковала, потому что, хоть ей никогда и не признаются, но Наён очень любит прикосновения, но касания без предупреждения, порой выводят из привычного ритма. Слышно, как девушка недовольно фыркает. — Недовольна, что без предупреждения? – спрашивает Юна, не разжимая рук. –Я думала, что раз я уже так долго пытаюсь растопить твоё сердце, то сдаться сейчас будет моей самой большой ошибкой, – дразнится своими речами и обнимает крепче. — Хорошо-хорошо, я сдаюсь. В телефоне последней строчке не было, только не делай так без предупреждения, – отвечает Наён. Она точно знает, что ещё не раз границы будут нарушены. Она знает, что это позволит. Себе она тоже многое позволяет, например, улыбнуться и обнять подругу, и похлопать по спине.

/end flashback/

      Наён подходит к подъезду своей подруги и ждёт. Оглядывается на тяжёлую серую дверь с паролем. Этот пароль она могла бы сказать, если бы ее разбудили посреди ночи. Она могла бы его произвести, даже будучи слепой, настолько часто она нажимала на несчастные кнопки 3 и 8, забегая в впопыхах к ней в квартиру. Сегодня 25 марта, последний день перед каникулами. Сейчас Юна соберёт свои вещи и поедут на автобусе на другой конец города к психиатру доктору Сато. Наён выдыхает и прячет руки в карман. Ей боязно, что ее посчитают психически больно, только потому что две недели она проведет в психиатрическую больницу. Он расположен в тихом районе и окружён садами.       Наён просто надо бы отдохнуть, подальше от семьи, подальше от школы, там, где она будет под присмотром врачей. Она не больна настолько, чтобы ее связывали и принудительно пихали в больницу, она идёт туда добровольно, также как люди идут раз в год по всем врачам, чтобы убедиться, что их организм в порядке. Больше всего ей страшно, что Юна отвернется однажды от нее, просто, потому что посчитает психически больной, посчитает опасной для общества, непригодной для общения. Дефектной. С неба капает капля на её лицо. Кажется, намечается дождь, но зонтик она не взяла, как-то не до этого было. В любом случае, это не было проблемой, потому что к ее подъезду девушка дойдет и доползет. Через поля, через холмы, в град и снег, только по ее зову. Юна, ведь не имеет привычки звать на помощь, когда ей действительно плохо, она из тех людей, которые копят в себе обиду, а потом взрываются. Именно поэтому, если она позовет на помощь, значит, дело действительно плохо.       Она уверена, однажды ей скажут: «Иди туда, где тебе будет спокойно», предоставив Наён огромный выбор. Испания, Италия, Нидерланды, Нотр-Дам, Колизей, Гранд-Каньон, но она все равно выберет этот подъезд. Стоять, переминаясь с ноги на ногу, сжимать время своим присутствием и ждать пока подруга выйдет. Рассматривать ирисы и розы. Наён думает о том, что высшие силы       знают, насколько она безнадёжная. — Наён, прием. Я тут, – машет перед лицом подруги Юна. — Идём.       Голос ее необычайно собран и тих. Почему я начала чувствовать, как что-то внутри меня сжимается каждый раз, когда она молчит чуть дольше обычного? Почему её тишина стала громче любых слов? Почему я начала ловить себя на мысли, что хочу вмешаться, изменить, исправить — хотя всегда считала, что это не моя ответственность? Неужели это, из-за того разговора в начале марта? – думает про себя Наён.       Юна чувствует себя намного лучше в этом наряде. Можно сказать, что она неплохо разбирается в стиле. Сегодня на ней белые кроссовки, коричные джинсы, такого же цвета топ на лямках и связанная из белой пряжи накидка. Весело болтаются при движении обычные сережки из нержавеющей стали и кулон с морской ракушкой.       Ей удается хорошо выглядеть, даже, если она только, что проснулась, но будить ее самостоятельно, она никому не советует. По рассказам подруги, она пихнула девушка, как только та попыталась ее высвободить из оков Морфея, так ещё получила пару недружественных слов в придачу.       Юна оборачивается, чтобы посмотреть идёт ли за ней подруга. Та сжимает лямку сумки и плетется сзади. Сегодня она выглядит обычно. Наён не любит одежду, которая всячески ограничивает не движения, поэтому на ней спортивные штаны серого цвета, однотонная футболка и рубашка в клетку на распашку. Девушке хочется поторопить ее, ведь скоро подъедет автобус, но в последний момент она сдерживается и поворачивает голову к дороге.       Мир движется вперёд, а я застряла в твоём взгляде, который обращает на меня внимание мельком и возвращается назад. Во мне нет ни громких вспышек, ни внезапных отречений — лишь тихое, упрямое присутствие, подобное огню, который не согревает ладоней, но не даёт душе остыть. Во мне полно тебя, Юна.       На остановке, сбоку стоят прозрачные стекла, изляпанные в хаотичных всплесках грязи. Наён оборачивается и видит, что хаотичные брызги от грязи на поверхности искажают чистоту солнечного света свет и совсем немного её, делая расплывчатое отражение грязным, словно в миазмах. Девушка ловит себя на мысли, что видит в отражении теневую сторону личности, полную жадности и некой доли лицемерия. Жадность заключается в том, что ей недостаточно занимать ту роль в жизни человека, которую она занимает, но она упрямо улыбается и говорит «всё хорошо» хотя её слова не соответствуют истинным намереньям, убеждениям и ценностям. Это притворство, при котором человек ради эгоистичных целей демонстрирует добродетель и благородство, скрывая корыстность. Что-то в тысячный раз подкатывает к глазам, что-то щекотливое и колющее, заставляя закрыть глаза. Наён не признается, что слезы рвутся из нее, ей просто нужно собраться и быть сосредоточенной, а еще смириться с тем, что мир – это не фабрика по производству ее желаний, никогда не был и никогда не будет. Пора смириться с этим фактом. — Наен? – неуверенно раздается голос подруги на остановке. — Что? — Что лучше, сесть на любой автобус, который довезёт тебя непонятно куда, лишь бы было тепло или ждать неважно сколько, но именно твой транспорт, который довезёт тебя до дома? — объясняет Юна.       Эта мысль взбрела ей в голову в один из немногочисленных дней, когда она шла после школы, на автобусную остановку одна. Она уставшая, голодная, после нескольких контрольных грезила о тепле и комфорте своего дома. Как назло, на улице стал накрапывать дождь и автобус задерживался, вот она и подумала об этом вопросе. Сама девушка выбрала бы первый вариант, потому что мир большой и многообразный, не хотелось бы зацикливаться на одном варианте, а иметь возможность выбора. Первый вариант представляет возможность сесть в теплый автобус, отправиться неизвестно куда, но в любом случае у автобуса есть две конечные остановки, пока он сделает круг, девушка успеет сделать выбор, а не зацикливаться на чем-то одном. — Я бы выбрала второй вариант. «А что?» —спрашивает Наён. — Просто интересно стало, – отвечают ей.       Так и думала, что она выберет этот вариант. Она такая предсказуемая. Меня так раздражает, наша непохожесть, наш разный взгляд на мелочи и не совсем мелочи... В любом случае, я не хочу в этом разбираться, мне просто это не нравится, – говорит про себя девушка. — А ты бы, что выбрала? – спрашивает Наён и прячет голову под капюшон куртки. — Я ещё не определилась, решила у тебя спросить, – врёт подруга.       Разговор проминается, как тесто, под сильными руками и они молчат, пока не приезжает автобус. Удивительно, что места почти свободны в транспорте, обычно тут не протиснуться. Они выбирают сиденья для двух человек, ближе к окну. Юна безмолвно надевает большие наушники и включает плейлист. Наён остаётся открыть свои маленькие беспроводные наушники и сделать тоже самое. Они приезжают мимо густонаселенных многоэтажек, откуда недавно вышли и вспоминается тот трепет, с которым они возвращались домой после занятий, когда были в средней школе.

/flashback/

— Поторапливайся, пока мой отец не дома! — кричит Юна, перескакивая через две ступени. — Да подожди ты, я не успеваю, – Наён тяжело дышит и опирается на свое колено при подъёме. Связка ключей весело шумит. Там постоянно навешано много разных брелков, от миньона, до музыкального артиста. Сначала один поворот ключом сверху, потом один поворот снизу. Дверь открывается. Пахнет домом. Наён прижимается к стене спиной и сползает вниз, говоря: — Я так скучала по этой квартире, по этим стенам. — Да ладно тебе, – раздается голос Юны слева, на кухне, пока она открывает окно, – тебя не было всего лишь неделю. — Да...сильно тебя отец наказал? – обеспокоенно спрашивает девушка, поднимаясь с пола. — Да нет, просто пришлось долго извиняться и клясться своим именем, что тут не было никаких мальчиков, девочек и целой компании подростков.       Наён и Юне по 13 лет. Никакой толпы подростков в квартире Юны не было. Просто они решили впервые собраться своей небольшой компанией, и мальчик был там всего один. Тем не менее, ее родители были против даже присутствия Наён, без предупреждения. Сегодня день, когда отец всё-таки разрешил, потому что девушки ссылались на срочный проект, который им нужно сделать вместе. Наён снимает обувь, проходит мимо холодильников, которые украшены наклейками – работа Юны. А вот если пройти дальше в комнату, на обоях тоже будут красоваться наклейки — это уже работа двух подруг. Несмотря на скрытую посещаемость, поисковик Наён ощущалось повсюду в квартире. Наклейки на стене, не любимая кружка, которую она случайно уронила и теперь там разбит ободок. У кота в лежанке игрушка, которую сшила Наён, в гардеробе у Юны, в самом дальнем углу, есть домашняя одежда, в которую переодевается подруга. В книге закладка, потому что глава осталась непрочитанной, в тумбочке запасное полноте и зубная щётка, на такой случай как сейчас. Они часто шутят, что ей нужна прописка в этой квартире. И подруга будет только рада стать полноценной частью этих этих людей. Она никогда не сможет объяснить точно, что чувствует по отношению к этому дому. Не постоянно сюда тянет, тут ей смешно и весело, тут не любимый район и любимый магазин жёлтого цвета под подъездом. Тут любимая лавочка и любимое дерево. Подальше от собственного дома, скорее-скорее бежать в сторону родного дома, там, где по ее сугубо личному ощущению ее любят намного больше. И Наён сама себе признается, что ее мышечная память никогда не забудет путь до дома, который она считает своим. Возможно, кто-то со стороны скажет, что квартира грязная, что там эти глупые наклейки и слегка оборванные котом жёлтые обои, но их дом не грязный, их дом проживает подростковый рассвет. Когда-то они вырастут, уедут, и родители Юны наведут идеальный порядок, но станет так пусто. Без большой коробки на балконе, где хранятся все воспоминания, без места под диваном, которые расцарапано котом, без тайного шкафчика, где спрятано сладкое, без странных подарков, которые были подарены друг другу, когда они не сумели требовать деньги на карманные расходы. В тот день отец придет пораньше и с улыбкой будет рассказывать про свою молодость. Девушки будут улыбаться и доделывать проект. Они скажут, что ложатся спать в 22:30, а потом до трёх часов ночи будут бегать к холодильнику на цыпочках, чтобы в итоге съесть мороженое, молоко и копчёную колбасу вместе. И Наён надеется, что Юна чувствует рядом с ней тоже самое, тот самый трепет и нужду быть рядом, словно в мире, нет лучшей таблетки, чем другой человек.

