Месть Мертвеца

К исходу третьей недели после последнего берега «Месть Мертвеца» уже не столько шла по морю, сколько упрямо держалась на нём. Бригантина скрипела на каждом валу. Снасти висели устало, парусина местами была перехвачена грубыми заплатами, дерево под ногами отдавало сыростью и солью, а в трюмах становилось всё просторнее от пустоты. За последние дни люди почти не говорили о еде, словно тема эта вдруг стала такой же социально не поощряемой, как и разговоры о мёртвых: сухари выдавали осторожно, пресную воду — берегли, ром разбавляли сильнее обычного. Даже самые буйные матросы начали гораздо чаще помалкивать, угрюмо облизывая пересохшие губы, вместо привычных подшучиваний о будущей добыче. Море вокруг корабля лежало тяжёлое, свинцовое, почти неподвижное. Волны, лениво ворочающиеся, словно огромное сонное животное, оставались всё такими равнодушными к горьким спорам людей на крошечном пиратском судне — людей, борющихся с голодом, гнилью, дурным ветром и, всё чаще, собственным терпением. Небо с утра затянуло белёсой мутью. Солнце угадывалось где-то наверху тусклым пятном, но тепла от него почти не было: только липкая духота, солёная влага на коже да туман, тонкой пеленой стелющийся над водой. К полудню на палубе говорили мало. Капитан Эрн Гиббс стоял у кормы и смотрел на горизонт с тем неподвижным выражением лица, какое всё чаще появлялось у него в часы дурных расчётов. Рядом время от времени вполголоса переговаривались штурман и боцман; чуть дальше, у борта, матросы лениво перебирали снасти, но каждый старался работать чуть быстрее, чем требовалось, будто боялся остановиться и услышать, как в животе раздражённо урчит пустота. Слепого Пса на палубе видно не было, однако его отсутствие никого не расслабляло: первый помощник и из нижних помещений держал корабль за горло ничуть не хуже, чем в моменты личного присутствия у штурвала. Затем в это вязкое, злое, голодное затишье сверху сорвался крик. — Корабль на горизонте! Корабль на горизонте! Голос, прозвучавший с марса, точно удар колокола прокатился над палубой бригантины «Месть Мертвеца» — и люди на ней встрепенулись, как если бы что-то вдруг пробудило их от долгого сна. Матросы подняли головы, кто-то выпрямился у бухты каната, кто-то бросил работу, не договорив ругательства; десятки взглядов вдруг разом впились туда, где в зыбком молочном мареве постепенно начали проступать очертания мачт чужого судна. Сначала виднелись только тени — тонкие, ломкие, будто нарисованные на тумане углём. Потом над водой обозначились реи, провисшие паруса, наклон корпуса. Шхуна. Испанская шхуна. Лёгкая, торговая, с глубоким брюхом, в котором, по всем признакам, могло оказаться всё, чего пиратам в последние недели так остро не хватало: провизия, вода, парусина, дерево для ремонта, порох, железо, ром, чужие деньги. И, может быть, даже лекарства, табак, сахар, свежие сухари… Море несло её медленно, почти лениво. Тусклые, тяжёлые волны, словно покрытые оловянной плёнкой, без всякой спешки влекли торговое судно на северо-запад, прямо в гущу тумана: недостаточного, чтобы скрыть добычу, и в то же время достаточного для обмана. На «Мести Мертвеца» это поняли сразу. Решение — созрело быстрее, чем капитан успел произнести его вслух. Совещаться не пришлось, как и убеждать людей в чём бы то ни было: в иной день кто-нибудь, возможно, вспомнил бы о риске, о пушках, о военных патрулях, о том, что испанские торговцы тоже умеют кусаться, когда их прижмут к борту. Но сегодня, на фоне урезанных пайков, испорченной снасти и пустеющих трюмов, осторожность казалась роскошью для сытых. Команде уже надоело жить на половинной норме. Надоело смотреть, как море день за днём выгрызает из корабля прочность, из людей — терпение, а из будущего — всякую ясность. Так что испанский флаг был поднят без лишних разговоров. Чужое полотнище взвилось над бригантиной медленно, почти неохотно. Билось, подёргивалось на слабом ветре, до того неуверенно и рвано, что несколько суеверных матросов не сдержали нервного смешка: казалось, сам флаг упрямо сопротивлялся участию в их уловке, старой, как мир. Однако отступать, само собой, никто не собирался. Отдали приказ рулевому. «Месть Мертвеца» изменила курс, сбавила ход и пошла к шхуне так, как могло бы идти дружественное судно. Постепенно. Без угрозы или резкого рывка, выдающего намерение. Паруса вдохнули ветер чуть мягче, корпус послушно повернул, и между двумя кораблями постепенно начала сокращаться полоса серой воды. Туман действительно помог. Шхуна курса не изменила. Ни сразу. Ни потом. Испанцы явно заметили их: в какой-то момент на чужой палубе замелькали тёмные силуэты, у борта столпилось несколько человек, кто-то поднял руку, то ли приветствуя, то ли пытаясь разглядеть флаг. Но беспокойство ещё не стало страхом. Уж слишком многое говорило за случайную встречу: знакомые