It's Media day then

Студия в Барселоне, выделенная под медийные нужды команды Mercedes, встречала вошедшего стерильной прохладой — резкий перепад температур между раскаленными донельзя улицами и работавшими на полную мощность кондиционерами вызывал невольное першение в горле у любого сотрудника. Три микрофона, настроенные и готовые к записи, улавливали даже звук шагов за соседней стеной, что уж говорить о потребности откашляться в рукав. Когда в соседнем зале кейтеринга один из поваров уронил металлический поднос и выругался на своем диалекте — все было записано — хоть и с небольшой задержкой — и тут же отобразилось скачком амплитуды на микшере. Широкая белая циклорама создавала безупречный фон, светясь под софтбоксами, расставленными так, чтобы ни одна тень не падала на лица — только на пол. Люди, случайно попадавшие в кадр — поправить стулья, проверить, не загораживает ли что-то видеосъемку, — благодаря фону обретали глянец, какого не добиться даже самой дорогой ретушью. Три камеры на массивных напольных штативах, стоящие с разных сторон, смотрели в пустующий центр, ожидая, когда их наконец включат. За аппаратно-студийным блоком сидел звукорежиссер, ритмично постукивавший пальцем по краю стола, отсчитывая минуты до старта. Он то и дело поднимал голову, глядя на мониторы, а затем опускал ее обратно к стопкам бумаг с пометками «сцена 1, кадр 1, дубль 1» и «дубль 2». Джордж вошел в студию первым и сразу присел на диван к правому микрофону — туда, где поток света не так агрессивно бил по глазам. На нем — фирменная кепка с нашивкой номера шестьдесят три с левой стороны; белое командное поло с россыпью логотипов; ровный загар на коже рук и лица — результат изнурительных дней под палящим солнцем, от которых не спасал даже самый стойкий солнцезащитный крем — все делало его похожим на человека, который не работал, а проводил время на песке Эгейского побережья. Расселл ощутил холод кондиционера, забиравшийся под воротник, и влажную ткань поло, липнувшую к телу. Он мысленно перебрал вопросы, которые ему присылали на согласование — те, что интересны, те, на которые отвечать совершенно не хотелось, и те, которых, он надеялся, интервьюер постесняется касаться. Одна из менеджеров рассказала ему: в прошлом сезоне Дороти работала на другой канал. Теперь же она вела беседы с приглашенными гостями и имела доступ ко всем вопросам фанатов, которые якобы отбирала. Настоящие ли это вопросы, или она писала их сама — оставалось загадкой. «Дай ей один шанс, и она вцепится в него всеми тридцатью тремя зубами и не отпустит. Помнишь, перед гонкой в Баку она сначала спросила Ландо про его отношения с Оскаром, а через три вопроса уже выясняла, кто кого ненавидит в McLaren, — рассказывала Расселлу менеджер, потягивая кофе. — Однако других вариантов у нас нет. Нам нужно отмыть репутацию Mercedes — думаю, ты и сам прекрасно понимаешь, почему». Опомнившись, Расселл заметил, что Кими открыл дверь в студию и зашел следом. Его походка сегодня выглядела заметно легче всегдашней — кроссовки мягко пружинили по ламинату. Он сел слева, ближе к камере, сразу попав в самый центр иссушающего света, и на секунду зажмурился, привыкая к яркости. Прежде чем взять в руки микрофон, Антонелли бросил быстрый взгляд на напарника: брови и подбородок чуть приподнялись, молчаливо спрашивая: «Ты как?». Джордж не заметил вопроса — смотрел на входную дверь, из-за которой совсем скоро должна была появиться интервьюер. Его напряженные плечи и сосредоточенные глаза напомнили Кими поведение гонщика перед стартом очередного Гран-при, а не человека, которого «добровольно-принудительно» отправили давать интервью вместо отдыха после часового перелета из Монако. В тот же миг дверь из аппаратной открылась, и к напарникам подошла женщина с планшетом в руках, на экране которого мелькнула презентация с заготовленными вопросами. Она улыбнулась своей «ни капли не заученной» улыбкой и заняла место на барном стуле напротив гонщиков, поправляя петличку на лацкане черного пиджака. Планшет лег на колени экраном вверх. Джордж заметил, как женщина скользнула взглядом сначала по его лицу, на секунду задержалась на бирюзовой кепке, а потом посмотрела на Кими. Она оценивала, кто сегодня будет сговорчивее. Расселлу захотелось стянуть кепку и спрятать под ней лицо. Интервью предстоит трудное. Антонелли, завидев ее оценивающий взгляд, озорно подмигнул — так, будто они были старыми друзьями, а не собрались записывать интервью для Instagram аккаунта. Кими любил начинать встречи легко, сбрасывая напряжение прежде, чем оно успевало захватить тело. Дороти подавила желание потереть ладони, разгоняя кровь, и вместо этого демонстративно кашлянула, привлекая внимание продюсера из аппаратной. Продюсер показал большой палец, и в тот же миг красные огни на камерах ожили, загоревшись алым. — Свет, камера, мотор, — выдохнула она, готовясь к очередному рабочему дню. Антонелли переплел пальцы на коленях и улыбнулся, поворачивая голову в сторону Джорджа. Улыбка вышла искренней — асимметричные уголки губ и ямочка на щеке, которую Расселл привык видеть в очень приватные моменты. Например, в гостиничном номере после гонки, когда они заказывали еду в номер и Кими смеялся над каким-нибудь мемом, присланным Олли. Расселл попытался улыбнуться в ответ — лицо его выглядело растерянным: он сильнее вжался в мягкую спинку дивана, уводя руки назад; ткань футболки натянулась на груди и в плечах, выдавая напряжение. — Добрый день! С вами Дороти, и сегодня на повестке дня у нас спецвыпуск! Обычно в этой студии я разговариваю с одним гостем, однако сегодня компания у нас собралась особенная. Со мной пилоты «Mercedes-AMG Petronas F1» — Джордж Расселл и Кими Антонелли. Спасибо, что нашли время заглянуть к нам в самый разгар хаоса, сопровождающего ваш европейский этап. Мы собрали самые популярные вопросы от фанатов и сегодня попробуем на них ответить. — Нам тоже в радость! — Кими глянул в центральную камеру и помахал рукой. — Мероприятия вроде этого очень отвлекают от гоночной рутины. — Да, спасибо нашим фанатам за вопросы. — Расселл коротко кивнул, и его пальцы, до этого лежавшие плашмя на подлокотнике, сжали обивку дивана. Интервьюеру пришлось изменить позу: чуть отклониться назад, чтобы появилась возможность прочитать текст с экрана устройства. Свет софита скользнул по ее скуле, высветив веснушки, которые скрывал тонкий слой тонального крема. — Тогда начнем. Первый вопрос, пожалуй, присылали чаще всего. Karina16 спрашивает: «Всем привет! Как многие знают — сезон 2026 складывается совсем иначе, чем предыдущий. Кими и Джордж, что, по-вашему, изменилось в болиде по сравнению с прошлым годом?» Расселл решил ответить первым — техническая часть давалась ему куда проще, чем разговоры о чувствах и ожиданиях. С данными он чувствовал себя в своей стихии: цифры, термины — язык, которым он, подобно другим гонщикам, владел в совершенстве. Вместо того чтобы смотреть в центральный объектив, как делал напарник, мужчина глядел прямо на Дороти — так ему было легче представить, что он говорит с человеком один на один. — Разница с прошлогодней машиной колоссальная. W17, как вы могли заметить, уступает предшественнице на медленных поворотах. — Пальцы левой руки наконец перестали сжимать подлокотник, переместившись на колено. — Инженеры и механики внедрили комплекс изменений, благодаря чему болид поехал на прямых значительно лучше. В начале сезона мы много экспериментировали с настройками, подбирая наиболее выигрышный вариант — где-то жертвовали квалификационным темпом ради гоночного, где-то наоборот — и теперь, кажется, нашли достойный вариант. Он замолчал и вдруг осознал, что последние несколько секунд смотрел не на женщину, а куда-то в пустоту, будто на невидимый экран, на котором разворачивались графики хода поперечной перегрузки и температуры шин. Кими, пока напарник говорил, сидел, откинувшись на спинку дивана, и смотрел куда-то на уровне его кадыка. На камере это не было заметно, а на лице Антонелли теплилась улыбка — та самая, что возникала на его губах всякий раз, стоило Джорджу начать рассуждать о вещах, в которых он был по-настоящему силен. Он знал, что мужчине трудно говорить о себе, но, когда речь заходила о болиде, его голос обретал уверенность, которой так не хватало все последние Гран-при. Когда Расселл замолчал, парень закинул ногу на ногу, и кроссовки мягко скользнули по циклораме, не оставляя следов, создавая легкое движение в кадре — которое оператор, возможно, вырежет