/end flashback/

Им ехать долго, поэтому Юна положила голову на плечо подруге и заснула. Время движется вперёд и квартиры все, чаще стали сменяться домами на земле деревьями, вдоль дороги. До выхода оставалось две остановки, когда напротив девушки сел парень примерно из возраста. У него были красивые русые волосы, необычные для Японии, и темные, земельные глаза. Он неловко улыбнулся и шёпотом спросил: — Привет, я кто-то там, могу ли я взять твой номер? Я хотел подойти раньше, но как раз в это время твоя подруга уснула, мне не хотелось ее будить, но она так и не просыпается, а мне очень бы хотелось с тобой познакомиться. Наён вытянулась, как струна, и прижалась боком с девушкой, чтобы в случае чего прикрыть от опасности. Казалось, Юна не спит, ее слишком прерывистое, что модно было бы объяснить тем, что она была сосредоточена. Тем не менее, черноволосая девушка не не поднимала головы, поэтому подруга решила поскорее ответить: — Это мило с вашей стороны, спасибо за инициативность, но я не знакомлюсь. — А чего так? – спрашивает парень.       Наён изогнула бровь вверх и укоризненно посмотрела на своего собеседника.  Больше всего его раздражало, что люди не понимают слов *нет” и лезут в душу с расспросами. Парень попытался ещё что-то предложить, но прикрыл рот, потому что глаза цвета ореха, уставились на него и помогали отрицательно головой. Кажется парень недоволен ответом, но сделать ничего не может и выходит на остановке. Возможно, Наён та девушка, которая впервые ему отказала. С близостью у нее были некоторые проблемы. Близость казалась небезопасной, вызывающей тревогу и желание сбежать, но при этом нуждаться в одном единственном якоре.Таким якорем кареглазая шатенка считает девушку, которая притворяется, что спит. Ее губы поджаты в линию, а наушник почти спал.       Ей не хочется раскрывать правду, поэтому Наён пользуется ситуацией по-своему: — Юна, нам скоро выходить, просыпайся, – тихая речь сопровождается касанием. Наён прижимается щекой к макушке и губами едва не касается кожи. Юна молчит не шелохнувшись, по ее телу бегут много мурашек, от эмоциональной насыщенности момента, лишь через пару секунд, она встаёт и делает вид, что протирает заспанные глаза. Берётся за поручень становится напротив двери и смотрит, как мало людей в этой части города, хотя и неудивительно. Они идут вдоль маленького рынка, а потом проходят в парк, чтобы сократить дорогу. Юна идёт впереди.       Я шагаю вдоль светлой кромки зелени деревьев и кустов. Вглядываясь в рассеянный свет рядом со мной. Здравомыслие толкует мне, что этот свет исходит от лучей солнца, что спрятались за кроной деревьев, но в своих мыслях я превращу это в ауру наших с тобой родственных душ, ведь одинокость и твоя недоступность слишком истощает – думает шатенка и продолжает идти дальше.       Белые стены при входе давят, это чувствуют обе девушки, хочется съёжиться и скрыться. Персонал спокойный и снисходительный шагает от регистрационной стойки и обратно, их улыбки и спокойствие кажутся искаженными, словно все здание окутано запахом транквилизаторов и антидепрессантов. — Интересно. Их это место никогда не сводило с ума? —спрашивает Юна. — Да уж либо мы слишком нервные, либо они слишком расслабленные – отвечает подруга.       Юне, кажется, что белый потолок и стены, выкрашенные в несколько слоев извести не дадут ей ответа на вопрос что с ней не так. Он не даст ответов, потому что сам является вопросительным знаком для исправления психики. А исправления ли? Возможно, девушка ошиблась и стоит назвать слово адаптация – способность жить с тем, что ты никак не можешь изменить. Но тебе придется найти в этом какие-то плюсы, чтобы продолжить развивать личность, которая изначально была наклонена в сторону, как Пизанская башня. Люди пройдя стадию отрицания и непринятия, улыбнуться тебе наконец и скажут « это новый взгляд на архитектуру!», но способа это вылечить не найдут, только возможность сдерживать, корректировать. Следить за прогрессом и регрессом, а обязательно будет и второе и первое, и не всегда в равном счете. Она прикрывает глаза и пытается сдержать страх который сковывает ее тело. Она не знает что с ней и каков будет диагноз, ощущает занозу, которая воспалилась, потому что про нее забыли.       Впереди них стоит женщина в халате с небрежным пучком, потому что ее волосы не первой свежести. Она улыбается и просит у медсестры дать ей сигарету, которая та видимо у нее изъяла. В руках у Юны направление к психиатру, с подозрением на ПРЛ, Наен же, тут не впервые, окончательный диагноз ей поставлен – тревожно-депрессивное расстройство. Она прибыла сюда, если бы, попытки самоповреждения и суицида не участились, непонятно из-за чего, да и вникать в это, подруге, честно говоря, не хочется. С самой собой бы разобраться. Доктор, о котором говорила подруга производит хорошее первое впечатление. Он рассматривает их направления, просит Наен подождать, а ее саму проводит в другой кабинет, где говорит, что ей нужно подождать клинического психолога, который с нец проведет беседу. Следом, она поговорит с другим психиатром и потом они соберутся все вместе, чтобы еще раз расспросить ее о переживаниях и надомных моментах в жизни, после чего примут окончательное решение.       Она заходит в пустой кабинет, сидит тихо, не выдавая себя с поличным. Плохо слышно, что творится в шумном коридоре, но потом, к несчастью, слышу слишком хорошо знакомую походку. Дверь открывается, не голову словно вытаскивают из воды и шум мешает думать. Девушка разоблачена и найдена. — Здравствуйте, Ким Наён. Как ваше самочувствие? - спрашивает доктор, когда заходит и его халат, развивается как плащ супергероя.       Девушке поджимает ноги и кладет руки на колени, когда она переступает порог кабинета начисто забывает обо всем, что не когда-то беспокоило. Казалось, ей так пусто и стерильно, что возникает мысль вернуться домой. Девушка слышит задаваемые вопросы. Их много. Наен страшно. Невидимый скальпель прорезает твою кожу. Она знает, что будет плохо от воспоминаний, но плохо — это не самое страшное. Самое страшное — одновременно застрять позади и в то же время навсегда отныне, прокручивая пластинку, даже, когда она станет непригодной, а песня потеряет слова, как голова четкие воспоминания. — Оцените ваше состояние от нуля до десяти, пожалуйста.       Наён переставляет цифры в своей голове. Десять, девять, восемь, семь... всё не то. Девушка поджимает губы и называет цифру: — Два. Девушка, что стояла со мной в коридоре, и есть моя подруга, она пришла, чтобы ей поставили диагноз, а я, потому что не справляюсь с мыслями о суициде. — Значит, та девушка это и есть Юна, о которой вы говорили? – доктор искренне интересуется. Возможно, ему было любопытно увидеть человека, который занимал восемьдесят процентов сессий с психологом и пятьдесят с ним. Именно поэтому, он наверняка испытывает смятение, словно увидел образ книжного персонажа, которого представлял совсем по-другому. Наён машет головой. — Что стало причиной для действий к самоповреждению и попыткам покончить с жизнью? – продолжает спрашивать доктор и присаживается напротив девушки.       Этот вопрос для Ким Наён ещё сложнее, чем предыдущий. Нельзя выделить одну проблему, они все между с собой связаны, сплетены, скомкано, склеены. Это уже не отдельные краски, а целое грязевое полотно, мозг подкидывает воспоминания: вот мать снова напоминает про ее оценки, которых недостаточно для какого-то мнимого идеала, вот отец рассказывает своим друзьям, что неуверен в будущей успешности дочери и как было бы славно, будь у них сын, вот одноклассник снова кидает двусмысленные шутки в сторону одноклассниц, она в ответ огрызается и тогда все его шутки переходят на нее. Все молчат, они всегда молчат, Наён знает, что не никто не защитит публично. Потом ее одноклассник встретит у выхода из туалета, соленая жидкость будет стекать по щекам и заставлять краснеть бледное аристократичное лицо. Он скажет, что железной леди как она не подходит образ плаксы, ведь нет такой проблемы, с которой она бы не справилась. Тогда Наен поймет, что перестаралась с образом холодного человека, который не подпускает к своим чувствам, но при этом готов искренне помочь. Это очень удобно для других, правда? Ты пришел в слезах, тебя обняли и поддержали и в ответ ничего не нужно отдавать, человек же справится сам. Наён вспомнит, что смерть всегда шла за ней по пятам, лишая ее родственников, любимого котенка, улыбчивого соседа, что повесился из-за любви. Имя её единственной подруги тут не будет, как бы, наверное, не хотел психолог.       У меня учащается сердцебиение с каждым новым оборотом языка. Я впиваюсь ногтями в ладони, чтобы унять дрожь. Не показывать. Не выдавать человека плохим. Не сдаваться и пытаться разобраться с проблемами, чтобы жить. От этих частиц «не» так больно дышать, словно ты понимаешь вес, который для тебя не предназначен. Так хочется задохнуться и умереть, застыв восковой куклой. Осознаю, что давно молчу, и моя голова опущена. Не могу ее поднять. Напротив меня, сидит другой человек, мои глаза выдадут меня с потрохами. В глазах, госпожи Ким, мне кажется, я увижу, насколько отвратительное у меня состояние, которое стремительно ухудшалось последние полгода.       Юна была единственной подругой, неважно насколько у них всё была плохо, Наён верила, что только честность и открытость перед друг другом сможет все исправить. По крайней мере она так думала, пока сама все не испортила.

