suddenly i found you in every little thing

Кузнечик был солнечным зайчиком, легкой трусцой пробегавшим по стенам Могильника. Он был утопленной в стакане с лекарством улыбкой, ветром, путающимся в волосах, звоном посуды, громкими восклицаниями Паучих, рассеявшимся туманом, первым, робко опускающимся на прелые листья снегом, чистым звездным небом, щелчком переключателя, за которым всегда следовала ослепительная вспышка света. Кузнечик — наивное дитя, но в его глазах — могучий древний ельник. Волка встряхивало от восторга всякий раз, когда он вдруг оказывался посреди уходящих высоко в небо стволов, запинался о выступающие корни и падал, вышибая из легких тошнотворный запах багульника. Он знал этот лес как свои пять пальцев, потому что Кузнечик глазел на него круглыми сутками: иногда — вопросительно, но куда чаще — с интересом. Волку были отлично знакомы каждый изгиб вытоптанной им самим тропинки, ощущение мха на кончиках пальцев и тихий, чем-то смахивающий на колыбельную, которую Рыжая напевала Смерти по вечерам, шепот хвои. Он стремительно, с воем проносился в самую чащу, игнорируя больно хлеставшие по лицу ветки, обдирая руки и ноги, взбирался на первое попавшееся дерево и бросался шишками в мелькающие то тут, то там тени. Правда иногда ему становилось одиноко, и тогда он отводил взгляд, утыкаясь носом в блеклые всполохи светло-рыжих волос. Кузнечик пах той стороной Дома, на которой Волк не бывал, но хотел бы бывать, и совсем немного — Наружностью. Могильный смрад — смесь запахов антисептика, стирального порошка и до неприличия разваренных супов — как ни старался, не мог пристать к нему так же, как приставал к Волку, Смерти или Рыжей. Все они неосознанно тянулись к Кузнечику, потому что он казался частью чего-то далекого, но желанного, и близость с этим «чем-то» немного утоляла голод. Еще он умел согревать. В Могильнике было холодно всегда, даже летом. А уж в те дни, когда мир застывал в ожидании удара первых заморозков, тем более. Какое-то время после монотонного потягивания чая руки Волка оставались чуть теплыми, но быстро леденели вновь. Временами он извлекал из этого выгоду: выскакивал из-за угла, хватал Рыжую за неприкрытые майкой плечи и убегал, пока она, обожженная холодным касанием, посылала ему вслед самые витиеватые оскорбления, на которые только была способна. Иногда ее даже журили за это. Совсем немного. Так, чтобы она не догадалась нажаловаться Смерти. Но Кузнечик горел огнем. Его острые плечи, чуть веснушчатые щеки, впалый живот и улыбка — все это пробуждало в Волке животную потребность прижаться ближе, зажмуриться и замереть, чтобы случайно не спугнуть момент или самого Кузнечика, который мог ни с того ни сего смутиться и выпутаться из объятий. Волку нравилось чувствовать его дыхание где-то в районе макушки, нравилось считать удары сердца под ненавистной пижамой и болтать о вампирах, пиратах и практических способах применениях йо-йо. Ему нравился Кузнечик. С первого дня, с первой боли, вспыхивающей в местах , где резинки кровати врезались в кожу, с первых слез, которые Кузнечик принял молча, впитав в себя. Это чувство было естественным, само собой разумеющимся. Как насекомые летят к фонарю, загоревшемуся в густой черноте ночи, и как корабль плывет на свет маяка, так и Волк раз за разом находил Кузнечика. Или, вернее сказать, Кузнечик его. До тех пор, пока он не появился в жизни Волка, ничего не имело значения. Первые пару месяцев Волк искренне верил в то, что сможет спастись, но совсем скоро от этого убеждения остался лишь фасад. Он не был достаточно сильным, чтобы продолжать бороться по-настоящему, и пакостил скорее из вредности. Волк помнил горечь лекарств на языке, помнил иглы, изо дня в день проникающие под кожу, тарелки, которые заменили на пластиковые после того, как он швырнул свой обед в стену, и длинные костлявые пальцы Смерти, глядящего на него из-под отливающих красным ресниц. Он ни к кому не привязывался, ни на что не наделся и никогда не плакал, потому что знал, что если начнет, вокруг немедленно соберется целая толпа взрослых со страшными лицами, прикрытыми масками сострадания, и начнет наблюдать за тем, как Волк заливает слезами палату и наконец захлебывается ими, освобождая Паучих от необходимости следить за ним. Каждый утро Волк просыпался с ощущением, что не может двинуться с места. Практически сразу он замечал смятую, оголившую большую часть матраса простынь, и тогда в воспаленное сознание просачивались непрошенные воспоминания о сплошном потоке боли, расползающейся по позвоночнику. Все считали Волка шаловливым, но стойким мальчиком. Только вот его стойкость сводилась к банальной привычке. После стольких мучений Волка больше не трогали отражения, шприцы и раздражающий кожу материал, из которого были изготовлены коврики для занятий ЛФК. Его вообще ничего не трогало. Волк был уставшим от гнева дракона узником. Кузнечик — бравым рыцарем. Он спас его из башни многим позже, но сделал так, что Волк почти полюбил ее. Вечера стали тише, мир — чуть менее черно-белым, и даже дурацкая челка начинала выглядеть сносно. Каждый его вздох обретал смысл. Волк все еще оставался ребенком. Худощавым ребенком в грязных кедах, за спиной которого стояли разве что больничная койка и склонившиеся над ней уродливые Микки Маусы. Он ненавидел свое разваливающееся тело и глупое желание стать кем-то. Но когда Кузнечик ронял голову ему на плечо, звонко смеясь над неловкой шуткой Смерти, Волку начинало казаться, что это не так уж и невозможно.