при монтаже, сочтя отвлекающим. — Джордж забыл упомянуть, что первые гонки у нас сильно различались настройки болидов, из-за чего и получались неоднозначные результаты. — Ладонь Антонелли легла на колено и прижалась к джинсе, обводя голубую ткань пальцами, словно рисуя невиданные трассы. — Думаю, эта идея стоила нам некоторого успеха. Расселл почувствовал в груди тяжесть, от которой каждый вдох холодного воздуха давался с трудом. Он не любил, когда такие вещи озвучивались публично, и стоило Кими с его наивной честностью вывалить на публику то, что следовало обсуждать за закрытыми дверьми, как внутри у него все сжималось в тугой узел. Мужчина опустил свой взгляд в планшет ведущей, подсчитывая про себя количество оставшихся слайдов; он успел заметить, что их не меньше двенадцати, и мысль эта заставила его пульс предательски участиться. Чем этот разговор с Дороти должен хоть как-то помочь — Джордж так и не смог понять. — Ничего экстраординарного не произошло: не мы первые, не мы последние. У каждого пилота свой стиль, так что настройка болида иногда вызывает трудности. Интервьюер кивнула и резко провернула стилус в своих руках — она проделывала свой трюк, когда ей становилось скучно. Дороти перелистнула страницу, готовясь задать следующий вопрос. Джордж заметил, как ее ноготь на долю секунды задержался на экране, пролистывая два слайда вместо одного, — интервьюер тоже нервничала, но прятала нервозность куда лучше него. — Раз уж заговорили о начале сезона — вот вопрос от Tangled: «Кими, это твой второй год в Формуле-1. Что изменилось в твоем восприятии королевских гонок по сравнению с дебютом? Чувствуешь ли ты себя увереннее? И, может быть, Джордж, ты помнишь себя на втором году — как тогда обстояли дела в Williams?» Кими чуть наклонил голову набок, размышляя над ответом. С начала его второго сезона прошло не так много гонок, чтобы говорить о результатах и восприятии столь же уверенно, как того хотели менеджеры команды. Расселл знал, что вопрос слишком каверзный — они обсуждали его в отеле, лежа на кровати и глядя в потолок, когда Антонелли ворочался и перебирал в голове каждую свою ошибку, совершенную за первые несколько гонок. — Первый год — чувство, будто ты внутри стиральной машины и пытаешься понять: «А что здесь вообще происходит?» Трассы, сессии, брифинги, дни, недели, месяцы — все сливается в один большой снежный ком, который летит на тебя со скоростью триста километров в час. — Правая ладонь Кими поднялась в воздух, имитируя вихрь, и Антонелли сам, кажется, на секунду засмотрелся на собственную руку, забыв, что находится под прицелом камер. Затем он моргнул и опустил ладонь. — Теперь все гораздо проще. Я знаю, что меня окружает, и могу сосредоточиться на том, что действительно важно: на работе, на взаимодействии с командой и на том, чтобы не давать Боно поводов седеть раньше времени. Он усмехнулся, обнажив клыки, и тут же глянул на Джорджа — короткий взгляд искоса, в котором плясали чертята. Расселл, глядя на напарника, качнул головой, и тень от козырька кепки скользнула по его скуле. Дороти заметила безмолвный обмен, но не стала акцентировать на нем внимание. Только мысленно отметила, что между гонщиками существует связь, выходящая за рамки профессиональной. Она перехватила планшет поудобнее и продолжила: — Кими упомянул своего гоночного инженера, — ведущая развернулась в сторону Расселла, и слепящий свет залил ее лицо. — А ведь у тебя, Джордж, инженеры менялись несколько раз: сначала в Williams, потом в Mercedes. С кем из них у тебя сформировалась химия: «мы понимаем друг друга с полуслова»? Расселл впервые за интервью посмотрел на Дороти. Глаза его при такой яркости казались серыми, точно небо в пасмурный день над Брэкли. Он помнил всех своих инженеров, помнил, как их недовольные и скупые на эмоции голоса звучали в наушниках. — В Williams мой опыт был иным. У нас не хватало темпа бороться за очки каждую гонку, и я понимал это. Каждый раз, садясь в кокпит, я держал в голове только одну мысль: я могу выжать из машины больше, чем она способна дать. — Джордж подпер щеку рукой. — Что касается инженеров — с каждым из них отношения выстраиваются по-разному: с кем-то ваш союз напоминает тандем Макса и ДжиПи, а с кем-то взаимопонимания не случится вовсе. Когда только начинаешь свою карьеру, то впитываешь все, что тебе говорят. А уже потом, спустя сезоны, формируешь собственное мнение и способность спорить. Сейчас я знаю, что мне нужно от машины, и могу объяснить потребности словами, которые инженер поймет за три десятых секунды. С Маркусом такой коннект есть. С теми, с кем мне раньше доводилось работать — тоже. Жизнь в нашем спорте — череда расставаний, к которым не успеваешь привыкнуть. Кими, пока Расселл говорил, закинул ногу на ногу и поправил кроссовок — со стороны это могло показаться обычной суетливостью молодого гонщика, которому трудно усидеть на месте. Антонелли поправил шнурок, хотя тот пребывал в полном порядке, и выпрямился, возвращая спине ровное положение. — Маркус… Маркус Дадли, ваш нынешний гоночный инженер? — Она перелистнула слайд на планшете. — Правда ли, что в Японии, у вас возникали разногласия по поводу настроек и бага в программном коде? Я читала, что руководство команды, в частности мистер Вольфф и мистер Шовлин, даже лично разбирались с какими-то вопросами. Мне кажется, это интересный опыт с точки зрения командной работы. Дороти не пыталась загнать гонщика в ловушку. Она задавала вопросы, которые, как ей казалось, зритель хотел услышать, — и в этом заключалась ее работа, которую она делала хорошо. Пожалуй, чересчур хорошо. Джордж ощутил, как его ладони похолодели — безобидный с виду вопрос срывал корку с еще незаживших шрамов. Он знал эту ловушку: любой ответ можно преподнести как «Расселл кусает руку, которая его кормит», особенно если вырвать слова из контекста и пустить бегущей строкой в новостях. — Как упоминал Кими ранее — то были плановые эксперименты с настройками. Когда вы еще только изучаете характеристики болида, то команда сознательно идет на разные конфигурации, чтобы собрать максимум данных, — подобный подход быстрее, чем тестировать все на одной машине. Маркус и Боно проделали огромную работу, координируя нас, и информация, которую мы собрали в Мельбурне, Шанхае и Судзуке, легла в основу того пакета обновлений, который привезли в Монреаль и Монако. Дороти рассмеялась, и на ее веснушках заиграл свет — Джордж не был уверен, являлось ли это проявлением милосердия или терпения. Смех ее прозвучал легко, непринужденно, однако подчеркивал, что она по-прежнему держит ситуацию под контролем. — Отлично. Раз уж мы затронули тему командного взаимодействия — вот вопрос от пользователя под ником F1MLM: «Есть ли у вас какие-то традиции или ритуалы перед гонкой? Может, что-то, что вы делаете только вдвоем?» Кими искренне удивился — он не ждал, что среди фанатов найдется кто-то, способный задать вопрос интереснее пережевывания стратегий и слухов. — О! — Парень переплел пальцы на затылке и потянулся всем корпусом, выгнув спину так, что ткань поло натянулась на теле, и на секунду стал похож на кота, которого разбудили от долгого сна. — У меня есть цепочка, которую я ношу перед гонкой и серебряные кольца — подарки от дорогих мне людей. — Он произнес это и тут же повернулся к камере лицом. — Не спрашивайте, кто. Я не скажу. Джордж, пока напарник говорил, наклонился и взял с журнального столика бутылку воды с логотипом аккаунта Дороти. Он сделал глоток, чтобы занять себя и не дать лишним мыслям завладеть его головой, — холодная вода обожгла горло и ненадолго отвлекла от напряжения, скопившегося у висков. Расселл знал, что цепочку Кими подарила мама, и знал, что тот никогда ранее не говорил публично о подаренных кольцах. То было их маленьким секретом, одной из тех вещей, которые принадлежали только им двоим — и мужчина не собирался делить ее с кем-либо еще. — А у тебя, Джордж? — Ведущая перевела на него свой цепкий взгляд, и в глазах ее мелькнул профессиональный интерес, от которого ему вновь захотелось отвести глаза. — Что ты всегда берешь с собой? — Пару бумажных книг. — Расселл вернул бутылку на стол, и пластик стукнулся о стеклянную поверхность. — Книги? Какие? — Разные. Сейчас перечитываю роман про вампиров. Я бы не назвал подобное талисманом — просто привычка. Ведущая наклонила голову к плечу, и ее сережка качнулась, поймав блик от софита. — Вампиры… Знаешь, я так и думала, что подобное искусство тебе по душе. А правда