/flashback/

В актовом зале гудит толпа. До выступления их класса чуть больше часа, и за кулисами творится привычный хаос: кто-то повторяет движения танца, кто-то в панике ищет вторую туфлю, кто-то громко спорит с учителем из-за неправильно скачанной версии музыки. Наён сидит на стуле в углу, сжимая в руках сумочку с косметикой и ждёт Юну. Девушка обещала её накрасить. Юна возникает перед ней внезапно, уже в сценическом костюме. Её глаза блестят предвкушением, но одновременно и страхом сцены: — Давай сюда, сейчас накрасим тебя. — Думаешь получится хорошо? — спрашивает Наён. — Надеюсь. Буду экспериментировать на твоём лице. Наён слабо улыбается и протягивает ей косметичку. Юна придвигает второй стул, садится напротив, колени к коленям, и начинает. Она действительно хорошо справляется: тональный крем ложится ровно, кисточка под ее руководством нежно касается разных частей лица. обращается как с карандашом. Без ошибок не обходится, но в её неуклюжести есть что-то трогательное, и что-то пугающее, потому что Юна наклоняется слишком близко. Наён чувствует тепло её дыхания и запах мятной жвачки. — Закрой глаза, — командует Юна. — Буду тени наносить. Наён закрывает глаза, погружаясь в темноту. Кисточка скользит по веку, лёгко и слегка щекотно. Потом Юна берёт карандаш, придерживает Наён за подбородок, её пальцы прохладные, уверенные. — А теперь губы, — говорит она Наён не открывает глаз. Она чувствует, как подушечки пальцев легко касаются нижней губы и тушуют помаду. Наён даже кажется, что подруга слишком долго задержалась на прикосновениях к губам. Ощущение длится секунду, две-три. Наён задерживает дыхание и жалеет, что не глаза закрыты. — Готово, — говорит Юна, убирая руку. Голос её звучит обычно, будто ничего не произошло. — Посмотри в зеркало. Наён открывает глаза. В маленьком складном зеркальце она видит себя с блестящими губами и дымчатыми тенями, которые хорошо подчёркивают ее естественную красоту. И Юну за её плечом, та уже отвлеклась на телефон, как ни в чём не бывало. «Показалось», — думает Наён. Выступление проходит как в тумане. Наён плохо помнит, хорошо ли она вычтупила на сцене. Самое главное , что выступала она с подругой, а значит, было не так страшно. После выступления их класс выходит на школьный двор, все разгорячённые и счастливые. Кто-то фотографируется, кто-то обнимается, кто-то напевают песню , которую они не могли выучить месяцами и учительница музыки с ними замучалась. Это последний фестиваль в средней школе. Наён и Юна держатся вместе и постепенно отбиваются от толпы. . — Мы сделали это, — говорит Юна, запрокидывая голову к небу. Её профиль смазан на фоне темноты. — Ты молодец, кстати. Здорово выступила — Я чуть не упала на повороте, — смеётся Наён. — Я тоже чуть не упала на том повороте! Да и голос сел. Они сидят плечом к плечу. Наён чувствует тепло Юны сквозь ткань сценического костюма. Всё внутри неё вибрирует, то ли от адреналина, то ли от близости. Хочется положить голову Юне на плечо. — Жалко, что всё заканчивается, — тихо говорит Наён. — Школьный фестиваль? — Нет. Вообще. Этот год. Мы скоро выпустимся. Думаешь, мы попадаем в один класс в старшей школе? Юна поворачивается к ней. В темноте её глаза две чёрные дыры, непроглядные и глубокие. — Думаю да— говорит она. — Мы же... ну, ты и я. Мы связаны. Обязательно будем в одном классе! Родители Юны в отъезде, и она приглашает Наён переночевать. Они добираются до её дома пешком через спящие улицы, всё ещё возбуждённые, перебивая друг друга, чтобы поделиться впечатлениями. Дома Юна кидает Наён запасную пижаму, и они устраиваются в гостиной: чипсы, две банки газировки, старый фильм по телевизору, какая-то мелодрама, которую они смотрели и смеялись над ней много раз. Наён лежит на импровизированной постели из одеял и подушек, Юна сидит рядом, прислонившись спиной к дивану. Она комментирует фильм «Один день» вполголоса, и Наён почти не слушает, потому что просто наслаждается звуком её голоса. В какой-то момент на экране двое персонажей — мужчина и женщина — признаются друг другу в любви. Сцена длинная, пафосная, с оркестровой музыкой. Юна вдруг замолкает, а потом говорит: — Смотри. Вот Эмма и Декстер знакомятся в выпускной вечер и на протяжении двадцати лет остаются друзьями, пока не понимают, что любят друг друга. Их отношения — классический пример затянувшегося «а если бы мы...». О Это же мы, честное слово. Только у нас ещё двадцать лет впереди, – смеётся девушка. Наён поворачивает голову и смотрит на неё. Юна не шутит или шутит? Её лицо освещено мерцанием экрана и оно задумчивое. — В смысле — про нас? — осторожно спрашивает Наён. — В смысле — две родственные души, которые нашли друг друга в куче случайных людей, — Юна пожимает плечами, но взгляд не отводит. — Иногда мне кажется, что ты единственный человек, который меня по-настоящему понимает. Не просто как подруга. А как... ну, не знаю, как будто мы из одного теста. Наён молчит. Сердце стучит где-то в горле. Она боится ляпнуть что-то не то, спугнуть момент. — А тебе не кажется, что мы связаны? — продолжает Юна тихо. — Как родственные души. Только не смейся. Я серьёзно. — Я не смеюсь, — говорит Наён. Юна смотрит на неё долго, а потом вдруг мягко улыбается и отворачивается к экрану. Фильм продолжается, но Наён больше не следит за сюжетом. В голове крутятся её слова. Позже, когда свет выключен и Наён готовится уснуть Юна что-то поёт себе под нос, сначала неразборчиво, а потом Наён узнаёт мелодию. ЭЮна поёт тихо, фальшиво, чуть слышно: — I'm sorry but I'm just thinking of the right words to say Прости, я просто подбираю нужные слова. (I promise you) (Я обещаю тебе) I know they don't sound the way I planned them to be Я знаю, они звучат не так, как я задумывал. (I promise you) (Я обещаю тебе) But if you wait around a while I'll make you fall for me Но если ты немного подождешь, я заставлю тебя влюбиться в меня — Ты чего не спишь? — шёпотом спрашивает Наён. — Не хочется что-то — отвечает Юна. И Наён засыпает под её шёпот, под нежный, сбивчивый мотив, и последняя мысль перед тем, как провалиться в сон: « Может быть, она тоже чувствует это?» Спустя две недели, они сидят у Юны дома после школы, и всё идёт как обычно, но Наён больше не может. Эти две недели она перечитывала старые сообщения, переслушивала голосовые, вспоминала палец на своих губах, взгляд на заднем дворе, песню, спетую ночью. Слова Юны жгли её изнутри: «родственные души», «мы связаны», «ты единственный человек». Ей кажется, что Юна подаёт сигналы, просто боится сказать прямо. И тогда она решается сказать первой. Они на кухне. Юна заваривает чай и что-то рассказывает про учителя по математике, когда Наён перебивает её: — Юна, можно я кое-что скажу? Юна оборачивается, кружка в руке, улыбка ещё не сошла с лица. — Ты говорила про родственные души. Про то, что мы связаны. Про персонажа А и персонажа Б. Я долго думала... и я должна быть честной. — Я люблю тебя, — говорит Наён. Голос её дрожит, но она продолжает. — Я люблю тебя не как подругу. И мне кажется, ты тоже что-то чувствуешь. То, что ты говорила тогда, ночью... Я просто хочу, чтобы между нами было честно. Я больше не могу молчать. Тишина. Юна ставит кружку на стол, её лицо застыло, и Наён не может прочитать его. — Что?.. — наконец произносит Юна. — Что ты сказала? — Я сказала, что люблю тебя. Я... — Нет. Нет, Наён. Ты всё неправильно поняла. Я... — Юна проводит рукой по лицу, потирает переносицу — Те слова, на фестивале, дома... Это не то, что ты подумала. Я говорила о дружбе. О родстве душ, да, но не о любви. Не о такой любви. — Но ты говорила про персонажа А и персонажа Б... — голос Наён срывается. — Ты сказала, что они не могут друг без друга. — Потому что они друзья! — Юна почти кричит, но тут же понижает голос. — ... может, я неудачно выразилась, мне просто нравился фильм. Мне нравилось, как они смотрят друг на друга, но это не значит, что я хочу так же. — А макияж? — шёпотом спрашивает Наён. — Когда ты красила мне губы и задержалась... Это тоже мне показалось? Юна бледнеет. — Я просто... я просто наносила помаду. Я не думала об этом. Я вообще не думала, что ты это так воспримешь. — А песня? Ты пела мне песню о любви. Так делают друзья? – спросила Наён неуверенно. — Не знаю! — Юна вскидывает руки и тут же роняет их. — Я не знаю, зачем я это делала. Мне было хорошо. Мне было спокойно с тобой. Я думала, это взаимно, как у лучших подруг. Если я дала тебе повод думать иначе, то... прости. Это была ошибка. Слово «ошибка» повисает в воздухе. Наён чувствует, как земля уходит из-под ног. — Юна... — Слушай меня, — перебивает Юна, и её голос вдруг становится ещё более серьезным — Я не знаю, кто я и что я чувствую. Может быть, я запуталась. Может быть, мне просто нравилось играть во что-то, чего я не понимаю, но я не могу дать тебе то, что ты хочешь. Я не могу и я не хочу об этом говорить. Поэтому я скажу только один раз. Она делает испуганно шаг назад: — Если ты ещё раз скажешь мне ,что ты влюблена в меня, нашей дружбе конец. Я серьёзно. Я не хочу это обсуждать.Мне кажется , что ты просто запуталась как и я, поэтому говоришь глупости. Я не хочу это слышать или ты принимаешь меня как подругу или лучше, если мы перестанем общаться. Наён открывает рот и не может выдавить ни звука. — Вот и договорились, — тихо говорит Юна и выходит из кухни. Наён остаётся одна, в чай остывает. /end flashback/       Привкус от воспоминаний горький и кислый. После признания, выдаваемого за шутку, во рту пахнет разлагающейся надеждой.  Нет смысла говорить, что она неправа. Что ей вовсе не нравятся девушки, это просто эффект от того, что Наён так быстро к ней привязалась, а в детстве не было опоры в виде фигуры матери. Может быть, это тоже влияет, но не на ориентацию, а скорее на выбор любви. Я пыталась вначале оправдаться и перед психологом, и перед психиатром. Врала и блеяла, что и блеска нет в глазах, и желания чего-то больше нет и вовсе не поэтому, мое состояние под года назад стало слишком хорошим. — У меня не было в планах влюбиться в нее. Однажды, я услышала фразу, что женская любовь имеет эффект накопления. Сначала человек неинтересен, противен, возможно, ему нельзя доверять, возможно он вообще не ваш типаж, потом он становится интересным собеседник, потом ты рассказываешь ему что-то сокровенное и этот клубок из чувств может покатится вперёд, может запутаться в препятствиях, но осознание рано или поздно приходит, – шепчет девушка на грани слез. — Я хотела просто дружить, но, когда она сказала в самый первый раз, что наша дружба ошибка и она нашла подругу поинтересней, мое сердце забилось и вместо гнева и злости, я нашла в своем сердце любовь и привязанность. Это ударило меня кувалдой по голове. А тот момент не имело значения, что я влюбилась в свой пол, имело значение, что я влюбилась не в того человека, и насколько сильно это может разрешить нашу дружбу. Я не была к этому готова, как не была готова одиннадцатилетняя девочка, когда ее менструальный цикл начался слишком рано, и никто не успел ей объяснить, как себя вести. Я была глупой, потому что во мне было достаточно осознанности, что ни в коем случае нельзя любить этого человека. Подруга живёт совсем другими мечтами о парне, который будет встречать ее после работы и материалы готовить завтраки в постель. И я никогда не была против этого варианта, год назад, мне казалось, что я точно такая же. Всё же, там, где у нее был только план А, у меня был план и А и Б. Этакий человек я, который сумел усидеть на двух стульях, потому что его сердце имело способность любить не за стереотипное поведение полов и не из-за гениталий, а вопреки всему. Вопреки всем запретам, что мужчина не может плакать, грустить, носить одежду нежных тонов. За девушек всегда сердце болит сильнее, потому что им запрещали и запрещают заниматься тем, что они действительно хотят: подниматься вверх по карьерной одной лестнице, злиться и не улыбаться, не рожать детей и выходить замуж, если этого ей не хочется, а также не качаться в зале, потому что «девушке не идёт маскулинность». Это лишь самое минимальное с чем сталкивались и сталкиваются женщины, борьба с этим никогда не закончится, но они все борются, каждая из них, - последние слова вылетают и в горле становится сухо. — Наён, каждый человек заслуживает видеть, как за него заступаются, - начинает говорить доктор Ким. – Каждый человек заслуживает знать, что он не брошен, заслуживает знать, что за него не просто аккуратно замолвили словечко учитель на переменке чтобы не дай бог, ни с кем из класса не поругаться, заслуживает знать, что его будут защищать не втихаря на переменке, и оправдываться тем, что ты же сильная, ты