цвета над бригантиной, неторопливый ход, отсутствие открытых орудий, неподвижная палуба, на которой пока никто не кричал и не метался. Кто-то на шхуне, должно быть, решил, что судьба в этот день оставалась к ним милостива. А на «Мести Мертвеца» уже улыбались. Не все, конечно — старые матросы, недоверчивые к удаче, оставались угрюмы и молчали, проверяя фитили, ремни, клинки и пистоли. Опыт не позволял им разрешить себе преждевременный шум: они уже знали, как дорого иной раз можно заплатить за лишнее движение, за неосторожный возглас, за непозволительно ранний хохот. И всё же в воздухе всё отчётливее сгущалось то тяжёлое, напряжённое веселье, какое часто появляется перед дракой у людей, слишком привычных к насилию, чтобы его ужасаться. У кого-то дрожали руки. Кто-то облизывал губы. Кто-то ругался, чтобы унять нетерпение, но тут же разбавлял ругань смехом — раздражённым, сухим, чересчур бодрым. Несколько человек у орудий стояли так неподвижно, будто давно уже услышали ещё даже не прозвучавший приказ. Лица были повёрнуты к шхуне, но мысли у многих так и норовили спуститься в её трюм: к бочкам, мешкам, ящикам, к запасам, которые можно будет унести, если всё пройдёт, как надо… Рональд Сильвер стоял у борта, одной рукой крепко сжимая рукоять мушкета. Смуглое лицо его оставалось неподвижным, зато глаза уже жили отдельно: тёмные, голодные, они смотрели не на корабль, а сквозь него, почти предвкушая рокот первых выстрелов в долгожданном столкновении с испуганными людьми. Рядом покачивался Фрэнсис Кобли — белёсый, жилистый, с весёлым блеском в глазах. Он будто слушал в сгущающемся затишье музыку, понятную только ему одному. Пальцы его легко лежали на рукояти сабли, плечи были расслаблены, рот тронут улыбкой. В отличие от Сильвера, он не выглядел голодным — скорее, довольным. — Ну же, голубчики, — протянул он едва слышно. — Ещё немного. Ещё хоть шаг… Шхуна подпустила их близко. Слишком близко. Теперь уже можно было различить лица у борта: настороженные, усталые, ещё ничего не понимающие. Один испанец всё ещё держал руку поднятой в приветствии. Другой, кажется, смеялся над чем-то, сказанным товарищем. Третий щурился на бригантину, и в этом прищуре, мало-помалу, наконец начинало появляться сомнение. Но поздно. Капитан Гиббс чуть повернул голову — и маска слетела. — Сейчас! Команда бросилась к орудиям почти одновременно. Испанский флаг ещё болтался над бригантиной, когда на палубе уже гремели команды, скрипели лафеты, звякали цепи и крюки — пираты, двигаясь с той страшной слаженностью, что даровала им не столько дисциплина, сколько привычка к общей жестокости, больше не выжидали. Первый залп разорвал тишину грохотом, с практически безукоризненной точностью ударяя по шхуне. Воздух вздрогнул. Море — отозвалось глухим толчком где-то под килем. Ядра вошли в испанское судно с тяжёлым деревянным треском, проламывая доски, выворачивая крепления, расшвыривая щепу веером. Один удар пришёлся чуть выше ватерлинии, другой разорвал участок ограждения, третий задел основание грот-мачты, и та, вздрагивая от удара, неуклюже дёрнулась, будто раненый зверь. Ещё не упала, нет. И всё же крен, который она дала, был достаточным, чтобы лишить судно ровного хода — снасти натянулись, паруса перекосило, палуба тут же пришла в беспорядочное движение. Только теперь испанцы поняли, и изумление на их лицах почти мгновенно сменилось ужасом, а ужас — злостью; люди бросились к пушкам, к мушкетам, к канатам. Посыпались приказы, яростные и быстрые. Кто-то пытался разворачивать орудие, кто-то — высвободить парус, кто-то — перерубить снасть, чтобы удержать мачту. Но упущенное время было уже не вернуть. «Месть Мертвеца» теперь шла вдоль борта. — Крюки! — закричали сразу с нескольких сторон. Железные кошки полетели через воду. Одни — скользнули по дереву и сорвались вниз, другие — впились в поручни, в снасти, в выбитые осколками края борта. Канаты натянулись. Пираты налегли всем весом, подтягивая шхуну к себе, и два корабля застонали, сходясь бок о бок. Дерево ударилось о дерево с сухим, болезненным хрустом. В ответ с испанской палубы посыпался шквал почти отчаянных выстрелов. Пули ударили в борта и мачты бригантины, засвистели над головами. Один пират схватился за горло и, не издав ни звука, рухнул на колени. Другому разорвало щёку; он сплюнул кровь, оскалился и рванул вперёд, будто рана лишь раззадорила его. — На борт! — крикнул Сильвер. И первым перемахнул через поручень. За ним хлынули и остальные — с воплями, с саблями, с тесаками, с пистолями в руках. Первые приняли на себя мушкетный огонь почти в упор: двое рухнули сразу, третий закрутился на месте, схватившись за плечо. Но за ними уже лезли другие, и страх перед смертью утонул в ярости толпы. Зазвенела сталь. Сильвер не оборачивался, прорубаясь вперёд, точно и сам ядром, выпущенным в толпу. Не тратил лишних