ли, что на прошлом Гран-при Судзуки ты читал книгу за двадцать минут до старта? Фанаты писали об этом во всех соцсетях. Джордж поднял брови — искренне удивленный тем, что такая деталь вообще кого-то заинтересовала. Он помнил тот день: влажный воздух, запах резины, и он, сидящий в углу моторхоума с потрепанным томиком, пытающийся заглушить мандраж строчками, которые он знал чуть ли не наизусть. — Да, было. Мне нужно чем-то занять мозг перед гонкой. — И помогло? — Мгм, правда сейчас перед стартом я читаю что-то более скучное, чем романы прошлых столетий… — Он мне потом посоветовал книгу про оккультных этих! — Кими фыркнул и толкнул Джорджа локтем в плечо, чуть коснувшись ткани поло. — Мне она понравилась! Женщина снова застучала пальцем по планшету, выдерживая паузу ровно такой длины, чтобы зритель в ролике успел перевести дух, а гонщики — ощутить, как напряжение от начала интервью немного спадает, уступая место чему-то похожему на обычную беседу. — Отлично. — Она перелистнула страницу и, увидев следующий вопрос, ярко улыбнулась, обнажив ровный ряд зубов — вопрос действительно показался ей удачным. — Испания, солнце, две трассы — в том числе новая для вас. Вопрос: «Каждую гоночную неделю вы проводите в разной стране: тесты, гонки, медийные мероприятия. Как вам такой график?» И, думаю, нашим землякам будет интересен вопрос: как вам Испания? Джордж почувствовал, что напряжение в плечах чуть ослабло — вопрос выдался нейтральным, на такой можно было и высказать свое мнение, а не заученный текст. Он провел ладонью по подлокотнику, ощущая под пальцами текстуру обивки, похожую на замшу, чуть вытертую на том месте, где до него сидели десятки гостей. — График действительно плотный. — Кончики его пальцев скользнули по шву подлокотника. — Обычно все ограничивается отелем и трассой. Иногда удается поужинать где-нибудь в ресторане. Жаль, подобное случается редко. Испания прекрасна, особенно Коста-Брава или Ибица, однако видим ее в основном через иллюминатор самолета. — Он осекся на секунду, что-то вспомнил и добавил, — Хотя нет, однажды в межсезонье удалось выбраться на побережье Бенидорма. Погода тогда стояла прохладная, но в ней ощущалось даже что-то… необычное. — Зато мы успеваем рассмотреть Испанию на скорости в триста двадцать километров в час, — подхватил Кими, схватив микрофон так, что аж костяшки пальцев побелели. Он даже привстал на диване, словно мальчишка, который боялся, что ему и слова не дадут вставить. — Неплохой ракурс, между прочим. Лучше, чем с экскурсионного автобуса. Дороти покачала головой, и ее зеленые серьги качнулись в такт движению. Она поправила свой пиджак, прежде чем произнести свою «реплику». — Триста двадцать… — повторила интервьюер, и интонация ее была скорее мечтательной, чем профессиональной. — Когда я в следующий раз буду стоять в пробке на проспекте Диагональ, то стану фантазировать о том, чтобы передвигаться столь же быстро, сколь и вы. Знаете, после ваших рассказов я, кажется, начинаю понимать, почему ваш вид спорта называется «королевскими гонками». Женщина задержала взгляд на Кими, ожидая, что тот продолжит высказывать свое мнение, однако Антонелли пожал плечами и откинулся обратно на спинку дивана, давая понять, что сказал все, что хотел. Пауза оказалась настолько внезапной, что женщина смущенно улыбнулась и демонстративно кашлянула. Оператор за центральной камерой чуть подкрутил фокус, ловя крупный план голубых глаз Джорджа, пока продюсер нервно постукивал пальцами по столу. — И, если уж мы начали говорить об этой чудесной стране… — Она понизила тон, подавшись корпусом чуть ближе к гонщикам — будто ей действительно было интересно задавать вопросы и проводить интервью. — Вопрос от Despacito: «Йоу! Есть ли среди нынешнего пелотона испанский — да и не только — гонщик, за чьей карьерой вы следите? Может, кто-то, с кем вы дружите вне трассы?» Кими закинул руку на спинку дивана, почти вплотную к плечу Джорджа, но не дотрагиваясь, — жест собственника, который он сам за собой не замечал. — Я вырос на гонках Льюиса и Алонсо. Для меня они — главные ориентиры в карьере. Не только в качестве гонщиков — в первую очередь в качестве людей, добившихся невероятных высот. Иногда я переписываюсь с Льюисом: мы делаем селфи на совместных подиумах, а еще он рассказывает мне всякое; в общем — советы дает про то, каким образом оставаться собой, когда за тобой следят миллионы глаз по всему миру. — На этих словах он дотронулся левой рукой до своего виска, имитируя задумчивость. — Он говорит, что это сложнее, чем выиграть чемпионат, и сейчас я начинаю понимать его слова куда лучше. Расселл слушал его, опустив взгляд на собственные руки, лежавшие на подлокотниках. Он слышал в голосе Кими нежность, с которой люди говорят о кумирах детства: о тех, чьи плакаты висели над кроватью, чьи гонки показывали по телевизору. Льюис для многих гонщиков стал легендой и то, что теперь они стояли на одних подиумах, обменивались сообщениями и делали селфи, не отменяло восторга. Но Джордж не был легендой из детства. И тем более не был плакатом на стене или голосом из телевизора. Он и Кими были напарниками — делили боксы, интервью, рекламы и гостиничные номера — и все же, внимая рассказу напарника о Льюисе, гонщик поймал себя на мысли, что ему тоже хотелось бы услышать от него такие слова. Он вдруг представил, что Антонелли через много лет будет давать интервью и произнесет заветное: «У меня был напарник, который украл мое сердце…» Кими же, не подозревавший о мыслях мужчины, все еще смотрел в камеру с улыбкой на губах. — А я бы назвал Алекса и Ландо. — резко выпалил Джордж, не давая своим мыслям засесть в голове. — Мы примерно одного возраста, гонялись в одних сериях, у нас схожий путь. Они вдвоем — главные весельчаки паддока, которые умеют разрядить обстановку, когда все идет не по плану. — Расселл подавил желание сказать «…в отличие от меня» и продолжил, — Помню, как в прошлом году Ландо запустил над Сильверстоуном дрон, и пока охрана ловила его, Алекс стоял рядом и объяснял мне происходящее как спортивный комментатор. Стилус в пальцах Дороти замер, перестав вращаться. Она прикусила нижнюю губу, стараясь сдерживать себя от порыва озвучить все свои мысли, — все-таки у них есть заготовленный сценарий и большие отклонения от него могли грозить штрафом. Однако интервьюер знала одну лазейку и перелистнула слайд на планшете, прежде чем задать следующий вопрос. — И, наверняка, помимо гонщиков Williams и McLaren ты можешь приписать к своим друзьям еще и Ферстаппена. — Интервьюер улыбнулась чуть шире, сохраняя в мимике теплоту, но что-то в ее глазах изменилось — появился тот самый огонек, который предвещал начало беды. — Вы же с ним, Джордж, не только ругались, но и общались. Не хотите рассказать, чему вас научил подобный опыт? Расселл сел поудобнее, и диван под ним слабо скрипнул. Как он мог не помнить их вечные стычки, столкновения, обмен репликами и строчку про их взаимоотношения в прессе? Это занимало слишком большую часть его карьеры, чтобы пытаться игнорировать прошлые обиды. — Никакого соперничества сейчас нет. Когда ты гоняешься против самого агрессивного парня в пелотоне, приходится держаться прямо и не уступать. — Джордж приблизил микрофон ближе к рту. — Именно он научил меня одной вещи: нельзя рассчитывать, что кто-то просто так подарит тебе позицию. За каждое место нужно бороться до конца. Ведущая приподняла бровь, и стилус в ее пальцах замер — она не собиралась отпускать эту нить, чувствуя, что подобралась к чему-то, что можно раскрутить в заголовок. — Звучит так, будто ваше взаимодействие складывалось не самым гладким образом. — Такова Формула-1. — Джордж пожал плечами, и диван под ним скрипнул снова. — Если все идет гладко, вы, вероятно, недостаточно усердствуете. Кими заметил, что напарник немного замешкался, пока говорил о Максе. И тогда Антонелли сделал то, что умел лучше всего: перевел огонь на себя. Схватив бутылку воды со столика, парень демонстративно громко открутил крышку. Звук вышел резким и микрофоны его, конечно, записали. — Давайте следующий вопрос. — Кими глотнул воды, вытирая рот тыльной стороной ладони. Реакция последовала мгновенно: на лице Дороти отразилось недоумение — похоже, манеры гонщика оставляли желать лучшего. — Фанаты мемов ждут, а мы тут все о взаимоотношениях. — Кхм… Спасибо за откровенность, Джордж. — Интервьюер увидела, что Антонелли чуть сместился на диване, заслоняя плечом напарника от центральной камеры. Она поняла: еще