справишься сама, а я тебя буду поддерживать на расстоянии. Ты же знаешь, что в этих ситуациях я всегда за тебя, да? Так, говорила тебе твоя подруга Юна, когда вы учились в средней школе. Ты мне на прошлом сеансе рассказывала, - уточняет женщина. — Так вот, это неправильно. Да, твой обидчик скорее всего ничего не поймет, но, во-первых, поймут другие и будут более осторожны в своих высказываниях, а во-вторых, не будет этого общего состояния предательства, когда чувствуешь, что одного человека решили проигнорировать в угоду более важному. Более сильному, ссылаясь на отвратительный характер обидчика, продолжает доктор и видит, что дорожки слез на чужом лице постепенно высыхают. — Конечно хотелось бы решить все мирным путем, когда ты говоришь человеку ты не прав, а он такой да, это так, но, к сожалению, есть люди, которые этого не понимают, как твои одноклассники, и уважение такого обидчика, равно неуважение того, кого уже обидели. Ты это сразу поняла, поэтому и стала защищать свою подругу напоказ. — Мне говорили разные неприятные вещи, -- ее голос прорезается, перебивая доктора, -- что я постоянно встреваю не в свое дело, что я похожа на собаку на поводке, что нельзя даже прикоснуться к Юне как я окажусь рядом. Их оскорбления и действия становились все хуже, как будто возраст делал их только неуправляемее. Я просто не могла стерпеть, чтобы моего человека при мне так обижали. Я бы не смогла смотреть себе после этого в глаза, видя ее слезы и страдания, от того, что она чувствует себя грязной от всех этих взглядов и жирной, когда ей об этом намекают, - говорит девушка. — Я понимаю и горжусь тем, что ты развила в себе такое умение. Я также хочу, чтобы ты научилась любить и защищать себя. Я вижу, что тебе сейчас не очень хорошо, да и время сеанса на сегодня подошло к концу. Предлагаю вернуться в палату, чтобы отдохнуть, завтра мы поговорим еще, - улыбается ей женщина, и это самая добрая улыбка во всем мире для Ким Наен сейчас. Она благодарит за все и выходит из кабинета, направляясь к своей палате.       Юна сидит на лавочке и машет ногами. Прошло уже больше часа и, кажется, комиссия на ее счёт дала результат. Ким Наён садится рядом, поправляет прядь за ухо и спрашивает: — Что они сказали? Какой у тебя… диагноз? – последние слова ей точно не легко дались. Шатенка видит, как у подруги блестят глаза от слез. И больше всего ей не нравится, когда на это акцентируют внимание или вычисляют, поэтому закупорен, как вино. Хочется обнять ее, хочется похлопать по плечам, чтобы защитить ее. Вспоминается случай, когда они впервые пошли вместе на прием к психологам.       Наши кабинеты находись друг напротив друга, а психологи между собой были друзьями, это заставляло верить в нерушимую связь. Тогда Юна сказала, что мой психолог очень мне подходит по внешности, и по проведению, про ее психолога, можно сказать точно также. Нам было по шестнадцать лет. Мне удалось ее уговорить пойти во второй раз к ней на приём. Первый раз произошёл, когда мы делали справку, которую проходят подростки от 16-17 лет, где есть список врачей, которых необходимо пройти, в том числе и психолог. Она закончила раньше и тоже да-да меня, как в этот раз. Её нежные локоны, красиво обрамляли лицо и ключицы. Красота была неотъемлемой частью ее жизни, она и была, в некотором роде дитя красоты и никакие слезы, не могли сделать её менее красивой. Правда, обращать долго на красоту внимание, когда человек страдал от боли, было неуместно, поэтому я просто села рядом, неловко шмыгая носом. Удивительно, было, что мы вообще чего-то добились в жизни, учитывая, что половину неё, мы потратили на то, чтобы просто уговорить себя встать с кровати и убедить себя, что чистка зубов и выход на улицу — это не подвиг, а базовое дело. Поэтому возможность пойти бесплатно к психологу, была похожа на мечту и страх, который мгновенно тебя избавит от всего, как микстура от кашля. На улице начался ливень. По зелёным листьям весело бежала вода, воздух стал влажным и тёплым. Мы прижались друг к другу, укрываясь папками с документами, и побежали к ней домой под летним дождём, чувствуя, как капли касаются пальцев. — вспоминает Наён. — Предполагается, что у меня, действительно, ПРЛ, – строго отвечает Юна, – но это ещё неизвестно точно, поэтому меня попросили зайти ещё завтра и послезавтра.       Наён обеспокоено смотрит на подругу, садится рядом, прижимает ее к себе. Ким Наён могла бы многое сказать, например: «ты должна быть сильной», «не рыдай, ты что неженка?», «вечно ты драматизируешь», но она не имеет права такое говоришь. Как можно сказать быть сильным тому, кто пришел к тебе побыть слабым? Это остаётся ей непонятным. Юна сидит тихо, в положении, которое ее заставили принять и не на что не реагирует. Неизвестно, назад и оставаясь в тени. Наён касается левой щекой чужого плеча и готова подставить правую: — Бей, если скопились эмоции. Мне не будет больно, только не держи в себе всё.  От предложения посидеть с ней в палате, Юна равнодушно отказывается, только говорит, что зайдет к ней завтра. — Я не боюсь кладбищ, я видела смерти, самоубийства, неизлечимые болезни, что высасывали из человека душу и ни разу не зажмурилась, когда благовония с запахом ладана, щекотали носовые пазухи и глазные яблоки. Тем не менее, все, что связано с тобой, с будущим с поступлением меня жутко пугает и твое «нет» такие тихое и непоколебимое, ощущается как временная остановка сердца. Ты бросаешь взгляд через плечо, словно кидаешь в трёхметровую яму все наши разговоры и детские обещания о будущем. Я машу ей на прощание и улыбаюсь, ощущаю, как вся мимика расползается по лицу трещинами. Любить, но не показывать, грустить, но не иметь возможности сказать, усталость, а люди даже не думают об уважении сотрудников, полное абсурдность, пока не начнёшь варится в этом сам.       Девушка с тёплыми карими глазами усмехнулась. Она редко перечит действиям подруги, хотя обладает даром убеждения и лидерскими качествами.       Интересно, что у нее в мыслях и хочет ли она того, что ей предлагают, просто кажется, что с разговором будет только хуже. От предложения посидеть с ней в палате, Юна равнодушно отказывается, только говорит, что зайдет к ней завтра.       Палата встречает Наён серостью, стерильностью, ненавистными белыми потолками и стенами, а ещё соседом. Этот сосед по палате ей очень знаком, можно сказать, что это не хороший друг.       Девушка с тёплыми карими глазами усмехнулась. Она редко перечит действиям подруги, хотя даром убеждения и лидерскими качествами обладает отменными. Просто… всё то, что является хорошим инструментом для общения с людьми, с Юной не работает. Она упрямая, горделивая, не трудно остановить, даже если она знает, что сама неправа. Даже так, Ким Наён с ней слишком мягко сердечная, слишком добрая, слишком…Шатенка никогда не была слабохарактерной: споры, повышенные тона, тонны пустых и наполненных аргументов, дискуссии по несколько часов, все это было в их общении, им было интересно узнать взгляды друг друга на жизнь и чаще всего они совпадали, по крайней мере так казалось всем вокруг и им двоим. Наверное, свою роль сыграл именно страх потерять дорого человека, насколько сильный, что заставлял оцепенеть. Ощущение было такое, словно Солнце, светя и излучая тепло, вдруг на этот титул провозгласило совсем другую звезду, самовольно делая шаг назад и оставаясь в тени       Палата встречает Наён серостью, стерильностью, ненавистными белыми потолками и стенами. Сумка небрежно оставлена возле прикроватной тумбочки. Сил нет находится в этом всем, поэтому она выходит в коридор. Возле лавочки посажены растения. Удивительно, но именно тут они растут большими и здоровыми, хотя энергетика не располагает к росту, разве, что к очищению, как если бы хлорка попала на цветную вещь. Стерильность.       Задумавшись о том, чем питаются растения в этом заведении на самом деле, девушка не заметила, как у ней обращаются. Этот звонкий голос выбрасывает ее из собственной головы в сырую реальность. Наён поворачивает голову, вскидывает подбородок находит чужие глаза цвета океана за душу берёт. Оторваться невозможно, но она всё ещё продолжает тонуть в этой солёной воде. —Что он спросил? – раздается мысль в голове. —Забывать старых коллег не хорошо, Ким Наён. — Точно. Это же Чхве Сухо. Океан в чужих глазах перестает топить, теперь он кажется родным и знакомым. Хотелось бы улыбнуться больше, чтобы улыбка обрамляла зубы, но на это нет сил, да и ситуация неподходящая.       Чхве Сухо снова тут. Снова там, где ему не надлежит быть так часто, но что ещё делать, если твой родитель так и не принял тебя и твою особенность. У Сухо легкая степень расстройства аутистического спектра (РАС) в современной медицине классифицируется как 1-й уровень поддержки. Люди с такой формой расстройства обладают сохранным интеллектом и развитой речью, но испытывают трудности в социальной адаптации. Его мать готова была заплатить любые деньги, отдать его любым врачам, только не принимать участие в воспитании и коррекции, что только ухудшило его понимание метафор, сарказма, иронии и, в целом, шуток.       Этот парень просто имеет другую обработку информации и испытывает трудности в социальной адаптации, но он никогда не был безнадёжен. Он прекрасно, с педантичностью разбирается в психологии. Может воспринимать психологию не как интуитивное понимание людей, а как набор правил и инструкций. Изучая теорию, он пытается логически вычислить то, что другие дети понимают интуитивно (например, как работают эмоции или почему люди ведут себя определенным образом). Сухо рано   осознал свою «инаковость». Увлечение психологией стало инструментом, чтобы понять самого себя, чтобы лучше вписаться в общество.       Наён часто болтала с ним, когда они гуляли по парку или находились в коридоре. Пару раз разрешали заходить в палату, но по правилам для женщин отдельные палаты, для мужчин отдельные. Его монотонный голос часто успокаивал ее тревогу своим даже, если эмоциональной поддержки он не мог дать, это было лучше, чем застрять в беседе со своими мыслями. —Она снова оставила тебя тут на несколько месяцев? – спрашивает Наён. —Да. Она сказала, что это для моего блага, и что мне будет интересно изучать психологию наглядно. —Ты же понимаешь, что…– перебивает его девушка. —Что она соврала? Да, это было понятно по ее мимике, пантомимике, по позе, в которой она стояла.       Наён тяжело вздыхает. Она видела эту женщину пару раз. Настоящая бизнес-леди. Одета с иголочки, короткая стрижка, все по расписанию и четким планам. Рождение сына, не было запланированным, а сын, который отличался от общества, в котором она крутилась, пугал ее ещё больше.  —По какой причине ты тут? – спрашивает Сухо.       Девушка вздыхает, не зная с чего начать. Как рассказать все просто, упуская столько сложностей? Ведь, чтобы рассказать все просто, нужно большой объем информации сократить, чтобы не терялся смысл. Значит, придется себе признаться в вещах, которые озвучивать не хотелось бы. Под кожей слои тоски и страха, что что-то закончится, но и восторг от того, чтобы наслаждаться этим, пока оно длится, и надежда, что это продлится. Его глаза слишком яркие, слишком живые для этого места следили за ней с привычным, немного ленивым вниманием. — Ты сказала, что легла сама, — произнёс он ровным, чуть глуховатым голосом. — Добровольно в психиатрические больницы так просто не приходят. Что случилось?       Наён выдохнула и уставилась в пол. — Сначала школа. Последние месяцы перед каникулами — это ад. Я так устала от учёбы, что не чувствовала ничего, кроме тошноты. Пять языковых тестов за неделю, дополнительные по математике, бесконечные «куда ты поступаешь». Родители требовали Сеульский университет, а я просто хотела спать или исчезнуть.       Сухо кивнул. Никакой жалости, никаких «о, бедняжка» только тихое внимание. — Потом дома, — продолжила Наён, крепче сжимая пальцы. — Весенние каникулы начались, но дома не стало легче. Отец всё время кричал на мать из-за денег на мои репетиторы, хотя четыре репетитора из пяти я оплачиваю самостоятельно, подрабатывая помощником в овощном ларьке. Мать кричала в ответ, что я недостаточно стараюсь. А потом они начинали молчать. Такое молчание громче, чем ты думаешь. Я сидела в своей комнате, наклеивала стикеры с учебным планом на стену и плакала. Плакала так тихо, чтобы никто не услышал.       Наён замерла. За окном кто-то из пациентов шаркал тапками по коридору, но мир будто сузился до одного воспоминания. — Третье — Юна. —Та самая Юна? – переспрашивает Чхве Сухо. Он был в курсе кто такая эта девушка и какую важную роль она играла и играет в жизни Наен.