движений. Удар — и испанец с рассечённой ключицей оседал к его ногам. Разворот — и сабля встречала чужой клинок так сильно, что противник едва удерживал рукоять. Рональд сбивал людей плечом, бил гардой в лицо, наступал на упавших, не замечая их — в бою он словно утрачивал всё, кроме воли к удару, и оттого был особенно страшен. Фрэнсис Кобли держался рядом, но заметно иначе. Он смеялся. Не громко, не всё время, но в самые неподходящие мгновения: когда уводил чужой клинок в сторону, когда пинком отправлял противника на палубу, когда вытирал кровь с губ тыльной стороной ладони. В его манере держаться, в его движениях, в его смехе, было что-то будто бы непристойно праздничное — светлые волосы выбились из туго стянутого хвоста, оживилось лицо, заблестели глаза. Он двигался легко, почти танцуя между чужими выпадами, и от этой лёгкости смотреть на него было лишь неприятнее: рядом с ним смерть будто превращалась не в тяжелое ремесло, а в забаву. — Сивый, лево! — крикнул он. Сильвер даже не обернулся. Но шагнул в сторону как раз вовремя, и топор испанского матроса просвистел мимо его плеча. Рональд ударил снизу вверх. Матрос захрипел, выронил оружие и рухнул лицом в канатную бухту, заставив Кобли довольно присвистнуть. — Вот и славно. Очень быстро палуба стала тесной. Испанцы, стоит отдать им должное, держались гораздо лучше, чем ожидали от простых торговцев — упрямое стремление оттеснить абордажников к борту не покидало их ни на секунду. Они кричали, рубили канаты, стреляли с лестниц и из-за бочек; один матрос с сединой у висков даже сумел сбросить пирата за борт, прежде чем один из разбойников достал его снизу коротким ударом. Туман смешался с дымом. Порох забивал горло. Сбитая мачтовая снасть хлестала по людям, словно живая. Под ногами катались обломки, ножи, шляпы, чьи-то пальцы. У борта двое пиратов и трое испанцев сцепились так тесно, что уже не могли пользоваться оружием; в какой-то момент они просто начали беспорядочно бить друг друга кулаками и головами, пока один за другим не посыпались на палубу. Альваро Акасио мелькал между ними, замеченный никем и всеми одновременно. Для этого боя юнга был слишком молод, и всё же гордости в нём было достаточно, чтобы нарушить приказ и ворваться на судно вместе со всеми, принять участие в абордаже — если, конечно, словом «участие» вообще можно было назвать то, чем он занимался. Альваро не нападал на вооруженных испанцев. Не пытался помочь своим. Вместо этого он суетился, перебегал с места на место, прятался и выскакивал, ныряя за спины, проскальзывая между локтями, нервно съеживаясь под чужими ударами и всякий раз оказываясь там, где ему следовало бы быть меньше всего. То он схватит пустой пистоль и переложит его с места на место с лицом человека, выполняющего важнейший приказ. То уйдёт от опасности настолько вовремя, будто сделал это нарочно. Иногда он выкрикивал что-то воинственное, но тут же ретировался, если рядом сверкал клинок. Мёртвые тела не вызывали у него ни тошноты, ни обморока; скорее, досадливое раздражение, что о них можно было очень неудобно споткнуться. Не помогала ему и корабельная качка. С ней юнга не ладил почти никогда — а шхуна, сцепленная с бригантиной, как назло, ходила под ногами рывками; палуба то уходила вниз, то подставляла себя под ступню раньше времени. Несколько раз Альваро едва не подставлял себя под удар, стоило равновесию неуклюже отбросить его в сторону. Один раз кто-то — не то испанец, не то свой, он не разглядел — больно споткнулся о его всё же распластавшееся по палубе тело. Второй — сам Альваро чудом не подвернулся под нож. И всё же на лице юнги в каждое из этих мгновений читался не ужас, а упрямое, оскорблённое негодование: море, по его мнению, вело себя до неприличия подло, мешая ему выглядеть героем. — Проклятье тебе, доска поганая, стой ровно! — прошипел он, едва удержавшись на ногах, однако ответом ему стал лишь новый толчок корпуса. Альваро выругался уже без слов, одним взглядом. У кормовой надстройки, между тем, испанцы всё пытались выстроить последний рубеж. Их оставалось немного: человек семь или восемь, сбившихся вокруг офицера с рассечённой щекой. Они отступали шаг за шагом, прикрывая дверь, за которой, судя по шуму, кто-то пытался забаррикадироваться. Офицер держал шпагу твёрдо; быть может, в другой жизни он мог бы умереть достойно и заметно, но здесь… Здесь его смерть растворилась в общем месиве. Сильвер ударил первым — испанец принял выпад, быстро и точно ответив яркой алой полосой на рукаве пирата, однако тот на рукав даже не посмотрел. Он пошёл ближе, слишком близко для красивого фехтования, и врезался в противника плечом; офицер качнулся, и Кобли, появившись сбоку, выбил из рук сталь одним коротким ударом кортика. — Прошу прощения, — сказал он почти вежливо. Сильвер закончил дело — и линия обороны рассыпалась, точно её не было