один вопрос о Максе — и «легкое интервью» превратится в подобие допроса, за которое ее явно не погладят по головке. Да даже если у нее и получится выведать информацию — у нее были принципы, сдерживавшие пыл. — Кими прав — философию оставим для следующего раза. Давайте что-нибудь полегче: у нас есть несколько забавных вопросов, чтобы разбавить атмосферу. Взгляд ее заскользил по строчкам на планшете: — «Кто из вас лучше готовит? Случались ли когда-нибудь совместные ужины, кроме тех, которые ежегодно организовывает Льюис?» Кими издал смешок и провел ладонью по затылку, по привычке взъерошив мелкие кудри. Затем развернулся и с азартом посмотрел на напарника: — Я могу приготовить всего одну пасту. — Он загнул большой палец на левой руке и показал ладонь камере, демонстрируя масштаб своего кулинарного репертуара. — «Orecchiette alle cime di rapa». Если у вас есть репа, масло и орекьетте — я справлюсь. Все остальное — катастрофа. — Катастрофа — мягко сказано. — Джордж чуть наклонился к своему микрофону, и в его интонации проскользнула нежность, хотя сам мужчина этого и не заметил. — Перед Шанхаем он пытался приготовить себе яичницу, но она пригорела к сковороде так, что пришлось отмывать ее час. Так что мы чуть не опоздали на брифинг… А насчет коронного блюда — у меня такого нет. — Ты чуть не пропустил брифинг из-за омлета? — спросила женщина, однако вопрос ее остался незамеченным. — Он скромничает. — Парень развернулся обратно к интервьюеру, и его левая рука с зажатым большим пальцем указала на Джорджа, как на виновного, которого с радостью сдавал правосудию. Расселл же опустил взгляд, рассматривая циклораму, а лицо его потеплело. — У него отличное карри. Даже Арвиду такое по душе, представляете? Острое, правда, после гонки — самое то. И он умеет самостоятельно печь хлеб. Я не шучу! Интервьюер ахнула — звук вышел чересчур комичным, с наигранным изумлением. Джордж качнул головой — левый висок ушел к плечу и обратно, — не то отрицая похвалу, не то сдаваясь перед неизбежностью ее обнародования. Он действительно пек хлеб — еще одна деталь, которая теперь стала достоянием общественности. — Хлеб? Надеюсь, Джордж, в следующий раз ты принесешь нам на пробу кусочек. — Она взглянула на свой планшет, поправляя вьющуюся прядь за ухо. — А теперь вопрос от анонимного пользователя, и он снова про вашу динамику: «Вы напарники уже второй сезон. Что вы цените друг в друге как в гонщиках?» Кими тут же посмотрел на напарника, который уже вовсю сверлил дыру в полу своим взглядом — то ли высматривал тень от своей ноги на циклораме, то ли следил за проводами от гарнитуры, то ли не слишком-то и хотел отвечать на вопрос. Антонелли не шевелился, давая напарнику время собраться, — он знал, что мужчине нужно несколько секунд, чтобы выстроить ответ, который не выдаст слишком многого о его личной жизни. Затем Расселл глубоко вдохнул и поднял глаза, поймав на себе чужой любознательный взгляд. — Как гонщик, Кими обладает качеством, которое сложно не заметить: у него вечно жужжит в одном месте. А еще он начинает доказывать, что достоин похвалы и оваций, прежде чем машина выедет с пит-лейна. Правда, на фоне других новичков, вся его энергия бьет в нужную точку. Кими в ответ засмеялся и запрокинул голову к потолку. — Знаешь, я сейчас не понял: это комплимент или ты только что назвал меня гиперактивным щенком? — Это был комплимент. Гиперактивный щенок — это оскорбление. А я сказал «у него шило в одном месте» — сугубо профессиональный термин. — Ага-ага, профессиональный термин. — Антонелли закатил глаза. — Так и запишу в словаре, что я являюсь синонимом этого выражения. Только вот… я ж не новый вид ос, названный в честь Пиастри — разве твое наблюдение зачтут? Дороти постучала стилусом по краю планшета и вернула внимание гонщиков на себя. Улыбка с ее лица уже спала — время для шуток истекло, и теперь она вновь держала бразды правления. — Профессиональность терминов оставим на попозже. А теперь, раз уж вы заговорили о том, что цените друг в друге… Что насчет человеческих качеств? Фанаты часто пишут, что между вами чувствуется особая связь, и, глядя на вас, я не могу с этим не согласиться. Джордж на мгновение прикрыл глаза, а потом устремил их куда-то вправо от интервьюера — туда, где на стене висел монитор с прямой трансляцией, показывающий их самих. Он увидел свое лицо и Кими рядом с собой. — Он не умеет врать. Очень забавно смотреть на его попытки подшутить над кем-то, помимо Боно. Качество, которое я ценю: он всегда остается собой. Кими есть Кими: что на брифинге, что на подиуме, что в промо-кампаниях. — А что насчет Кими? — Ее взгляд впился в Антонелли, подобно объективу камеры. — Что ты ценишь в своем напарнике как в человеке? Антонелли убрал руку с колена, сплел пальцы на животе и слегка откинулся назад. Смотреть на Джорджа сейчас было бы слишком очевидным, поэтому он не придумал ничего лучше, чем разглядывать интерьер. — Я ценю в нем то, чего мне самому не хватает: умение анализа. Даже когда он вымотан, когда у него самого все идет наперекосяк, он находит время выслушать меня и не жалеет на это времени. Даже когда я задаю глупые вопросы. А в качестве человека… — Кими запнулся, подбирал слова, как подбирают настройку болида перед квалификацией: перебрал несколько вариантов, отбросил их и оставил самый первый. — Он до абсурда верный. Он будет защищать команду, стоять на своем, даже если сам от этого пострадает. Джордж пойдет на все, чтобы доказать правоту, — даже если придется высказать мнение по радио. Что уж греха таить — я и сам так делаю. — Прозвучало довольно искренне. — Она выдержала паузу и быстро перевела тему, и в движении ее пальцев по экрану планшета была та же стремительность, с какой гонщик переключает передачи на разгоне. — Думаю, нам пора поговорить об одном слоне в комнате. Звукорежиссер уловил на экране какой-то проблеск, однако затем быстро вернулся к своим бумагам. Оператор чуть подкрутил фокус, ловя Кими крупным планом. — Вопрос от Aidamers: «Монако всегда самая сложная гонка сезона. В этот раз Кими финишировал первым, а Джордж — тринадцатым. Причиной послужили сложности со стратегией после сейфти-кара или разница в настройках? Как команда справляется с такими разными результатами?» Джордж медленно повернул голову к ведущей, и взгляд его наконец встретился с центральной камерой. Красный огонек над объективом отразился в его зрачках, как сигнал тревоги. Вопрос тот был предсказуем, и он ждал его с того самого мига, когда Дороти впервые открыла рот. И все же ему предстояло лгать и говорить, что все хорошо. Вновь примерять выражение спокойствия и уверенности, пока его гложет обида. — Стратегии были идентичны. Команда дала обеим машинам равные возможности. «Идентичны» — заученное перед зеркалом и согласованное с пресс-службой слово. Именно так они потом и отчитались перед вышестоящей властью — идентичные стратегии, болиды с равными возможностями — и никого не волновало, что он получил еще и проезд по пит-лейн в качестве наказания. — Разница в результате объясняется множеством факторов: трафик, узкая трасса, тут отыграться практически невозможно. Всему виной стечение обстоятельств. Даже Шовлин ограничился коротким видео, в котором, глядя в камеру, сообщил: «Мы сделали выводы». Сколько уже можно их делать? Гонка в Монако была хаотичной — красный флаг, несколько сходов, разбитый асфальт — но это не отменяет того, что все проблемы списали на «стечение обстоятельств». Кими же в словах напарника слышал то, чего Дороти не смогла бы расслышать и понять: короткую паузу между словами «возможности» и «разница». Интервьюер чуть сместилась на стуле и подалась корпусом ближе к Джорджу, стараясь уловить не только каждое его слово — но и каждый вздох. — Стечение обстоятельств… Согласись, Джордж, что для пилота твоего мастерства тринадцатое место в Монако — далеко не то, чего ждут фанаты. Квалификация решила все еще в субботу: ты стартовал шестым, а потом опустился на тринадцатое. Из-за чего случилась такая разница? Конечно же он знал, из-за чего: лимитер настроили с запасом — перестраховались, как всегда; стратегию согласовали; правда потом, вишенкой на торте, случился тот самый бег к стюардам во время красных флагов; механики останавливались на полпути, а другие гонщики делали вид, что не смотрят на него. FIA заявила, что произошла ошибка датчика системы контроля скорости. А может, и нет. Никто не извинился. Да и легче от подобного на душе не становилось, потому что штраф и позиции