/flashback/

      Больничный парк был странным местом. Он существовал как будто отдельно от всего остального мира — и от самой больницы тоже. Летний воздух стоял плотный и влажный, листья клёнов висели неподвижно, и только цикады надрывались где-то в кронах, создавая тот самый звук, который в Корее называют «белым шумом лета». Дорожки из мелкой серой крошки вели к крошечному пруду с кувшинками, скамейки стояли в тени старых сосен, а клумбы с оранжевыми лилейниками и розовыми флоксами выглядели почти ухоженно. Для больницы — слишком красиво. Для настоящей жизни — слишком тихо.       Наён сидела на скамейке у пруда, поджав босые ноги в больничных тапках, которые съехали на пятках. Рядом, положив руки на колени и глядя куда-то в воду, сидел Сухо. Они познакомились четыре дня назад — в коридоре, когда Наён вышла из кабинета психотерапевта, а Сухо ждал своей очереди. Он смотрел ровно перед собой и раскачивался вперёд-назад. А потом вдруг сказал: «Ты плачешь так громко, что мне больно ушам». Это было странное начало. Но в больнице нормальные приветствия вообще не работают.       Теперь они гуляли вместе каждое утро. Сухо оказался человеком, с которым можно было молчать. Он не задавал вопросов, от которых хотелось провалиться сквозь землю. Он просто был рядом. И это, наверное, спасло Наён больше, чем успокоительные. — Ты хотел спросить, почему я здесь, — сказала она, глядя на рябь в пруду. — Я вижу, ты крутишь это в голове. У тебя лицо такое, когда ты о чём-то думаешь.       Сухо на секунду замер. — Да, — признался он честно. — Но ты не обязана рассказывать. — А я расскажу. — Наён выдохнула, медленно, как перед прыжком в холодную воду. — Потому что если не тебе, то кому. Ты единственный здесь, кто не смотрит на меня как на странную.       Она замолчала, глядя на то, как ветер морщит поверхность пруда. — Родители. — Она начала с этого, потому что это было корнем всего. — Они ругаются всё лето. Каждый день. Иногда из-за денег, иногда из-за меня, иногда просто так. Мать кричит, что уйдёт. Отец хлопает дверью. А потом они оба делают вид, что ничего не случилось. И так по кругу.       Сухо слушал, чуть наклонив голову — как собака, которая улавливает звук за пределами человеческого слуха. — Третьего дня они подрались по-настоящему, — продолжила Наён, и её голос дрогнул. — Я сидела в своей комнате, зажав уши подушкой. А потом подумала: «Зачем? Зачем просыпаться завтра, если завтра будет то же самое?» — И что ты сделала? — спросил Сухо. Без ужаса. Без жалости. Просто факт. — Таблетки, — тихо сказала Наён. — Те, что у мамы от головы лежат. Взяла всю пачку. Высыпала в рот. Запила водой. Легла на кровать и закрыла глаза.       Она смотрела на свои руки. На запястья, где сейчас не было ничего — только бледная, почти прозрачная кожа. — Мать зашла через полчаса. Позвала ужинать. Увидела пустую упаковку. Я никогда не слышала, чтобы она так кричала. Даже когда они с отцом ругались. — Скорая, — кивнул Сухо, собирая картину из кусочков. — Промывание. Уголь. — И психиатр, который спросил: «Ты понимаешь, что ты сделала? Ты понимаешь, как маме больно?» — Наён горько усмехнулась. — А мне не было больно. Мне было пусто. Пустота — это хуже боли.       Сухо помолчал. Цикады орали. На пруду лопнул пузырёк воздуха. — Тебя привезли сюда на следующий день, — сказал он. — Я видел, как ты заходила. Ты была серая. Как та скамейка, на которую никто не садится, потому что она покрыта плохой краской. — У меня есть подруга. Дружим мы с ней давно, с младшей школы. Так получилось, что мы попали вместе в младшую школу, а потом в среднюю — Наён сжала пальцы. — Она… она стала для меня всем. Как будто я родилась не в той семье. Когда я с ней, я не слышу, как родители кричат. Когда она смеётся, мир перестаёт быть страшным. Она заменила мне всех. Маму. Папу. Дом. Всё.       Сухо внимательно посмотрел на её подбородок — так он делал, когда хотел казаться, что смотрит в глаза. — Я не понимаю как человек может быть домом, но видимо ты говоришь об уровне психологического комфорта и безопасности рядом с ней. Ты ей сказала, что ты чувствуешь себя вот так рядом с ней? — спросил он. — Нет, — прошептала Наён. — Я боюсь. Вдруг она подумает, что я странная. Вдруг… уйдёт. Они помолчали. Солнце пробилось сквозь крону и легло пятном на больничную пижаму Наён. — Сухо, — позвала она тихо. — Мм? — Спасибо, что сидишь рядом. Когда ты сидишь, пустота становится меньше. Он кивнул, приняв это как факт.       Цикады орали. Летний парк жил своей жизнью — не замечая, что внутри него двое четырнадцатилетних подростков медленно учатся дышать заново. Один — после того, как попытался умереть. Второй — тот, кто никогда не умел смотреть в глаза, но почему-то умел слушать сердцем.

/end flashback/

— Понимаешь, я призналась ей в любви – прошептала девушка, словно боялась, что за эти слова не накажут. — Ты призналась в любви своей лучшей подруге? – переспросил Сухо, и девушка кивнула. — Ты же мне говорила в прошлый раз, когда мы созванивались по видеозвонку, что она тебе просто подруга и ничего ты к ней не чувствуешь. — Да, я действительно так сказала. Прости, я соврала, просто я сама свои чувства не принимала и отрицала, пока не случилась ситуация, которая спровоцировала меня сказать правду Сухо посмотрел на девушку скептически. — В семнадцать лет ты решила признаться своей подруге, что в нее влюблена, зная при этом, что твои чувства не взаимны, что вы скоро заканчиваете школу и навряд ли увидитесь, и самое главное, сделала ты это из чувства страха. Я правильно делаю логические выводы? Девушка кивнула головой. На меня смотрят скептически:       — Для вопросов «зачем» и «почему» ты это сделала есть какая-то более весомая предыстория, кроме страха?       — Я не знаю — Наён пожимает плечами и прячет свободную руку в карман безразмерной толстовки. — Просто помнится, это вроде как характерно для юного возраста. Признаваться в любви, томясь от чувств, которые уже намного больше тебя.       — Я понимаю, что скорее всего тебе будет это очень сложно понять, потому я опять добавила слишком много метафор в предложение и историю.  Прости она отмахивается, снова возвращая внимание карману, в который положила свою руку.       — Погоди. — Краем глазом видит, как парень достает телефон, снимая блокировку. — Я изучу этот вопрос За чувство облегчения ей немного стыдно.       Ладонь в кармане вспотела и неприятно чешется. Со стороны окна слышно ругань медсестер и пение птиц. — Подростковый возраст вообще связан с тем, что эмоции ощущаются «на пределе»: человек только учится выдерживать близость, уязвимость, сильное влечение и тревогу одновременно.       Иногда признание в любви рождается не только из радости, но и из внутреннего переполнения страхом. В таком состоянии человек может рассказать о любви резко, неожиданно, эмоционально, даже если раньше молчал. Это не делает чувства «ненастоящими». Наоборот, иногда страх появляется именно потому, что чувство очень важно. – читает Сухо первую попавшуюся статью в интернете. —Хорошо, я понял, она тебе дорога, она тебе нравится, и ты призналась ей больше не из-за приятных чувств, а из-за огромного страха так и не успеть сказать самого главного. У меня вопрос, а привлекает ли она тебя в сексуальном алане?       Наён краснеет за несколько секунд, и самопровозглашенный психотерапевт оценивает её большие зрачки, поднятые брови, полные шока от вопроса.       Сухо не сразу, но понимает, что вопрос неудобный и возвращается к статье в телефоне, а девушка прокручивает его вопрос в голове и думает: — Ну, как тебе сказать, дорогой друг. Во влажных снах целую свою соседку по парте, в губы и шею— это считается за норму?       Кажется это, считается за хреновую подростковую драму. С этим ещё можно смириться, о случайных половых связях подростков знают доктора, родители, статисты, министерство. Тут ничего криминального, особенно для их школы, которое этот факт уже даже не считает сенсацией.       Она свою соседку по парте ещё и любит, а вот это книжка посерьёзнее. Не тянет на простой троп подростковой любви. Скорее на фэнтэзи или антиутопию. Героиня влюбляется в девушку, в стране, где это строго порицается и может даже наказывается. Она не знает, не проверяла. Более того, из всех возможных вариантов, она влюбляется в свою единственную подругу в школе и за ее пределами, понимая, что один ее неверный шаг и все разрушится. Она представляет какие на вкус не губы и кожа, чисто в плане исследовательского интересна, но в те редкие моменты, когда либидо не подавлено моральным состоянием фантазии становится все реалистичнее и желаннее. — Ну и ладно, – думает она. Она почти смирилась, что, пока остальные ее одноклассники и ровесники покрыты мыслями об экзаменах и напичканы снотворными, чтобы не сойти с ума от усталости за 10 часами с учебой, она от головы до пят пахнет ею выстраданной любовью и неутолённой фантазией. Чем не позор семьи, страны, планеты?       Девушка вздыхает с отчаянным мольбой, возвращаясь другу. Эта тема слишком ее смущает, кажется, даже слегка кивает головой, в сто тысячный раз задумываясь о том, какая же она всё-таки наглухо глупая. — Тут написано, что в подростковом возрасте любовь и страх часто очень переплетены. Из-за нехватки опыта сложно отличить: Во-первых, любовь от сильной привязанности. Во-вторых, потребность в человеке от любви к нему. В-третьих, страх потери от глубины чувств….       Она глупый человек, который под чужой информационный вброс из интернета успевает представить, как признается в любви своей соседке по парте ещё раз. Это может быть их любимая парта в школе, маленький сквер с хорошими качелями, ее дом с выходом на балкон, речка, куда мы шли, когда-то на пикник и все в этом роде. — Это не делает чувства «ненастоящими» — просто они ещё формируются и переживаются очень интенсивно.       Она точно глупая, представляя как целует ее губы и как ей отвечают взаимностью. — Может, тебе поговорить на эту тему с доктором и заняться дыхательными практиками?       Наён бурчит себе под нос что-то вроде мольбы, чтобы вопросы о ее сексуальной вовлечённости в жизнь другого человека прекратились, а вслух добропорядочно соглашается:       — Обязательно. В самое ближайшее время.       Возможно, она все же врёт. Она не настолько доверяет врачам, чтобы говорить такое. Никогда не знаешь, как у этому отнесутся люди и будут ли они к тебе доброжелательны в следующий раз. — В любом случае да, у меня случился некий срыв, я очень часто занималась разного рода аутоагрессией, порой этого не замечая, поэтому было принято решение приехать сюда. Кстати, Юна тоже здесь, – сообщает подруга. — По какому поводу она тут находится? Неужели о тебе решила позаботиться? — Нет, по личным причинам, не связанные со мной, – как-то грустно ответила девушка, – просто ей тоже ставят диагноз. Через несколько дней думаю узнаем результаты ее тестирований. — Жалко, что при ее акью у нее нет болезни, связанной с глупостью. Ей бы подошло. —Да ты делаешь успехи в юморе и сарказме. — Нет, это чистая правда. Сухо многозначительно хмыкает, но добросовестно отступает, когда видит, что у девушка молчит и у нее нахмурены брови. —Ты обиделась? Надеюсь, нет. Мне пора принимать лекарства, плюс лечащий врач предложил мне тихо посидеть с ним в кабинете, пока он будет проводить сеанс с другим пациентом. Не могу пропустить такой момент, – говорит друг и поднимается с места.       Девушке остаётся только пожелать ему удачи и вернуться в комнату. Нужно ещё сдать два проекта, для конкурса, может быть ещё не всё потеряно с Сеульским университетом.