вовсе. Пираты прорвались к двери, за которой ещё слышались испуганные голоса. Кто-то из людей, заслонявших её, бросил оружие. Кто-то, увидев это, закричал, но сам через мгновение упал на колени, закрывая голову руками. Паника, сдерживаемая до последнего, наконец прорвала сопротивление: люди перестали понимать команды и больше не боролись. Одни пятились, пока не упирались в борт. Другие пытались спуститься вниз и сталкивались с теми, кто бежал наверх. Третьи просто стояли, оглушённые, с пустыми глазами, будто только теперь увидели вокруг себя слишком много мёртвых — и слишком много пиратов. — Сложить оружие! — рявкнул кто-то из толпы, но необходимости в этом уже почти не было. Один за другим уцелевшие испанцы падали на колени, покорно сбрасывая с себя ножи, сабли, мушкеты. Затем руки поднялись вверх. — Вот и всё, — хмыкнул Кобли, переводя дыхание. — Надо же, как быстро. А ведь они почти старались, а? Сильвер не ответил. Он стоял посреди палубы, тяжело хватая ртом воздух — неравный бой явно всё ещё из него не вышел. Руки Сильвера заметно подрагивали от нерастраченной злости. Глаза — перебегали с одного пленника на другого, с почти жадной яростью выискивая повод. Выжидая любое ошибочное движение. Любое неверное слово. Но больше такого подарка ему никто не давал. Сопротивление было сломлено. Пираты рассредоточились быстро, привычно, без лишних разговоров. Одни принялись оттаскивать раненых своих, другие собирали оружие пленников, третьи уже спускались к трюмам. С палубы шхуны потянули всё, что могло пригодиться: оружие, инструменты, канаты, мешки, бочки, парусину. Золото и безделицы волновали людей гораздо слабее, чем прежде — многих из них голод и море уже давно научили выбирать сначала практичное, и только потом — всё остальное. Альваро, убедившись, что умирать в ближайшие секунды ему не придётся, наконец выпрямился и придал лицу деловой вид. Он принялся обходить тела, делая это с таким важным спокойствием, словно не путался всё сражение под ногами у взрослых мужчин, а лично взял для них шхуну. В карманах мёртвых то и дело находились мелочи: ножи, монеты, пуговицы, куски табака, засаленные письма. У одного испанца Альваро выудил даже часы — потёртые, холодные, на длинной цепочке, они были с треснувшим стеклом, но, тем не менее, шли. Юнга посмотрел на них с видом человека, которому сама судьба вручила знак отличия, и поспешно спрятал добычу за пазуху. — Законная награда, — пробормотал он себе под нос. Толстый, жадный до невозможности кок Томас Кидд, прозванный Безымянным, двинулся туда, куда и должен был двинуться человек его склада, — к камбузу. — Ну-ка поглядим, чем тут можно поживиться, — гнусаво протянул он, переступая через распростёртое тело. У него, в отличии от многих товарищей, ни борьба, ни насилие никогда особого вдохновения не вызывали. То ли дело мысль о чужом добре, чужих припасах и чужих мешках, которые можно утащить на свою бригантину? В том, чтобы выискивать мелочь среди убитых, он участия не принимал: для такой работы всегда находились более прыткие и глазастые матросы. Кидд же предпочитал заниматься добычей крупнее, полезнее и, главное, съедобнее: бочки с солониной, мешки фасоли, специи, сыр, сушёная рыба, ром, сахар, даже дрянные сухари — всё это сейчас, когда собственный камбуз был практически опустошён, вызывало в нём чувства, граничащие с религиозными. На другом конце палубы несколько пиратов пытались выломать дверь, за которой забаррикадировались остатки испанской команды — дерево, явно подпёртое чем-то тяжёлым, уже трещало, но держалось. За этой картиной Сильвер наблюдал вполглаза, всё ещё сжимая кулаки так, будто бой продолжался. Он всё ещё хотел, чтобы кто-то из пленных под рукой оказался достаточно глупым, чтобы снова начать сопротивляться. Чтобы повод сорваться появился. И небеса, наконец, его услышали. Кто-то из сгрудившихся пленников дёрнулся и быстро что-то залопотал, стоило одному из пиратов грубо сдёрнуть с его руки кольцо. Для Сильвера уже просто этот вскрик был почти равносилен разрешению — но стоило ему без задней мысли шагнуть вперёд, вскидывая руку, как Фрэнсис ловко поймал его за плечо. — Сивый, окстись, — лениво протянул он. Улыбка его была довольной, почти ласковой. — Ты своё уже взял. Держи себя в руках. Ты же не хочешь, в конце концов, чтобы Пёс познакомил тебя с девятихвосткой? Имени старпома оказалось достаточно — Сильвер застыл. Взгляд его ещё несколько секунд держался на пленнике, потом нехотя оторвался: страх перед Джоном Боннетом, Слепым Псом, был на корабле одним из немногих чувств, способных унять даже самых горячих. Старпому не перечили. По крайней мере, не вслух. И не при свидетелях. Кобли, не дожидаясь ответа, повернулся к бригантине и вскинул руку. — Эй, вы! Пошевеливайтесь! Ещё десяток человек в трюм, быстро. Надо выгребать всё, пока эта лоханка не передумала держаться