остались при нем. — Квалификация в Монако — она всегда компромисс между риском и стабильностью. Кими рискнул и заслужил эту победу. Он провел блестящую гонку, и я рад, что команда взяла максимальные очки хотя бы с одной машиной. Антонелли, услышав слова, резко, как от удара током, мотнул головой в сторону Расселла. Он знал, что Расселл до сих пор думает о тех штрафах будто о воткнутом в сердце ноже. Знал и то, что команда перед гонщиком даже не извинилась — и от подобного знания ему самому становилось тошно, потому что он находился по другую сторону баррикад. Обладатель рекордов, победитель, любимчик, тот, кого слушают с первого слова. Ему вдруг захотелось сказать что-то такое, чего нельзя было говорить перед камерами: «Bello, я знаю, что ты заслуживаешь большего. Мы все это знаем». Джордж и сам уже было поверил в свои слова. Он и вправду считал, что напарник действительно рискнул — и действительно заслужил. Но в глубине сознания все еще сидел шепот, который каждый час неустанно напоминал ему: «Почему у него получается, а у тебя — нет?» — Ты сказал: «Кими рискнул». А ты думал о том, чтобы рискнуть? Можно ли было что-то изменить, например, успеть поставить быстрейший круг? — Я думал об этом каждый день. Да, можно было изменить многое. Сейчас остается принять то, что случилось, и ехать дальше. Принять тот факт, что никто не собирается его здесь слушать. — Тогда вопрос, который, возможно, прояснит ситуацию для зрителей. — Она сделала вид, что пролистнула слайд, хотя нужды в этом не было. Жест был рассчитан на аудиторию, на то, чтобы создать ощущение спонтанности, которого на самом деле не существовало. — Многие эксперты — я говорю не о диванных критиках, а о людях вроде Мартина Брандла и Дэвида Крофта — отметили, что в квалификации твой темп уступал темпу Кими. Связано ли это с настройками? — Позвольте мне ответить. — вмешался Антонелли. Ямочка на щеке исчезла, уступив место сжатой челюсти, которую раньше замечали только на подиумах, когда все слушали итальянский гимн. — В Монако настройки действительно имеют значение, однако еще большее значение имеет то, когда именно ты заканчиваешь квалификационный круг. Джорджу не повезло невовремя ставить лучшую попытку. Поэтому в гонке он оказался вынужден ехать в грязном воздухе, в темпе тех, кто находился перед ним. Этот вопрос больше о физике, чем о темпе. Расселл слушал, как Антонелли выгораживал его и чувствовал, как внутри разливается странная смесь благодарности и несправедливого раздражения. Благодарности — потому что напарник вновь взял на себя удар, даже не думая о том, насколько это будет выглядеть со стороны интервьюера и зрителей. А раздражения — потому что тот говорил о физике и все сказанное являлось чистой правдой — обидной и досадной — но все же не имеющей смысла. Когда ты выигрываешь пять гонок подряд, твои слова разносят на цитаты, а просьбы выполняют сиюминутно. Кими не знал — и Джордж считал, что подобное к лучшему — каково трижды спросить о двойном пит-стопе и не получить ответа. И сейчас каждое слово, сказанное им в защиту мужчины, превратится в заголовок: «Антонелли защищает своего отстающего напарника». Гонщик представил себе подобный заголовок и поморщился. Он не хотел, чтобы его защищали — а хотел, чтобы ему дали машину, стратегию и шанс, хотел побеждать. И из-за того, что Кими, сам того не понимая, напоминал ему о пропасти между их результатами, становилось только больнее. — И все же, если позволите уточнить… — Женщина приоткрыла рот для следующего вопроса, почуяв сенсацию. Она даже не пыталась скрыть азарта — спина выпрямилась, плечи расправились, и всем своим видом она кричала: «Еще чуть-чуть, еще один вопрос, и они вывалят мне все». — Фанаты — и я вместе с ними — не могли не заметить, что в нынешнем сезоне результаты между вами очень контрастны. Пять побед подряд у Кими — историческая серия. И на таком фоне твои, Джордж, результаты выглядят… скажем так, скромно. Появляются вопросы о том, существуют ли внутри команды специальные правила по данному поводу. Может, ты чувствуешь, что внимание и ресурсы смещены в пользу твоего напарника? На слове «смещены» Расселл поджал губы, стараясь вернуть лицу самообладание, отточенное еще в годы с Льюисом. Справлялся тогда — справится и сейчас. Каждое слово в данном интервью все больше напоминало минное поле, где любой ответ мог стать бомбой в виде завтрашних новостей: «Расселл обвиняет команду в фаворитизме», «Джордж признает: Кими — приоритет», «Трещина в Mercedes: неужели повторение 2016?» — Я бы не формулировал подобное как некий свод правил. — Джордж изменил позу, и диван под ним отозвался коротким скрипом, который микрофоны поймали и усилили. — Команда всегда распределяет ресурсы исходя из данных. Никаких негласных приоритетов не существует. Есть два пилота, и оба получают поддержку. Я понимаю, почему это вызывает вопросы, но реальность… Ага, поддержку. Именно так все и называлось в официальных СМИ. Он вспомнил, как после Монако сидел у себя дома, уставившись в стену в полной тишине и прокручивал каждую секунду гонки. Поддержка — скажешь тоже. — Реальность в том, что нам обоим тяжело, когда результаты такие разные. — Кими перехватил фразу до того, как Дороти успела разомкнуть губы. — Моя серия побед — стечение многих факторов: где-то повезло с сейфти-каром, где-то со сходами других пилотов. Это не значит, что я делаю что-то принципиально иначе, и точно не значит, что команда делит нас на первый и второй номер. Антонелли ждал, что напарник закончит фразу и что ведущая перестанет задавать вопросы, ответов на которые она все равно не получит — не потому, что их не существует, а потому что они не предназначались для нее. Джордж слушал искренний голос напарника и в глубине души знал, что тот верит в свои слова. Верит, потому что привык видеть в людях лучшее, потому что сам никогда не оказывался в положении того, кого задвигают на второй план. И за подобную наивную веру Джордж его и любил, но именно она теперь раздражала его больше всего… Он внезапно одернул себя. Кими не заслужил таких мыслей — он просто говорил то, что считал правильным. И если его поддержка сейчас раздражала Расселла, то виноват в этом был не парень, а он сам. — То есть, Кими, ты отрицаешь, что в команде есть внутренняя напряженность из-за разницы в результатах? Потому что источники, близкие к паддоку, утверждают обратное. Говорят, после Монако в боксах было весьма… оживленно. Антонелли замер: «Источники «близкие к паддоку» могли означать кого угодно — от механиков до тех, кому платили подбрасывать таким, как она, наживку для скандалов. О ситуации в Mercedes не высказался разве что ленивый, и каждый новый заголовок оказывался хуже предыдущего. Он перевел взгляд на Джорджа и ответил, адресуя слова одновременно ей и напарнику, драматично прижав руку с серебряными кольцами к груди. — Я не отрицаю, что напряженность существует. Правда, она связана с тем, что мы оба хотим выиграть титул. Когда Джордж приезжает тринадцатым — результат сотни мелких вещей, сложившихся не в его пользу. Убери их — он был бы далеко впереди меня, тут уж сомнений нет. Если кто-то хочет видеть в том конфликт между нами — это их право. Расселл поймал себя на том, что не может принять ее слова, как ни старался. Кими хотел как лучше, но фраза «он был бы далеко впереди меня» отозвалась внутри тупой болью. Он знал, что парень вкладывал в те слова совсем другой смысл. Вместо «Ты лучше меня, но обстоятельства против тебя» слышалось: «Ты неудачлив и проигрываешь молодому напарнику». И от того, что слова исходили от человека, с которым он делил постель и утренний кофе, боль становилась вдвое сильнее. Джордж положил микрофон на бедра с той же осторожностью, с какой снял с болида руль в Монреале, когда хотелось швырнуть его, словно HANS, и уйти. Он ощутил прилипшую к спине ткань поло, как холод кондиционера мешается с жаром тела, и сердце колотится в горле, перекрывая дыхание. Но ему все же пришлось выдавить из себя ответ, которого так ждала интервьюер: — Я хотел бы добавить: разница в результатах не делает одного пилота хуже, а другого лучше. Я рад, что Кими выжимает из машины максимум, — а значит, команда движется в правильном направлении. Если кому-то нужен конфликт — обратитесь к другим. Джордж не верил своим же словам. Он не винил Кими, а винил тех, кто сидел в гараже и вел себя так, будто ничего не произошло. Даже если Mercedes подобный конфликт был не нужен — а именно поэтому, вероятно, обоих пилотов и отправили