***

      Минут пять в столовой, в которую зашла Наён стоит почти тишина, разбавляемая только движениями локтей на столах, чавканьем, ударами металлических палочек о тарелки. Несколько раз ребята по очереди благодарят и хвалят готовку новой поварихи, искренне изображая гастрономический оргазм. Он высшую степень удовлетворения, с надеждой, что самому артистичному и благодарному дадут дополнительную порцию. На самом деле, нельзя сказать, что ее не дадут без этого. Всё-таки это больница, где аппетит теряется у каждого второго. Люди питаются мыслями, страхами, болью или боль съедает их изнутри, поедая останки плоти и перегрызая кости.       Юна приехала совсем недавно недавно. Сидит почти напротив, я заставляю себя не пялиться слишком откровенно, понимая, что он это чувствует, поэтому большую часть времени просто смотрю на то, как его пальцы сжимают палочки и обхватывают кружку.       Она приносит Наен её любимую сосиску в тесте. Наверное, она долго её искала. Кушает медленно, только сейчас осознавая, как сильно она скучала по такой еде. На столе каша и бутерброд с маслом и сыром. Наён протягивает ей бутерброд, потому что сыр Юна очень любит. Пока Наён жуёт булочное изделие, то не может понять, что это крошечное проявление заботы с ее стороны делает с собственным сердцем, то ли стискивает до боли, то ли заполняет кипящей водой.       Зудящее чувство незавершённости, вот что Наён чувствует к Юне, когда не перестает думать о том, как виновата и как больно от креста на своей спине. О том, что чувства сильнее ее, что их почему-то нельзя заткнуть, что тревога вспарывает живот от страха. Наён ведь не писали, не сказали о своем диагнозе и молчат до сих пор, хотя он точно подтвержден, а они точно сидят, тут молча полчаса. Наён ведь не спросили о ее самочувствии, делах и сеансе с психологом.       Другие несут свой крест молча, всю жизнь, осознавая, что их не любят, ими не дорожат. Другие, особенно тревожно-избегающие могут молчать о своей боли, избегать любых взаимоотношений, потому что это опасно, но такой тревожный тип как Она, видимо желает, чтобы его боль услышали всё. Боль, когда не взаимность заключается в отсутствии заботы, преданности и знании, что человек в любой момент может уйти без объяснений.       Страх становится сильнее, фоновая тревога окрашивает любые чувства в полутона. Крест давит к земле настолько сильно, что ты уже не можешь молчать, хотя раньше мог. Надо спросить, надо узнать правду. Чувство незавершённости очень сильно душит, поэтому она всё-таки решается спросить: — Тебе уже сказали точные диагноз? Был разговор о ПРЛ, но может все не настолько плохо? Человек, напротив, Наён кривится, он явно не хочет отвечать на это и опускает глаза. Долго думает над ответом. — Да поставили. — Скажешь какой? —Зачем? — В смысле «зачем»? Ты моя лучшая подруга, мне важно знать твое состояние, – отвечает возмущённо девушка. — Понятно. Да, у меня официально диагностировали ПРЛ.       Наён безумно больно за Юну. Несколько минут она продолжает говорить о том, как для нее важно состояние подруги, как она хочет ее поддерживать и быть рядом с трудным моментом.       С этими словами они поднимаются со своих мест, Наён относит поднос и выходит за своей подругой, направляясь в палату. Юна на слова ничего не отвечает, только кивает головой. Шаг не быстрый, она часто заглядывает в телефон, бродит глазами по настенным часам и не шея поворачивается в сторону выхода.       Со стороны это не так заметно, как может казаться, только если ты не имеешь привычки анализировать человека постоянно.       Мысли крутятся у Наён слишком слишком быстро: — А вдруг человек изменился, вдруг ты зря портишь себе нервы, вдруг, если ты переступишь свою гордость и скажешь ему, что тебе не хватает тепла, любви, ласки, то наладится, вдруг это станет твоим лучшим решением, вдруг ты не пожалеешь.  Надо просто поговорить, надо просто все обсудить. Мы всегда все честно обсуждали, я лично на этом настаивала, чтобы между нами было все честно. — Чтож спасибо, что провела меня до палаты. Не забывай отдыхать и принимать лекарства, – говорит Наён и улыбается. — Хорошо, - сухо кидают в ответ. — Придешь завтра? – спрашивают подругу, боясь отрицательного ответа. — Да, приду.       Наён подходит ближе и обнимает девушку. Отчаянно и нежно. В ответ, ее хлопают по спине, в успокаивающем ритме, собственного сердцебиения. Наён это всегда так нравилось, когда она часто оставалась одна со своими мыслями ночью, то обнимала себя и хлопала себя по лопаткам таким образом. Это помогало.       Объятия продлились не долго, но стыдно было просить ещё о чем-то, лишь бы не спугнуть, лишь бы иметь возможность быть с человеком более длительный период, чем предоставит судьба. Так страшно, так страшно. Нельзя показывать, нельзя, нельзя, нельзя….       Юна уходит, помахав рукой на прощание, ее клетчатая рубашка, развивается при движении. Запах кондиционера уходит следом. Остаётся только пустота.       До обеда она проводит сеанс с психологом. На сегодня, после обеда назначена ещё один сеанс с психологом.       Наён рассказывала психологу про неё и ее сегодняшний визит, после рассказала она задала короткий и такой до боли банальный вопрос: — Кто для тебя дороже всех в жизни? На что последовал незамедлительный и первый пришедший в мысли ответ: — Конечно же, она.       Наён ответили: — Знаешь, несмотря ни на что, самой важной всегда должна оставаться в первую очередь именно ты сама для себя.       И это было будто бы, итак, понятно и очевидно услышать, но в тот момент в Наён явно что-то дрогнуло. — Я считаю, самый страшный момент – это не когда человек уходит, а когда он остаётся в твоей жизни и постепенно убивает в тебе всё: спокойствие, уверенность, самооценку, желание рассказывать о своих чувствах и веру в то, что тебя вообще можно любить нормально. И самое жуткое, что происходит это не за один день. Ты просто в какой-то момент смотришь на себя и понимаешь, что раньше была совсем другим человеком. – говорит психолог и проверяет реакцию девушки на свои слова.       Девушка молчит, опустив голову, слезы скатываются по щекам. Не хочется ей признавать, что человек, которым она так дорожит, на самом деле делает больно. Наён знает, что виновата она на самом деле, когда посмела разрушить их дружбу.       Наён бормочет что-то, про то, что попробует поговорить с подругой об их взаимоотношениях и прийти к какому-то выводу. Психолог тяжело вздыхает и снимает очки. Он знает, что это ничего не даст, но даёт добро.       Наступает следующее утро и свет когтистыми лапами царапает окна и проникает на глаза. Где-то в коридоре приглушенно хлопает дверь, судя по звуку из ванной комнаты. Это значит, что девушка спала слишком долго и путь в душ образовалась живая очередь. Душевых кабинок у них достаточно, конечно, не одна на сплошной этаж, тем не менее, утро не выдерживают даже они. Голова нещадно болела. Кажется, Наён что-то снилось или кто-то. Размытые образы, черный фон, улыбки, бегство, страх, Юна. Ей снилась Юна в кошмаре. Такое случалось впервые. Юна, конечно, снилась, особенно после их главной ссоры, но сны были спокойные, наполненные трепетом, улыбками, фоном зеленых деревьев и цветущих цветов. Там они смеялись, гуляли с друзьями и школы и встречали рано утром на каникулах солнце.       Наён собрала свои скромные принадлежности к душу, не испытывая никогда желания долго нежиться под горячей водой, холодной, да и в принципе. При этом не сказать, что воду она не любила. Девушке нравился синий цвет и все его оттенки, нравился океан и море, нравились реки и болота, хлюпать по лужам. В детстве даже хотелось обладать магией воды. Исцелять людей, вспоминать какие-то события, воспользовавшись памятью воды, иметь дело с кровью, что человеком можно управлять даже таким гнусным способом, подавив его волю и отдав приказ.       Одежда неприятно липнет к телу, даже после того, как прошлась по нему полотенцем. Сдавливает в районе горла и плечей, хочется содрать ее и остаться нагой, кем девушка себя чувствует, постоянно общаясь со всеми. Никакой безопасности, только боль-боль-боль страх, тревога, что-то не так сказать, как-то не то сделать, спровоцировать холод, ссору и уход. Ведь девушке надо сидеть очень тихо, а ее эмоциям не высовываться. Даже если кувшин с водой переполнен, и эффект таблеток похож на пищевую пленку, которая только создает видимость преграды. Молчать, даже если знаешь, что таки образом подвергаешь себя аутоиммунным заболеваниям, что людей. Не так отвратительно, как осознание, что твои собственные эмоции отравляют тебя, но больше всего, то из-за эмоциональности, девушка теряет людей и создает угрозу для их потери. Они все говорят, что это нормально, что эмоциональность – это нормально, а Наен начинает их ненавидеть за такие речи, потому что ни черта не нормально. Она теряет людей, так стремительно, что не успевает даже оклематься. У доктора Кима очень много работы с ней, она понимает и ей действительно жаль, что она такая.       В столовой более-менее тихо. Из радио шумит что-то отечественное, но Наён так напряжена, что даже за приглушенными битами слышится, как шуршат салфетки, которыми вытирают рот и как скрипят некоторые стулья. Это плохо, как и головная боль, которая усиливается, но ещё хуже страх упустить из виду Юну. Ее в целом и в деталях. Маленькая паранойя, приобретенная после того, как когда-то в седьмом классе одноклассник заплатил ей деньги, чтобы она с Наён не водилась. Это была шутка как потом объяснил он сам. Она долго отмалчивалась и не любила вспоминать эту историю, сказав когда-то себе под нос, что была не права. Наён тоже не любила эту историю, потому вспоминала ее только, когда ей было очень плохо. В столовой подруги не оказывается, в момент даже удается смириться, что она вообще не придет. Приходится молча доедать еду, здороваясь с некоторыми знакомыми людьми.       Девушка направляется в палату, где и обнаруживает, как на её кровати сидит Юна. Юна смотрит прямо на неё, глаза блестят от яркого освещения, как и волосы, ослепляя хозяйку палаты, к черту. — Привет, — говорит Юна и поднимается с постели. Голос у неё будничный, почти невесомый, но Наён всё равно ловит его с жадностью — как ловят любой звук, нарушающий больничную тишину. — Альбомы с фотографиями готовы. Я тебе твой тоже принесла.       Она берёт с тумбочки небольшой плотный альбом в тёмной обложке и протягивает его Наён. — Ой, спасибо большое, что принесла… и за то, что навестила меня, — благодарит Наён, принимая альбом в ладони. Она садится на кровать, и Юна опускается рядом.       