на воде. Парусина у вас есть? — Последнее он бросил уже одному из испанцев, резко обернувшись к нему. Тот, кажется, не понял всего, но нужное слово уловил и поспешно закивал, оставив Фрэнсиса крайне довольным. — Во-от. Всё-то у них есть. Слыхали? Так что за работу! Отдельную радость Кобли явно принесло и то, что отсутствие Слепого Пса поблизости очень удобно предоставило лишний случай примерить на себя чужую власть. Но, конечно же, длилось его командование недолго. — Фрэнсис! — рявкнул боцман Том. Кобли повернулся с самым невинным выражением. — Да, сэр? — Давно в офицеры заделался? С какой радости приказы отдаёшь? — Ах, это… — Займись своей работой! Фрэнсис улыбнулся ещё шире. Вслух перечить офицеру он не стал, но глаза его хищно блеснули. — Хорошо-хорошо, сэр. Голос его был покладист. Взгляд — нет. Боцман это, впрочем, прекрасно понял и столь же прекрасно решил не замечать. — Славно. А теперь… — Том повернулся к двери, которую всё никак не могли вышибить. — Касательно этих чёртовых… Договорить ему не дали. Из камбуза донёсся голос Кидда — громкий, гнусавый, до странности радостный. — Э-эй! Парни! Вы глазам своим не поверите! Это ж надо такому уродиться! А ну смотрите сюда! На палубе несколько человек обернулись. Потом ещё несколько. Даже те, кто волок ящик к борту, замедлили шаг. Из камбуза показалась широкая физиономия Кидда, в одной руке крепко сжавшего туго набитый мешок снастей, а во второй — существо. Большое, до невозможности уродливое, и, что самое невероятное — живое. Рыбья морда, скользкая кожа, жабры, вздрагивающие от удушья; на теле — жалкие тряпки, будто кто-то когда-то решил прикрыть его не то из стыда, не то просто в жесте брезгливости. Кидд держал его за горло, и его толстые, изуродованные мозолями пальцы — все, за исключением лишь отсутствующего безымянного — всё сильнее смыкались на шее создания, точно челюсти голодной акулы. — Чтоб моя селезёнка лопнула, — пробормотал боцман Том, не отрывая от существа остолбенелого взгляда. Зрелище и впрямь было жутким — среди привычного вида крови, дыма и поломанного дерева, оно казалось чем-то почти невозможным. Не пленник, не зверь, не рыба, не человек — нечто, вынутое из глубины, которой моряки обычно предпочитали не давать имени. Кидд, впрочем, всё ещё сиял так, будто поймал не уродливое чудовище, а редчайшую рыбу для королевского стола. — Эй, капитан! Клянусь собственной рукой, я отроду не видал такого! — Что это, Кидд? Голос капитана Эрна Гиббса прозвучал спокойно, но достаточно отчётливо, чтобы все расступились, пропуская его на палубу «Свободы» в сопровождении нескольких матросов. Эрн, смахивая с бровей пот, остановился. Бой, пробоины, пленные, добыча — всё это требовало его внимания, но на мгновение существо будто вытеснило всё остальное: уж что-что, а такой улов он видел впервые. Следом за ним появился и Джон Боннет. «Слепой Пёс». Для своего роста он был слишком тощ, почти сух, но слабости в этой сухости точно не наблюдалось. Лицо его, обветренное и изрезанное глубокими морщинами, было резким и полным сухой, непреклонной сосредоточенности — один глаз смотрел цепко и холодно; другой же, затянутый уродливой, плотной белёсой плёнкой, не видел ничего, но отчего-то казался даже страшнее, чем зрячий. Его силуэт на корабле знали все. Его шаг — узнавали раньше, чем голос. И никто не радовался, когда этот шаг приближался без особой на то причины. Пока Гиббс рассматривал чудовище, Боннет уже отдавал распоряжения. Пленных поставили на ноги, обыскали, связали им запястья. К тем, кто сдался на палубе, вскоре добавили жалкую кучку людей, выволоченных из-за выбитой наконец двери: бледных, перепуганных, с руками над головой. Сразу после тщательного обыска их погнали на «Месть Мертвеца», вниз, в трюм. Туда, где их дальнейшая участь должна была решиться позже. Пёс повернул голову к Кармену — угрюмому плотнику, без видимого интереса наблюдавшему за капитаном и Киддом чуть поодаль. — Ты. Отправь несносного вниз. Пусть доложит, сколько воды на нижних палубах. Слово «несносный» в пояснениях не нуждалось: Альваро, засмотрейвшийся было на чудовище, замер. Затем торопливо попятился, будто надеясь, что приказ его не догонит. Кармен поймал его за воротник. — Эй! Чё творишь?! — взвыл юнга. — Ты мне так одежду порвёшь! — Приказ. — А мне не всё равно?! А ну отпусти, я… Плотник не ответил, вместо слов награждая юнгу гораздо более убедительным подзатыльником. Альваро замолчал. Кармен, не меняя выражения лица, потащил его к люку. Юнга ещё какое-то время шевелил губами, но уже без звука: вероятно, разумно решил, что мысли куда безопаснее держать внутри черепа, пока череп цел. Затем внимание старпома вернулось к капитану, и, в частности — к бессильно брыкающемуся существу, которым кок с такой показной лёгкостью сотрясал воздух. Существу было больно. Ужасно больно. Булькая, хрипя и