на данное интервью, — он все равно будет прокручивать его в голове ежедневно. Наедине с собой — без сна перед воскресной гонкой и глядя в потолок. Звукорежиссер судорожно перезагрузил программу, и по его лицу градом покатился пот — капля сорвалась с подбородка и упала прямо на микшерный пульт. Из комнаты послышался негромкий славянский мат, сказанный сквозь зубы, — он поминал чью-то мать, производителя серверного оборудования и жару, от которой у него плавились мозги. Дороти хмыкнула, поправила волосы — прядь, выбившаяся из-за уха, опять упала на скулу, и она резко заправила ее за ухо и продолжила с прежним самообладанием. — Прекрасно. Тогда давайте перейдем к более… нейтральному вопросу. — Дороти улыбнулась, а затем добавила, не глядя в планшет, потому что вопрос этот она держала в голове с самого начала, как козырной туз в рукаве, припасенный для финального аккорда. — Хотя, знаете, раз уж мы заговорили о напряженности… Есть еще кое-что, о чем говорят фанаты. Gongaga спрашивает: «Джордж, твой контракт с Mercedes истекает в конце нынешнего сезона, если верить открытым источникам. Ходят слухи, что мистер Вольфф рассматривает вариант с Максом на твое место. Как ты относишься к такому давлению? И как подобное влияет на ваши отношения с Кими, зная, что…» Женщина приготовилась задать вопрос и, возможно, докопаться до истины — натура интервьюеров, выдрессированных в погоне за сенсациями, брала свое, — но в наушнике у нее что-то щелкнуло, и следом отключился аппаратный мониторинг из ее наушника. Она замерла, прижав палец к нему, и правая бровь ее вопросительно поползла вверх. Только после ее внезапной паузы женщина услышала, как эхом отдались ее слова про «нейтральный вопрос». Звукорежиссер, нахмурившись, выбежал из аппаратной и подошел к ней, перезагружая программу с отслеживанием звукового тракта. Но не успел он завершить перезагрузку, как запись звука прекратилась полностью. Спектрограмма на мониторе в аппаратной вытянулась в ровную линию, подобно кардиограмме при остановке сердца. Кондиционер, по-прежнему работающий в полную мощь, издал предсмертный звук и замолк. Вместе с ним и вся студия провалилась в тишину. Продюсер, упираясь ладонями в бока, вышел вслед за звукорежиссером из аппаратной, оставляя на циклораме следы от ботинок. — Эй! Осторожнее с фоном! — крикнул ему вслед оператор. — Дороти! У нас первый канал лег! — бросил он, досадливо рассекая рукой воздух. — Есть запасной, но таймкод там сбит. Если писать отдельно — потом будем его полчаса вручную синхронизировать. Интервьюер, отошедшая к кулеру за водой, резко остановилась. Стаканчик в ее пальцах хрустнул, пластиковая стенка треснула, и через него закапала вода, заливая и без того грязную циклораму. — Звук лег? Ты шутишь? У нас синхронизация с картинкой шла идеально до блока с Монако. Что случилось? Интервьюер поставила стаканчик на стол. Ее лицо, еще недавно излучавшее хищный азарт охотницы, теперь выражало раздражение. — Перегрев, — техник у распределительного щитка наконец оторвался от тумблеров и вытер лоб тыльной стороной ладони. — Кондиционер не вытянул и случился перегруз. Система ушла в защиту, часть оборудования зависла. Скажи спасибо, что пробки не выбило. Как остынет — попробуем поднять заново. — Сколько ждать? Техник вздохнул, бросил быстрый взгляд на индикаторы на щитке и пожал плечами. — Пятнадцать минут. Может, двадцать. — Целых пятнадцать минут! — повторила она, и ее каблуки снова застучали по ламинату — теперь уже в направлении аппаратной. — Если через десять минут звук не появится, то я встану и уйду. А завтра в социальных сетях появится пост: «Продакшн не смог записать интервью у команды Формулы-1!» Спонсоры разберутся с вами. — Не нравится — сама чини, — буркнул ей вслед техник, продолжая копаться в щитке, подсвечивая его фонариком телефона. Из кейтеринга снова донесся звон посуды — там явно готовились к обеду и понятия не имели, что запись накрылась медным тазом. Кими откинулся на спинку дивана и провел ладонью по лицу. Теперь, когда камеры и микрофоны не работали, он позволил себе то, чего не мог сделать под наблюдением камер: ладонь легла на плечо напарника и замерла. — По-твоему, она вернется с вопросами про контракт или все-таки даст нам договорить про твой хлеб? — Кими чуть наклонил голову, заглядывая в лицо Джорджу. Расселл смотрел на монитор, еще недавно транслировавший их лица. Тот теперь стал черным, и в его матовой поверхности виднелся зеленый знак аварийного выхода над дверью. В аппаратной за стеной звукорежиссер совместно с продюсером ругались о каких-то рабочих процессах. — Конечно вернется, — его пальцы торопливо застучали по подлокотнику. — Спросит… Я даже не знаю. Наверняка скажет еще и про то, не чувствую ли я себя отставшим… Неважно. Таков ее хлеб, Ан… Кими. Джордж резко поднялся с дивана и вышел в коридор. Яркий студийный свет остался позади, и на смену ему пришел полумрак. Половина ламп там не горела — то ли отключилась из-за перегрева, то ли не работала и вовсе. Антонелли остался сидеть, переваривая произошедшее. Он проводил взглядом дверь, за которой исчез напарник, и сунул руки в карманы джинсов. В кармане у него лежала всякая мелочь: смятый чек из супермаркета, язычок от алюминиевой банки и телефон — одним словом, мусор, который пальцы машинально перебирали, когда на сердце становилось неспокойно. Расселл стоял у неприметной двери в конце коридора — такой же светло-серой, как и стены, — и толкнул ее. Внутри его взору открылось помещение, которое меньше всего напоминало гримерную — скорее, заброшенную каморку, куда явно не заглядывали неделями: узкая кушетка, крохотный туалетный столик, раковина и вешалка, на которой сиротливо висели чужие вещи. Лампочка над раковиной горела вполнакала и подрагивала в такт гулу вентиляции, отбрасывая на стены тени. Он остановился у раковины и опустил пальцы на ее холодный, шершавый край. Кими притворил за собой дверь и закрыл ее на щеколду. В тот же миг гул техники, доносившийся из остальных комнат студии, стих, голос Дороти перестал пробиваться сквозь бетонные стены, оставив их в тишине. Не оборачиваясь на напарника, Джордж включил холодную воду и, подставив ладони под струю, набрал в них полную горсть и резко плеснул в лицо — так, что капли разлетелись и попали на зеркало. Вода потекла по вискам, за воротник белого поло, и синтетическая ткань тотчас прилипла к торсу, обрисовывая ключицы и напряженные плечи; а он все стоял, уперевшись обеими руками на край раковины, и смотрел в зеркало на отражение: загорелый под монакским солнцем, с красными прожилками в белках, с сероватыми мешками под глазами, которые не проходили уже который месяц. — Я не думал, что ты за мной пойдешь, — произнес он, не отрывая взгляда от зеркала. — Зачем? Кими отлепился от косяка и сделал шаг, сокращая между ними расстояние настолько, что его собственное отражение тоже появилось в зеркале — за спиной напарника. — Ты все равно никогда не… — Антонелли протянул руку к крану и повернул вентиль, и вода стихла. — Не бери в голову. Джордж по-прежнему смотрел в зеркало, и отражение его казалось ему чужим — кривым и замученным. Его рука машинально потянулась к пачке бумажных салфеток, стоявшей на пластиковой полке у зеркала. Влажные пальцы оставили на бумаге темные следы, и он выдернул одну и скомкал в кулаке. Гонщик слышал, как Кими переступил с ноги на ногу, не зная, куда себя деть. — Нет уж, договаривай, — салфетка в кулаке сжалась сильнее, бумага намокла и превратилась в серую кашу. — Ты пришел сюда, хотя мог остаться в студии и делать вид, что все в порядке. Мог ждать, пока техник починит оборудование и мы бы продолжили отвечать на вопросы. Кими вздохнул, прошел к кушетке и сел на самый край, уперев локти в колени и опустив голову. Он вытащил из кармана алюминиевый язычок и принялся переворачивать и зажимать его между большим и указательным — движение, помогавшее ему думать и действовавшее Джорджу на нервы. — Я… — Антонелли запнулся и уставился в пол. — Когда ты говорил про стечение обстоятельств, твой голос звучал так, будто все предрешено. Будто ты завершаешь сезон и уходишь из гонок навсегда, — он наконец поднял голову и посмотрел на напряженную спину напарника. — А потом я подумал, что я не знаю, как помочь тебе. Я не инженер, я не могу починить твой болид. И сказать «все будет хорошо» я тоже не могу — ты мне не поверишь. Джордж развернулся — салфетка, которую он все еще сжимал в кулаке, выскользнула из пальцев, покатилась по линолеуму