Они листают страницы. Фотографии оживают под пальцами: вот они обе в нелепых позах на школьном дворе, вот смеются, не в силах удержать серьёзные лица. Вспоминают, как тяжело было переодеваться и краситься по несколько раз, чтобы отснять несколько локаций. — Как ты себя чувствуешь тут? – спрашивает Юна. Девушки опираются друг на друга плечами, так удобнее сидеть на узкой больничной кровати. Палата маленькая, светлая, но до стерильности безликая. — Состояние колеблется, – тихо отвечает Наён. — От спокойного днём к более апатичному вечером.       Она замолкает, но чувствует: внутри неё зреет что-то, что давно просилось наружу. Юна напряжена, говорит мало, смотрит в окно, и эта отстранённость ранит больше, чем любое резкое слово. — Чего мне действительно не хватает, так это честности, между нами, – наконец произносит Наён.       Юна не оборачивается, но плечо её заметно напрягается. Наён продолжает, её голос тихий: — Я думаю, что было бы здорово снимать одну квартиру на двоих. Наши университеты близко, да и нам будет не одиноко. Я понимаю, что ты ещё в шоке от своего диагноза и наверняка чувствуешь пустоту. Тебе не стоит переживать, потому что я не буду вторгаться в твоё личное пространство. Я бы могла устроиться на подработку. Ты здорово готовишь, а я хорошо убираюсь. Мы бы неплохо сработались, а на выходных приезжали домой. Я не смогу жить с мыслью, что после стольких лет наши взаимоотношения закончатся после окончания школы.       Она выдыхает, и слова повисают в воздухе: огромные, неуклюжие, обнажённые.       Для Юны все эти речи двойной удар. Во-первых, предложение о совместном проживании — это удушающая близость, от которой её измученный мозг требует бежать. Во-вторых, Наён в своей тревожной привязанности идеализирует её, и Юна остро реагирует на нереалистичные ожидания. Она знает: она не сможет быть для Наён «лекарством». Она сама еле держится.       Она смотрит на фотографию, где они счастливы, и понимает: больше так не чувствует. Вообще ничего не чувствует, кроме глухой, удушающей усталости.       В палате воцаряется долгое молчание. — Можно я кое-что сделаю? — тихо спрашивает Наён. — Я не жду ничего взамен. Просто позволь мне эту малость, пока ты здесь. Чтобы я потом не жалела.       Юна молчит, застыв. Она не говорит «нет» — потому что внутри неё уже всё перегорело.       Наён смотрит на неё: на суровое и одновременно уязвимое выражение лица. Лицо Юны так близко, и она вкусно пахнет чем-то тёплым, едва уловимым. Ей идёт всё: солнце, что запуталось в волосах; поджатые и поджатые губы.       Взгляд Наён падает сначала на нос, потом на бледные щёки. Желание слегка ущипнуть за щёку рождает лёгкое волнение. Смотреть на губы нельзя — но Наён уже попросила об услуге. Не может же Юна отказаться?       В груди начинает гореть, и взгляд в панике цепляется за глаза, как за спасательный круг. Ресницы у Юны красивые, пышные; тени от солнца падают на синяки под глазами, делая взгляд ещё более уставшим. У девушки поднимается бровь и по лицу пробегает лёгкая рябь неприятия.       В голове Наён будто посуда бьётся, и скатерть летит на пол вместе со всем, что стояло на столе. В глубине души она понимает, что уже облажалась. Потребность исполнить своё эгоистичное желание зудит в горле, а внешне всё дрожит от нетерпения.       Я так сильно хочу её поцеловать…       Всё очень плохо, потому что терпение действительно лопается, побуждая наклониться и быть настойчивее. Юна выдыхает и закрывает глаза.       Наён подаётся вперёд и прикасается к губам. Юна пахнет какой-то фруктовой конфетой, и этот запах на миг заполняет собой всё пространство. Наён чувствует себя настоящей эгоисткой, человеком, который потерял контроль над собой.       Юна шумно выдыхает через нос. И приоткрывает губы.       Она не отстранилась? — проносится в голове Наён.       Чтобы проверить, она на мгновение открывает глаза  и убеждается, что глаза Юны тоже закрыты. Лицо девушки не выражает ничего плохого, но и ничего хорошего, ни тепла, ни отвращения. Только тихое, равнодушное позволение.       Щемит в груди от осознания, но отстраниться она не может.       Это просто я. Это пространство или губы. Я — привычка и безопасная зона. Со мной привычно, но уже не хорошо. Она мной пользовалась, и я это позволяла. Я ведь могу… тоже? Взаимная выгода. Я люблю, а она позволяет. Это ужасно. Сейчас у меня не получается вести себя образцово. Я — это просто я, и я не могу себе запретить.       Я эгоистка, но даже при этом я желаю ей только счастья. С кем бы она ни хотела его разделить. Это больная тема, но что я могу сделать?       Юна отстраняется первой. Она открывает глаза и говорит: — Наён, ты живёшь прошлым, а я не делаю легче, маяча у тебя перед глазами. Ты придумала себе человека, которому якобы нужна твоя забота, но мне не нужны твои жертвы. Ты душишь меня своей тревогой. Ты смотришь на меня как на спасательный круг, а я не хочу тонуть вместе с тобой. Мне было хорошо, но наши взаимоотношения изжили себя. Мне перестало быть комфортно. Я уйду сейчас. Мы закончим школу, сдадим экзамены, и ты поймёшь, что это всего лишь зацикленность. Просто дай мне ещё немного времени.       От её слов Наён простреливает пульс в уши. Она пытается что-то ответить, но не выходит только рот открывается в немом шоке.       Тело Юны чуть покачивается. Она встаёт с кровати, поправляет сумку на плече и начинает отдаляться — шаг, другой, третий, пока не исчезает в коридоре.       Палата затихает. На кровати остаётся раскрытый альбом с фотографиями. Солнце всё ещё светит в окно ярко, словно издевается. И где-то глубоко внутри Наён, тихо бьётся одна-единственная мысль: «Она даже не обернулась».       Юна сжимает губы и быстрым шагом спускается, по направлению к выходу. Может, ей бы захотелось остаться рядом с Ким Наен, если бы это не значило, показать свою слабость. Наён кажется, что она маяк указывающий ей свет, но на самом деле, она маленькая лампа, которая перегорит после нескольких дней использования. Слишком большие ожидания, ей такое не нравится.       Она сотню раз обещала дать мне время, и все ,что я пожелаю, но не догадывалась, какая я медленная и нерасторопная. Как сильно я ненавижу меняться и признавать свои ошибки. В погоне за возможностью жизнь, я отсекаю любые привязанности, потому что это опасность для меня. Это неприятно, они липнут к тебя, как водоросли в море. Хочется вздрогнуть и смыть с себя это пятно,– думает про себя девушка.       Вся жизнь Юны — это заснеженная дорога, она делает такие медленные следы, что они тут же покрываются новым слоем снега. Наён в этой дороге идёт впереди и протягивает руку, чтобы подруга ухватилась. В какой-то жизненный период, оказавшиеся годами, Юна действительно берет ее за руку. Держит теплую ладонь, чтобы посочувствовать намокшим ботинкам и джинсам.       Неужели она так и не поняла, что ее не приручить? Что из их союза ничего не слепить крепкого и прочного.       Завтра Юна может проснуться и удалить аккаунты во всех социальных сетях. Она может неожиданно позавтракать, хотя никогда не делает этого, потому что её тошнит от еды по утрам. Девушка может снова встать на весы и считать кбжу, а ещё может влюбиться в человека, которому на нее плевать. Ещё через день она решит,что действительно виновата, только продлиться это не долго, ведь так унизительно перед кем-то признавать свою вину. Однажды, она решит ,что больше никого не подпустит близко, и возможно, это окажется самым стабильным из ее спонтанных решений.       Неужели ты не видишь, что я только притворяюсь правильным человеком? Хорошо, Наён, продолжай двигаться упрямо впереди меня. Однажды, тебе придется остановиться, потому что окажется,что в твоих руках и ногах забиты гвозди.       Юна думает о том, что нет ничего плохого в том, что она строит счастье на своих условиях. Даже, если ее условие — это выбрать молчание, избегание ситуации и людей. По ее мнению, чувства не являются частью ее, скорее некий автономный организм, который открыт к сотрудничеству. Они не любят принуждение, не любят, когда их ставят перед выбором, они не понимают чувства ревности, а ещё они не признают оголение чувств, по отношению к ним.       Девушка, на самом деле, боится, что без мыслей она никто. Вот на уроке ее просят написать сочинение по английскому языку за пять минут. Через пять минут на парте лежит сочинение размером А4. Вот её просят высказать свое мнение по поводу поступка героя и она это с лёгкостью делает. Вот ей пять, собственный отец говорит, что пойдет умрет, раз ее дочка, любит маму, которая их бросила, больше,чем его. Вот ей десять и отец рассказывает,что ревнует дочку к матери и хочет, чтобы Юна была с ним, потому что на самом деле, она больше никому не нужна. Вот ей пятнадцать и отец театрально держится за сердце и просит вызвать скорую, потому что собственная дочка не показывает переписки в телефоне,а значит, ей есть что скрывать. Мысли превращаются в чувства, а чувства напоминают деформированное дерево, которое выросло не так как положено и не там, где положено.       Ей девятнадцать и Юна отправит сообщение подруге с просьбой писать друг другу, если понадобится помощь в учебе за эти два месяца.       Место, где стояла Юна ощущается вспышкой в темной комнате: ослепительно больно и оставляет черные пятна перед глазами.       Наён думает, что каждый раз, когда её касались, она не чувствовала нежности, а чувствовала агонию, потому что этот момент не навсегда. Ким Наён хваталась за чужие плечи так, будто бы Юна – последняя возможность во всем : в любви, дружбе, в спасении, в тихой смерти и в объятиях. Девушка здраво понимала, что это не нормально настолько сильно цепляться за человека. Она пыталась с этим бороться, находила новых друзей, приятных и неприятных знакомых, но чаще всего они не задерживались больше года в ее жизни. С детства сложилось так, что девушка по разным причинам не могла найти друзей, а ей очень хотелось с кем-то дружить. Именно поэтому, когда в ее жизни появилась Юна, она старалась сделать все возможное и невозможное, чтобы их общение не прекращалось.       Вот Наён вспоминает, как держит в руках подругу, которая задыхается от слез уткнувшись в плечо. По мнению девушки, высшим проявлением любви Юны было эгоистичное осознание, что какой бы отвратительный поступок она не совершила, Наён останется рядом. Только вот девушка понимала под этими слезами пульсирует холод желания исчезнуть из жизни каждого. Именно поэтому Наён пыталась принять абсолютную тьму близкого человека, заполнить собой помехи в сердце, в надежде, что ее живой пример любви в силах удержать их взаимоотношения в этой Вселенной.