задыхаясь, оно только и делало, что пыталось разжать чужие пальцы: когти скребли по толстой коже кока, почти не оставляя следов. Жабры судорожно раскрывались и закрывались. Глаза, влажные и выпуклые, метались от лица к лицу. Мир поверхности обрушился на него слишком резко — здесь было слишком много запахов, слишком много света, слишком много сухого воздуха, далеко не такого тяжелого и влажного, как в трюме. Железо било в чувствительные органы обоняния так сильно, что хотелось вывернуть собственные внутренности. Кровь, порох, человеческий пот, гнилые тряпки, смола, мокрое дерево — всё смешалось в отвратительную какофонию. Он не умел в ней ориентироваться. Не умел отделять опасность от шума, голод от дыма, живое от мёртвого. Эти люди пахли совсем иначе. Не так, как те, кто держал его здесь прежде. Не так, как испанцы. От этих пахло солью, железом, звериной горячностью и чем-то ещё, грубым, опасным, незнакомым. Они пахли совсем по-… — Чу-жо-му, — просипело по слогам существо, в очередной раз дёрнувшись в хватке кока. Кидд от неожиданности разжал пальцы, и тварь с тяжёлым мокрым шлепком рухнула на палубу, кашляя, булькая, хватая воздух ртом и жабрами сразу. Несколько матросов отпрянули. Кто-то выругался. Кто-то перекрестился, хотя на «Мести Мертвеца» такие жесты обычно вызывали лишь насмешки. Потом матросы заговорили разом. — Оно разговаривает! — Дьявол меня разбери… — Чтоб меня громом убило, это… — Поразительно, — негромко закончил капитан Гиббс. Он подошёл ближе, но не слишком — теперь, на смену ранее проступившей на его лице тени отвращения, вдруг пришло напряжённое, почти жадное внимание. Существо, похожее на рыбу и уродливого ребёнка одновременно, не просто дышало, не просто понимало страх, но и говорило. Пусть даже ломано, пусть едва, но говорило. — Интересно, как много оно понимает… — протянул капитан. — И понимает ли? Существо сжалось, тяжело дыша, и взгляд капитана стал жёстче. Он перевёл взгляд на кока. — Кидд, ты его чуть не задушил. — Да кто ж знал, капитан, что оно ещё и болтает, — пробормотал Кидд, почесав затылок. — В следующий раз, будь любезен: не за горло. — Само собой, сэр, само собой… — Капитан, — вмешался боцман Том. Голос у него был напряжённый. — Пробоин слишком много. Шхуна может скоро пойти ко дну. — Вот именно, — резко подал голос Боннет. — Плевать на чудовище. Капитан повернул к нему голову. Старпом выдержал взгляд без тени смущения. — Я не собираюсь сдохнуть от голода или лихорадки посреди моря потому, что команда решила поглазеть на говорящую рыбу, — холодно добавил он. — Если мы не вытащим со шхуны всё необходимое раньше, чем она пойдёт ко дну — значит, мы впустую потратили людей, порох и время. Он повысил голос так, чтобы слышали все: — У нас кончается ремонтное дерево. У нас кончается парусина. У нас гниют снасти, и половина трюма пустее, чем головы у тех, кто сейчас стоит и пялится. Так что это первое, о чём должны думать все, кто не хочет отправиться кормить акул. Матросы переглянулись. Притихли. Кто-то недовольно буркнул, но возражать не стал — как бы резок ни был Слепой Пёс, сейчас он был прав. Ради добычи они и пришли. Ради неё стреляли. Ради неё убивали. Ради неё рисковали тем, что испанская шхуна утянет их за собой, если начнёт тонуть быстрее, чем ожидалось. Капитан Гиббс ещё раз посмотрел на лежащее на палубе существо — мысли его, очевидно, не покидали эту находку. Но приказ он отдал без промедления: — Слышали? Все за работу. Кидд, чудовище закрой в трюме. Отдельно. Живым. Всем, кто не лишён рук, заняться погрузкой. В первую очередь брать не безделицы и не деньги, а припасы и материалы. Парусина, дерево, провизия, вода, инструменты. Потом всё остальное. — О да, естессна, капитан, — загримасничал кок. — Сию минуту. Эй! Кто-нибудь, вынесите с камбуза второй мешок! Он обошёл Боннета стороной. Не слишком заметно, но достаточно, чтобы те, кто знал Пса, поняли: Кидд не хотел сталкиваться с его нравом сейчас, когда вокруг было слишком много дел и слишком мало терпения. Существо попыталось отползти. Недалеко. Только на ладонь, на две. Движение было слабым, почти бессмысленным. Кидд подхватил его за воротник оборванных тряпок, и удовлетворённо отметил, что теперь оно почти не сопротивлялось: то ли оттого, что уже не имело на это сил, то ли просто поняло, что сопротивление ничего не меняет. Кок потащил его по палубе, и за ними так и протянулась влажная, неровная полоса. У люка он уже не церемонился. Чудовище было сброшено вниз, быстро и небрежно, как швыряют ненужный мешок. Рыболицый ударился о настил плечом, перевернулся, судорожно вдохнул — и тут же пожалел об этом. В здешнем трюме для него пахло даже хуже, чем наверху. Там, на палубе, кровь хотя бы смешивалась с морским воздухом, порохом и солью. Здесь же запахи стояли неподвижно, тяжёлые и липкие: мокрое дерево, плесень, смола, гнилая