и остановилась где-то под кушеткой. — А чего ты ожидал? — Мужчина смотрел на Антонелли с недоумением. — Ты пришел, потому что я выглядел грустным? Потому что тебе стало жалко меня? Или… — Я пришел, потому что ты встал и вышел, — перебил его Кими, и ладонь его, держащая язычок, наконец замерла. — Я не знаю, как это назвать — возможно, предчувствие. В Мельбурне уже случалось такое — ты пришел в мой номер, и мы говорили об уикенде до утра. Я не хочу, чтобы такое повторилось, понимаешь? Я не хочу, чтобы ты оказался в таком же состоянии, поэтому я не могу остаться и ждать. В подсобке стоял холод, и мокрая футболка Расселла прилипала к торсу, вызывая неприятный озноб, который пробирал до костей. Джордж снова повернулся к полке, схватил очередную салфетку — ему требовалось чем-то занять руки — и принялся жесткими движениями вытирать мокрое лицо, хотя вода уже практически высохла. — На симуляторе все идеально, практики хороши, квалификации — когда как. А в гонках у меня одни проблемы, которые никто не может объяснить. Маркус говорит: «Мы работаем»; Шовлин что-то мямлит, намекая, что вины моей тут нет; А Торгер… — он скомкал вторую салфетку, отправив ее к сумкам, что мирно лежали у кушетки. — Торгер даже не смотрит на меня. Ты замечал? Нет, наверное, не замечал. Кими встал и подошел ближе, так, чтобы его отражение тоже появилось в зеркале — два лица в мутном стекле, заляпанном разводами. Глаза Расселла быстро скользнули в сторону напарника, и он задумался о том, что его собственное лицо, даже несмотря на ровный монакский загар выглядит неживым. — Замечал. — произнес шепотом Антонелли. — Однажды случайно зашел к вам, когда вы снимали то видео после Судзуки. Вернее, когда он тебе что-то говорил, а ты слушал и делал вид, что тебя заботят его слова. Расселл нахмурился и чуть повернул голову, глядя прямо на гонщика. — Я не помню, чтобы дверь тогда открывалась. — Я не хотел, чтобы ты помнил, — Кими пожал плечами. — Вышло бы… неловко. Ты и так не любишь, когда кто-то видит тебя уязвимым, а тут тебя еще и на камеру снимали. Я подумал: потом спрошу. — О чем? — О вашем разговоре — хотел спросить серьезно ли все так плохо. О том, могу ли я… — Пальцы Кими, лежавшие в кармане, теперь перекочевали к переносице и принялись разглаживать кожу. — Я хотел спросить, могу ли я что-то сделать. Знаю, глупый вопрос. Если бы я мог что-то сделать, я бы уже сделал. — Дело не в тебе, Андреа. — Джордж впервые за весь их разговор назвал его по имени. — Ты делаешь все правильно, машина больше подходит под твой стиль пилотирования. А я… — он замолчал и поднял голову, глядя в зеркало, словно ища ответ. — Я тоже делаю все правильно, вроде. Только ничего не меняется. Антонелли отступил на шаг, повернулся к кушетке, у ножки которой стояла его спортивная сумка, и, присев на корточки, быстро расстегнул молнию. Из сумки он вытащил черную толстовку, еще хранившую тепло и пахнущую гелем для душа. Он вернулся к мужчине и молча вложил толстовку в его влажные руки. — Ты дрожишь. — Кондиционер виноват, Андреа. — Джордж взял толстовку, но надевать не стал — просто держал в руках, сжимая пальцами ткань. — Ты же знаешь, какой он там. Мы будто не в студии, а в морге интервью даем. — Надень. — Кими смотрел в чужое лицо, не отводя взгляд. — Я не знаю, что еще сделать. Расселл перевел взгляд на толстовку, помедлил, а затем накинул ее поверх плеч, укутывая мокрую спину. — Помнишь Австрию? — спросил Расселл, уводя разговор в другую степь. — Ты правда думал, что все кончено? Кими вернулся на кушетку и снова сел, уперев взгляд в пол, где валялись уже два белых комка. Он помнил тот день до мельчайших деталей: аварию, долгие минуты в гравии, ругань по радио, публичные извинения перед камерами, а потом — номер в отеле, куда парень пришел, едва волоча ноги. — Да, — выговорил наконец Кими, — я лежал и думал: ну вот, первый сезон и последний сезон в Формуле-1. Какой из меня гонщик, если я не могу даже попытаться составить конкуренцию Максу? Всем спасибо. А потом ты зашел ко мне в номер, открыл свой чертов ноутбук и начал разбирать со мной трассу, как будто ты каждый день приходишь к кому-то в два часа ночи и помогаешь ему. Джордж убрал руки с раковины и медленно опустился на кушетку рядом с напарником. Пружины под ним жалобно скрипнули. — Тогда все было проще. — Он откинулся спиной к холодной бетонной стене, запрокинув голову так, что затылок коснулся поверхности. — Тогда я знал, как помочь тебе, потому что ты был новичком. А сейчас — я не знаю. Сейчас все, что я могу — это сидеть и смотреть, как ты выигрываешь. И я рад, правда рад. Ты заслужил каждую победу. Но когда я вижу очки в личном зачете… — Когда ты видишь очки, ты думаешь о контракте, — закончил за него Кими. — Я знаю. — Не совсем. — Расселл прикрыл глаза и его тонкие веки подрагивали в такт учащенному пульсу. — Я думаю о том, что будет в следующем сезоне. Я привык знать, что будет дальше, привык планировать и контролировать абсолютно все. А сейчас я сижу, жду у моря погоды, и это чувство хуже любого DNF. Антонелли резко наклонился к своей сумке, расстегнул боковой карман и вытащил оттуда бутылку воды, которую всегда таскает с собой. — На. — Он вложил бутылку в его ладонь, и пальцы их соприкоснулись на долю секунды. — Ты уже час ничего не пил. А обезвоживаться нам никак нельзя. Гонщик открыл глаза, посмотрел на бутылку так, будто видел ее впервые в жизни, но глоток все же сделал. Вода оказалась холодной, под стать гримерной, и она сумела ненадолго перебить горечь, стоявшую в горле с самого начала интервью. — Я хотел спросить, — начал Кими и тут же осекся. — Я хотел спросить про Тото. Что он тебе сказал тогда, после Судзуки. Впрочем, это, наверное, не мое дело. — Он сказал, сезон длинный и впереди еще девятнадцать гонок. — Джордж пожал плечами и один из рукавов толстовки спал с его плеча. — Мы сидели и записывали то видео минут десять. Весь смысл его слов сводился к этому. — Понятно. — Кими кивнул, а затем, решившись, выпалил, — Я спрашивал у него про тебя, однажды. Мужчина повернул голову и недоверчиво посмотрел на него. — Ты… что? — Спросил о тебе после гонки в Японии. — Антонелли наконец поднял глаза и встретил взгляд напарника. — Я зашел к нему в кабинет и спросил про твой контракт. Если говорить дословно, он ответил, что все в порядке, и чтобы я шел заниматься своими делами. Примерно так. А потом он добавил, что команда ценит обоих пилотов и что я могу не беспокоиться. Однако я все равно беспокоюсь. Расселл же резко поднял голову, и толстовка окончательно соскользнула с его плеч. Он не ожидал услышать ничего подобного: мысль о том, что Антонелли, его напарник, соперник и единственный человек в паддоке, которому он доверял больше, чем самому себе, пошел к Вольффу и говорил с ним о чужом контракте — казалась невозможной. — Ты мне не говорил. — А что я должен был сказать? — Парень развел руками. — «Привет, я тут пытался решить проблемы, но меня послали»? Тебе бы легче не стало. — Мне бы легче не стало, — эхом отозвался Джордж. — Зато я бы знал, что ты и вправду думаешь обо мне. Я… не могу поверить. Расселл действительно не мог в это поверить. За его плечами были годы в Williams и сотая гонка в Mercedes — он привык полагаться только на себя. Он выстроил вокруг себя невидимую стену, за которую не пускал никого — и когда Льюис перешел в Ferrari, стена стала лишь крепче. Джордж не ждал, что кто-то будет заботиться о нем. Не ждал, что кто-то — пусть даже его собственный напарник — пойдет к руководителю команды и спросит про его контракт. Когда Антонелли только пришел в команду — молодой, восторженный, с вечно взъерошенными кудрями и итальянской жестикуляцией, которой сопровождал каждое второе слово, — Расселл воспринимал его как новичка, которого нужно опекать, как младшего, которому нужно объяснять все тонкости. Однако где-то между гонками, совместными брифингами и ночными разговорами, общими ужинами и тем самым вечером в Австрии — их отношения перестали носить исключительно рабочий характер. Антонелли чуть сместился на кушетке, сократив оставшееся расстояние, и их плечи соприкоснулись — ткань поло Кими коснулась голой руки напарника. В том прикосновении было то, чего Расселл не позволял себе ни с кем: уязвимость, изнеможение от многомесячного напряжения, от вечной необходимости всегда иметь ответ на любой вопрос и держать лицо серьезным. — Я не знаю, как поддерживать людей словами, — произнес он, глядя в стену перед собой. — У меня не получается. Я начинаю