***

      Прошло несколько дней с того момента, как Юна развернулась и больше не появлялась в стенах больницы, по крайней мере, на глаза подруги она не попадалась. За это время, в лице новой медсестры она узнала родственницу , которой перевели из другой больницу к ним. Наен не планировала что-то рассказывать о себе, она своим родителям такое не доверяла, а тут дальний родственник, но потребность быть услышанной оказалась сильнее. В конце концов, она была подростком, который не мог справляться со всем самостоятельно, каждый день страдая, от того, что она не принята в семье, не принята в коллективе школы, не принята как друг и не принята как человек, которого можно полюбить. Именно поэтому она стала говорить, много говорить. — Плохой или хороший оказывается человек, которого ты полюбил впервые, ты все равно будешь бороться. ты человек силы, Наён, а значит, твоя сила заключается во всем даже в чувствах. Ты не можешь защищать на половину, ненавидеть наполовину или любить наполовину, либо все, либо ничего.  И в этом...–, она запинается. — Моя проблема, да? –, усмехается Наён. — Да. Наен, я простая медсестра и по совместительству племянница твоей мамы. Я не психотерапевт или психиатр, я просто человек, понимаешь? Я вижу чудовище, которое выжимает из тебя силы. Если первая любовь оказывается подростковой ее любят романтизировать, потому что это чистый поток световой энергии.  Представь, что солнечный луч добирается до Земли, не получая препятствия в виде озонового слоя и облаков. Знаешь, что он сделает своим светом? Обожжет это самое растение. Твоя любовь похожа на этот луч солнца — чистый сгусток светлой энергии, слишком чистый, слишком яркой. Пойми, в отношениях с людьми нужно соблюдать баланс эмоциональности и рациональности. Можно сделать шаг на встречу чему-то одному достигнув низкой нормы, но сделав второй и третий — твои чувства превратятся в патологию. — Я возвращаюсь туда, в моменты, когда ещё можно было что-то изменить, когда я ещё могла повернуть назад и сказать ей "нет", но я не смогла. Мне казалось, что чтобы меня не удержало, я сломаю горы на пути к ней. — Да, Наён, тебя было не остановить, даже, если бы кто-то попытался, потому что ты в ней до сих пор видишь человека, которого надо оберегать и спасать: от злых родителей, одноклассников, судьбы. Именно потому, что тебя никто и ничто не сможет остановить, она станет тем, против кого ты не пойдешь. — Я...боюсь, я боюсь, что никогда не смогу приблизительно кого-то так любить, словно я слишком быстро достигла пика, как цветок, что благоухает так ярко, но так быстро умирает. Да, много случаев, когда люди встречают людей, с которыми им спокойно и любят их другой любовью, они благодарны за спокойствие и стабильность, но чувствуют ли они хоть что-то? Как часто такие люди называют ребенка в честь первой любви? Понимаете, о чем я? Я борюсь за то, что нас связывает, потому что хочу иметь возможность любить человека, а не только быть благодарной, - проговаривает Наен и смотрит на вид из балкона. —Я засматриваюсь на этого человека, вечно говорю о нем, обижаюсь по пустякам, ревную, стараюсь проводить как можно больше времени вместе, отношусь к нему по-особенному, стараюсь как можно чаще касаться этого человека, запоминаю разные мелочи о нем, отношусь как к самому хрупкому цветку, боясь навредить и в итоге разрушаю все собственными руками. В моем понимании, она заслуживает весь мир. Её улыбка доводит до мурашек по коже. Её глаза блестят как два самых красивых алмаза, а голос заменяет всю музыку мира. Я просто не имела права влюбляться в неё, - говорит Наен и опускает руки на колени. — Она просила руку помощи, но никогда не собиралась её принимать. Ей нужна была не ты, а жест. Я не думаю, что ей было важно кто именно это сделает, ей не важна была личность. Она ценила тебя за твою верность и преданность. Скорее всего, она предполагала, что твой страх заключается в том, что ты боишься ее потерять. Именно поэтому она и не пыталась хоть раз наладить отношения первой. Это всегда делала ты. Пока ты тянулась к ней, пока прикрывала своей спиной, она ломала тебя. И в итоге помощь понадобилась уже тебе, Наён. Понимаешь?       Женщина ничего не ответила, лишь поджала губы и посмотрела в даль. Можно быть она вспоминала свою первую любовь. Потом она повернулась к Наён, поцеловала в макушку и прошептала: — Доктор и я здесь, чтобы поймать тебя, раз война, которую ты вела, не оставила победителей.       Она уходит и шаги ее плавные и неторопливые. Родственнице лишь хочется лишь искренне загадать желание, что их милая и прекрасная Наен, сможет полюбить кого-то заново, но все, что больница может ей предложить, это научится жить болью, которую ей ещё предстоит узнать. Всё, что может предложить она, как не самый близкий, но родственник, это помочь, пока она работает в больнице и молчать в кругу семьи, чтобы защитить ребенка от ненужного негативного внимания.

Письмо

      И я схожу с ума. Столько маленьких фактов о тебе, складываются в твой цельный образ в моей голове. Я могу забыть исторические даты, формулы из математики, некоторые правила корейского языка, но мой мозг отказывается забывать, как ты любила диснеевские телешоу, что в 13 ты слушала Мендеса, что ты обожала фильм «В метре друг от друга» и ненавидела молочные продукты, кроме сыра. На самом деле я панически боюсь это все забыть, поэтому часто мысленно перебираю факты о тебе.  Я помню твои самые главные мечты, как у тебя горели глаза, когда ты рассказывала о своих планах. Мои глаза горели тоже, я была так счастлива за тебя, мне хотелось кричать об этом всему миру. Каждый твой шаг в сторону твоего будущего вызывал неописуемое чувство счастья. Именно умение радоваться за другого человека, показывает, насколько он нас дорог. Мы способны посочувствовать проходим, знакомым, мы можем понять чужое горе и помочь, но искренне счастье за другого человека, в мире, где каждый человек ориентирован на свое эго (это не плохо, пока не превращается в эгоцентризм) …, что ещё должно показать, насколько искренне я тобой дорожу? Самое пугающее, то, как ты меня заставляла меняться и хотеть большего. Ты хотела быть блогером, и я захотела тоже, ты хотела выучить английский на С1 и я полюбила этот язык. Понимаешь в чем дело? Все что я к тебе чувствовала, вся наша с тобой дружба заставляла меня желать нечто большее, чем просто смерть. Теперь я стою тут, покинутая тобой, ещё не зная правильно ли я поступила или нет, со слезами на глазах. Теперь куда бы я не пошла, чего бы не желала, все мои мечты однажды зажгла во мне ты. И это единственное, что делает мою боль слаще и отвратительнее, факт, что мы идём по одному пути, но параллельными дорогами. Смотрим на одну и ту же луну и на одно и тоже солнце. Меня пугает, что я должна прожить всю жизнь без тебя, я этого не хочу. Я так сильно хочу верить, что в другой вселенной, в другой жизни ты будешь улыбаться и обнимать меня искренне.       Я люблю тебя.       Я обещаю тебе, что я останусь. Останусь, когда все уйдут. Останусь, когда будет тяжело. Останусь, когда никто не поймет. Останусь, даже если ты найдешь мне замену. Останусь, когда захочешь уйти. Останусь сегодня, завтра и навсегда. Моей токсичной привычкой навсегда останется «пытаться до самого конца», даже если нет шансов, потому что в глубине души живет маленькая девочка, которая искренне верит в хэппи энды во всем и всегда надеется на лучшее. Мне хотелось быть той, кого ты боишься потерять, той чей образ всплывает у тебя в голове, той, кому ты рвешься позвонить, хотелось быть для тебя особенной и любимой, быть в приоритете, той которой ты напишешь в 3 часа ночи. Мне хотелось значит для тебя ровно столько же, сколько ты значил для меня.       Каникулы заканчиваются, как и моё пребывание здесь. Я еще буду долго наблюдаться у психиатра с психологом, но сегодня моя последняя ночь под наблюдением. Я пишу это письмо как домашнее задание от психолога, даже не надеясь, что оно в полной мере выразит то, что я чувствую и то, что я буду чувствовать, вернувшись в школу. Впереди выпускной и экзамены, а я сижу над куском бумаги, с ощущением, будто мой главный экзамен прошел и неважно устраивает ли меня результат, я почему-то должна идти дальше. А что, если я не хочу и не могу? Что если я не согласна с установленными порядками? Как мне в итоге жить эти пару месяцев, находится с тобой в одном помещении. Но не иметь возможности с тобой поговорить по душам, выпить чаю, рассказать, как пугает неизвестность и экзамены. И самое главное, как мне держаться и молчать? Я не знаю, мне лишь хочется, чтобы это все поскорее закончилось, и я проснулась от кошмара. Повтори погромче, чтобы я услышала, что на самом деле в моих вопросах нет ничего плохого, когда будешь от них раздражаться. Особенно, когда я не согласна с понятиями, казалось бы, обычных слов. Может быть тогда ты поймешь, почему я старалась молчать о своих чувствах. Ведь мои вопросы не приносят ни счастья, но ясности, только мое сожаление и горечь , и твое раздражение от них. Я думала, что настоящее счастье в правде,в том ,что я могу свободно выражаться о том, что мне неприятно,что ты делаешь или говоришь. Но на самом деле, счастье оказалось там, где твой язык наглухо приклеен к нёбу. В том ,что я оказалась мудрой , чтобы говорить тебе «хорошо, ты действительно права» ,вместо того чтобы не лезть на рожон, высасывая из тебя энергию. Я не могу воспринимать то, что подростковый период станет лишь воспоминанием. Я больше не смогу гулять нашей компанией и веселиться как раньше, мне не нужно будет ходить в школу или выбирать на кого поступать. Как же ужасно это осознавать.