верёвка, старый жир, кислый дух человеческого страха и тошнотворная сладость недавней смерти. Всё это давило на жабры, забивалось в рот, обволакивало язык мерзким привкусом. Оно не знало, как называется чувство, поднявшееся у него изнутри к горлу. Люди, возможно, назвали бы это тошнотой. Для него же это было чем-то новым и страшным: тело словно хотело отвергнуть сам воздух, но другого воздуха здесь не было. Он лежал щекой на твёрдой доске и не мог заставить себя поднять голову. Нижние палубы чужого корабля были для него хуже клетки. Там всё дышало враждебно. Дерево, на котором он лежал, тоже воняло — старой водой, солью, потом и чем-то живым, давно умершим между щелями. Воздух не двигался. Темнота казалась не отсутствием света, а веществом, которое можно было вдохнуть и подавиться. Затем создание слабо пошевелило пальцами. Оно вспомнило слова, которые слышал от людей, державших его прежде. Непонятные, чужие, но их частенько произносили в минуты страха, когда хотели, чтобы нечто невидимое отвело беду. «Божья милость». Он не знал, кто такой Божья. Не знал, где тот живёт и почему должен помогать. Но сейчас ему хотелось верить, что где-то есть существо сильнее этих людей, этого трюма, этой вони и боли в горле. Хотелось верить хоть во что-нибудь. С трудом перевернувшись на бок, Требуха издал тонкий, влажный звук, похожий на скулёж побитого щенка. Перед глазами всё плыло. Темнота собиралась пятнами, потом расползалась, и только спустя несколько долгих вдохов он различил движение прямо перед собой. Что-то сидело рядом. Маленькое. Чёрное. Живое. Оно пульсировало в полумраке, будто вырванный из тела орган. Вытянутая морда шевельнулась. Усы дрогнули. Два глаза-пуговицы уставились на Требуху без страха и без мысли. Крыса. Для людей эти твари были чумой, просачивавшейся в самое сердце корабля. Они ждали в трюмах, плодились в темноте, жрали зерно, кожу, мыло, пальцы спящих и всё, что можно было разгрызть. Их не останавливали ни стены, ни огонь, ни голодные псы — на корабле крыса испокон веков была не просто вредителем, а обещанием беды, болезней, порчи, голода, гибели. Но для существа существовал закон гораздо проще и куда древнее любых человеческих страхов: большая рыба всегда страшнее маленькой. Он медленно открыл рот. Крыса поняла слишком поздно. Сверху снова загремели шаги.

***

— Эй, Том! — крикнул на бегу Фрэнсис Кобли, уже вовсю включенный в погрузку, с ящиком наперевес. — Куда ты дел рыбоголового? — Туда, куда капитан велел, — хохотнул Кидд, отнимая у какого-то матроса мешок с провизией. — В трюме он. А что, приглянулся? Смотри, Фрэнсис, не влюбись. Люди засмеют! Кок положил свободную руку на живот и расхохотался. Кобли только ухмыльнулся. Взрослые матросы уже давно не взвинчивались от таких уколов: за долгие годы в море перебранки становились для них чем-то вроде скрипа снастей — постоянным, привычным, в каком-то смысле даже почти необходимым. Слово цепляло слово, смех гасил раздражение, и каждый умел вовремя замечать, где кончается шутка и начинается настоящий повод для ненависти или рукоприкладства. — Ага, щас! Рыбьи головёшки уже по твоей части. Ревнуешь, поди?.. — Эй, Кобли, поберегись! — завопил кто-то рядом. Фрэнсис, заслонённый собственным ящиком, споткнулся — и только в последний миг понял, что не увидел Альваро. Юнга, уже успевший доложить капитану о состоянии нижних палуб ("Аж по щиколотки, сэр! Ей-богу, я даже ботинки промочил, вот, смотрите!"), как раз пытался проскочить мимо, но этим лишь сделал столкновение неизбежным окончательно. Ящик вылетел из рук Кобли, Альваро снова распластался по палубе, а сам Фрэнсис, пошатнувшись, чудом удержался на ногах. Он посмотрел вниз. И улыбнулся. — О-ой, миледи, — он затянул с напускной учтивостью, — мне так жаль. Позвольте подать вам руку? Простите, не заметил, куда вы шли. Засмотрелся на вашу задницу… Альваро вспыхнул — слова Кобли дошли до него быстрее, чем он он успел вернуться в вертикальное положение. Матросы загоготали. Фрэнсис изящно протянул руку, полностью игнорируя то, как порывисто и сердито юнга, вопреки качке, начал самостоятельно подниматься на ноги. — Не пристало же даме лежать в такой грязи! — Кобли, заткнись и работай! — рявкнул откуда-то Сильвер. Он как раз тащил на бриг тяжелый ящик, извлечённый из полузатопленного трюма, и был не в настроении слушать чужие представления. — Ах, Сильвер, — возмутился Фрэнсис, не оборачиваясь, — как неприлично принуждать даму к тяжёлому труду! Смех стал громче. Сильвер раздражённо сплюнул и пошёл дальше. Он слишком хорошо знал Кобли, чтобы тратить силы на каждую его выходку. Эта чертовщина закончится сама, как только Фрэнсису надоест или работа прижмёт сильнее. Альваро, едва поднявшись, тут же дёрнулся вперёд. — Да ты!.. Да я… Он захлебнулся словами — гнев и унижение душили его сильнее любого воротника. Ещё утром он наивно