говорить — и выходит какая-то ерунда. То про хлеб, то про то, что ты мало пьешь… Я хочу сказать совсем другое, но не выходит, и в итоге я несу какую-то чушь. А на самом деле я просто хочу, чтобы ты знал: я буду рядом, даже если ты будешь кричать на меня, даже если ты скажешь, что все кончено. Потому что ты для меня — не просто напарник, а человек, который пришел и помог мне в трудную минуту. Джордж закрыл глаза и еще сильнее вжался затылком в бетон стены. Холод растекался по скальпу приятной волной — и в любом случае это ощущалось лучше, чем боль в висках при мысли о заголовках, которые появятся завтра, и о вопросах Дороти, которые все еще ждали их в студии. Как странно устроена жизнь: ты можешь годами гоняться за титулами, очками, за признанием, но в самый трудный момент тебя держит на плаву не контракт на следующий сезон, а то, что кто-то просто сидит рядом. — Я не всегда говорю то, что думаю. Просто… будь здесь. Этого достаточно. — Я знаю. — Кими тоже откинулся к стене, и теперь они сидели плечом к плечу, глядя в потолок, где подрагивала желтая лампа. — Я уже понял. Ты кричишь не на меня, а на свой болид. — И на него, и на FIA, и на черную полосу, и на Торгера, и на эту Дороти с вопросами. — Он открыл глаза и повернул голову к Кими. — Но я никогда не повышу голос на тебя, Андреа. Ты — единственное, что держит меня на плаву в этом сезоне. Знай это. — Значит, договорились. — Парень вытащил руки из карманов и положил их на колени ладонями вверх. — Если вдруг что, то я стараюсь тебя успокоить, насколько смогу. Могу иногда встать на носочки в пустом коридоре или номере. Ты меня за это всегда простишь, правда? — Прощу, куда ж денусь. — Расселл позволил себе улыбку — первую за все время с начала интервью. За дверью послышался приглушенный голос продюсера: «Синхронизация ноль-четыре, через две минуты начнем». Антонелли чуть сместился, сократив оставшееся пространство до минимума, и поднял руку. Пальцы его коснулись чужого виска, провели по влажным волосам, спустились к уху и замерли на скуле. Джордж прикрыл глаза, никак не сопротивляясь. И тогда Кими подался вперед и коснулся губами его лба — и когда отстранился, ладонь его все еще лежала на скуле. В дверь коротко постучали. — Господа, система восстановлена. Давайте через минуту в студии. Кими поднялся первым: одернул черное поло, поправил воротник и, поколебавшись долю секунды, протянул Джорджу руку — жест, напоминающий тот, которым они обменивались на стартовой решетке, желая друг другу удачи перед гонкой. Расселл посмотрел на протянутую ладонь, на знакомые линии, на серебряные кольца, поблескивающие в свете мигающей лампы, и принял ее. Антонелли помог ему подняться, а затем осторожно снял с его плеч толстовку.

***

Студия, еще четверть часа назад погруженная в хаос, теперь делала вид, что ничего не произошло: софтбоксы, как и всегда, светили ярко, микрофоны ловили каждый шорох, а Дороти, уже оправившаяся от раздражения, сидела на своем месте с прежней улыбкой. Джордж сидел, вальяжно откинувшись на спинку дивана, и впервые, с момента прихода в студию выглядел расслабленно. Кепка с номером шестьдесят три сидела ровно, белое командное поло, успевшее высохнуть под жаром ламп, выглядело так же безупречно, как парой часов ранее. Красные, воспаленные глаза напоминали о том, что происходило с ним все это время. Толстовка Кими, оставленная на кушетке в той самой комнате, все еще ощущалась на его плечах фантомом. Интервьюер пролистнула несколько слайдов на планшете, задержалась на одном, но, видимо, передумала и открыла следующий. Вопросы, оставшиеся в сценарии, все еще касались Монако — ей, очевидно, не терпелось вернуться к теме, которая могла подарить столь необходимый заголовок, — теперь, когда техническая пауза остудила ее пыл, а гонщики вернулись в кадр и выглядели спокойнее, чем до перерыва, азарт поутих. — Прежде чем мы попрощаемся, у нас есть еще один вопрос от зрителей. — Женщина обвела кончиком стилуса строчку на экране. — Пользователь под ником SamiRellEnjoer спрашивает: «Парни, Барселона — особенная трасса. Если бы вам нужно было описать ее одним словом — каким бы оно было?» Кими посмотрел на микрофон в своих руках, повертел его и, недолго размышляя над вопросом, ответил: — Жара. Интервьюер приподняла бровь, явно ожидая продолжения. — Я серьезно! Ты сидишь в кокпите, асфальт плавится, воздух горячий, и к десятому кругу ты думаешь только о том, как бы не расплавиться самому. Первый раз, когда я сюда приехал, мне казалось, что я еду внутри печи. Однако в подобном и кроется азарт — трасса не притворяется курортом, как где-нибудь в Бари, она не обещает тебе прогулки, она говорит: «Хочешь победить? Терпи». Джордж слушал его, чуть наклонив голову. Он вспомнил свой первый приезд в Барселону — не в качестве пилота Формулы-1, а гораздо раньше, когда он еще являлся юниором и каждое появление на трассе ощущалось экзаменом высшей сложности. Тогда он тоже думал о жаре, но совсем иначе — как о препятствии, которое нужно преодолеть. — Яркая. — произнес он, когда Антонелли замолчал. — Барселона — она всегда как некий праздник, даже когда приезжаешь сюда по работе и не видишь ничего, кроме отеля, трассы да моторхоума. Однако стоит лишь выйти из боксов, как вокруг тебя оказывается и солнце, и шум трибун, и музыка откуда-то из фан-зоны, и люди, которые приехали сюда со всего мира, чтобы смотреть на нас. И трасса отзывается: она не серая, не скучная — она проживает неделю вместе с тобой. Есть в ней что-то такое… яркое. Буду скучать по ней в следующем году. Дороти выслушала оба ответа и стилус ее, все то время замерший над планшетом, наконец опустился. Она отложила устройство в сторону и посмотрела на гонщиков — сначала на Кими, потом на Джорджа, — и лицо ее, освещенное софтбоксами, теперь искренне улыбалось. — «Жара» и «яркая», — подытожила она. — Знаете, ради таких моментов я и работаю. Когда после нескольких часов вопросов о работе ты вдруг слышишь, как каждому из вас приходят в голову совершенно разные идеи, подобное — услада для ушей. Спасибо вам. Она повернулась к центральной камере, и красный огонек над объективом отразился в ее зрачках. — Что ж, на этом мы завершаем наш спецвыпуск! Увидимся на Гран-при, и, если честно, я уже не могу его дождаться. — Женщина бросила быстрый взгляд в сторону аппаратной, где продюсер, видневшийся за стеклом, показал ей большой палец, и добавила, переводя взгляд с камеры на парней, — Звукорежиссер говорит, что материал сохранился практически без потерь. Перезаписывать ничего не придется. Красный огонек над объективом мигнул дважды и погас. Запись завершилась. Секунду никто не двигался — а затем студия пришла в движение. Расселл откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза, чувствуя, как напряжение, скопившееся в теле за последние часы, медленно покидает его. Кими рядом с ним потянулся всем корпусом вверх, закинув руки за голову, и издал довольный выдох. Дороти сняла петличку с лацкана, аккуратно смотала провод и положила его на стол. Планшет она сунула подмышку, а освободившейся рукой поправила волосы. Техники уже начали сворачивать штативы и сматывать кабели; один из операторов, проходя мимо гонщиков с кофром в руках, коротко кивнул им, будто говоря: «¡Buen trabajo, muchachos, son los mejores!» ВВторой техник, тот самый, что полчаса назад оставил черные полосы на циклораме, теперь тщательно протирал ее тряпкой, стирая следы. Продюсер, все еще сидевший в аппаратной, просматривал запись на мониторе, проматывая волну за волной, и порой кивал, подтверждая, что монтаж не составит особых трудностей, а дополнительный аудиорекордер лег лучше, чем ожидалось. Студия постепенно пустела, погружаясь в тишину, нарушаемую лишь возобновившимся гулом кондиционеров. Дороти, уже стоявшая у выхода с планшетом в руке и сумкой на плече, обернулась. Взгляд ее скользнул по Джорджу. — И, кстати, — она задержалась у двери, положив ладонь на косяк, — если когда-нибудь захочешь дать интервью один на один — дай знать. Я не всегда кусаюсь. Джордж усмехнулся и поправил кепку на голове. — Я подумаю. Она кивнула и, цокая каблуками, вышла. Дверь за ней закрылась, и студия окончательно опустела. Джордж и Кими остались вдвоем на диване — два гонщика, пережившие одно из самых долгих интервью в сезоне. За стенами их ждала Барселона — с ее солнцем, бесконечным голубым небом; а там и до следующего Гран-при было рукой подать. Главное — они сидели рядом, и красный огонек над камерой больше не горел.