рассчитывал, что Кобли для него почти свой, что с ним можно хотя бы как-то ладить. Теперь эта вера исчезла. Ладонь юнги с силой толкнул Фрэнсиса в грудь. — Да я хотя бы не выгляжу как чёртово чучело! Как бы там тебя ни звали! Ты! Ты бы лучше на своё рыло посмотрел, прежде чем про чужое разговаривать! Толпа встретила это довольным гулом — для матросов, усталых от крови и тяжёлой работы, ссора была почти передышкой. Фрэнсис отступил на шаг, с весёлым, почти злым удовольствием в глазах позволяя себе качнуться к подпорке, хотя сила толчка едва ли могла сбить его всерьёз. — Вот как? — протянул он. — А работа-то, говоришь, тебе нипочём? — Да раз плюнуть! Я, по крайней мере, умею смотреть, куда иду, и не налетать на людей! — О, раз плюнуть, конечно, — согласился Кобли тоном почти ласковым. — Простая работёнка… Такая простая, что очень хочется куда-нибудь сбежать и спрятаться под маменькину юбку, лишь бы, как всегда, ничего не делать. Но жаль, что её тут нет, правда, малыш? Новый взрыв смеха прокатился по палубе. Альваро побледнел от злости. — Да ты чёртов… — Ладно, не буду мешать, — бодро перебил Фрэнсис. — Не хочу заставлять тебя марать твои нежные ручки. Он подхватил ближайший ящик и, прежде чем юнга успел броситься на него, перебежал на борт «Мести Мертвеца». Доводить дело до настоящей драки было нельзя, и Кобли, даже входя во вкус, это понимал. Тем более, что желаемого он уже добился: заставил неопытного мальчишку повестись на провокацию и как следует вспыхнуть. Альваро остался на месте, дрожа от негодования. — Сбежал, значит? — крикнул он вслед. — Ну и ладно! Мне плевать! По голосу было ясно, что не плевать ему совершенно. Он оглянулся на матросов, всё ещё ухмылявшихся вокруг, пробормотал что-то про то, что «ещё припомнит», затем резко повернулся к ближайшему ящику. Схватил его, прижал к груди и с высоко поднятым подбородком гордо зашагал к бригантине. Ящик был неудобный. Углы впивались в руки, доски скользили, ноги всё ещё плохо слушались после падения. Но Альваро упрямо нёс его вперёд, с таким лицом, будто вместе с чужим грузом в этом самом ящике тащил собственную честь. Кобли, уже на другом борту, увидел это и довольно усмехнулся. Насмешка сработала лучше любого приказа. — Эй, сопля, — окликнул Кидд, когда Альваро наконец донёс ящик и собирался перевести дух. Кок хлопнул его по плечу тяжёлой ладонью и указал на принесённую со шхуны бочку. — Раз уж взялся за работу, занеси-ка ещё в камбуз во-от эту бочку. Только не урони. А то будешь потом жареными крысами хрустеть, понял? Юнга скривился, но перечить не осмелился. — Ла-а-адно. Какую ещё, к чёрту, бочку? Бочка оказалась тяжелее, чем выглядела. Альваро поднял её с трудом — и тут же понял, что уж лучше бы он не брался за работу вовсе. Однако отступать от своего решения было уже поздно. Слишком много глаз могло заметить. Он стиснул зубы и пошёл. Получалось плохо. Альваро то и дело задевал плечами матросов, едва не врезался в стойки, пару раз опасно покачивался вместе с грузом. Бочка будто нарочно выскальзывала из рук, но мысль о жареных крысах и недавнем смехе Кобли удерживала лучше всяких уговоров. По пути ему попался Кармен. Плотник остановился. Несколько мгновений он смотрел на юнгу так, словно пересёкся не с работающим, неуклюже и жалко покачивающимся под тяжестью груза Альваро, а редким природным явлением. Потом, по всей видимости, пожалел: вздохнул, поставил свой ящик к остальным припасам и молча протянул руки, собираясь забрать груз. Однако Альваро отшатнулся так резко, что едва не сбил проходившего матроса. — Чё удумал? Я сам могу! — пропыхтел он с напускной уверенностью. — И сам донесу! Кармен замер. Уж чего-чего, а отказа он ожидал меньше всего — при иных обстоятельствах Альваро уже спихнул бы на него бочку, а потом самым первым побежал всем рассказывать, как быстро управился. Но времени разбираться не было. Кармен только проводил его взглядом и вернулся к работе. До камбуза Альваро добрался почти на одной злости — бочку он не столько поставил, сколько удержал от падения в последний миг, после чего сам тяжело шлёпнулся на пол и привалился к ней спиной. — Чёрт, — выдохнул он. — Фу. Специально самую тяжёлую дал? Кидд, всё это время шагавший позади, в этот раз расхохотался так громко, что котелки, подвешенные к крюкам в камбузе, мелко дрогнули, глухим звяканьем отзываясь на его смех. — А то как же? Тебе полезно тренироваться. Моряк без крепкой спины — не моряк! Проходивший мимо матрос согласно гоготнул, поддерживая кока, и Кидд расплылся в широкой улыбке, блеснув золотыми коронками среди желтоватых зубов. Теперь, когда еда и припасы оказались на месте, он мог позволить себе минуту довольства. Альваро же ничего не ответил. Он только сидел у бочки, тяжело сопя, и пытался решить, кого ненавидит больше: Кобли, Кидда, море или саму необходимость таскать тяжёлые вещи.