Не с той песней в крови

      У Сирила Маркуса, правителя клана русалок Теневого Течения, было пять сыновей. Четверо — идеальные хищники.       Дум, старший, мог остановить даже кита. Фамин играючи добывал самые невероятные сокровища, которые притягивались к нему словно актиния к раку-отшельнику. В гроте-лаборатории, адской кухне возле жерла подводного вулкана, Эпидем разрабатывал рецепты опаснейших зелий. Делизастера считали воплощением урагана: там, где он проплывал, будучи не в духе или наоборот, слишком весёлым, не оставалось ничего, кроме пены.       А пятый сын, Домина, получил в дар могущественную магию повелителя вод, и старшие братья признавали эту мощь, пусть кто-то и пытался посмеиваться, а кто-то пару раз вызывал его на бой. Даже отец видел своего наследника именно в нём.       Только вот Домина родился не с той песней в крови.       В песнях его братьев были звуки шторма и бури; вой, плач и безумный смех. Когда Дум заводил свои баллады, из воды уходило течение и жизнь, и ноты оседали в ней шугой. Голос Фамина притягивал и манил, обещая несметные богатства, но на самом деле вытягивал из услышавшего все силы и волю. Каждая нота из глотки Эпидема сочилась ядовитым сиропом, и хватило бы одного куплета, чтобы целый риф покрылся язвами. А когда начинал петь Делизастер — если бы эту какафонию можно было назвать песней — вода текла вспять, камни — плясали, а рыбы обретали голос и молились, чтобы эта пытка скорее закончилась.       А песня Домины текла и переливалась как свет, проходящий сквозь воду у поверхности. Она не затягивала вниз, а лилась вверх, уходя в тот мир, куда самому Домине пути не было.       — Хоть ты и самый полезный мой сын, ты странный, — сказал ему как-то отец. — Управляешь течениями лучше любого из братьев, но не хочешь править.       Домина и вправду не хотел этого, ведь его сердце, как и его песня, не принадлежало воде. И однажды, повинуясь влечению этого глупого органа, стучавшего в груди, Домина не просто поднялся к поверхности, а разорвал водную гладь и перешёл в другую стихию.       Он оказался в мире, окрашенном в оттенки золота и коралла, и с удивлением понял, что над ним разливается и постепенно угасает цвет, который в подводном царстве можно было поймать только на волосах Домины или в его глазах. Похожий на красный — но не красный.       Изучая раскинувшуюся над ним палитру, Домина почувствовал знакомое покалывание в крови. В этом мире тоже была магия, и она манила его — сначала слегка касаясь, а потом всё настойчивее зовя обратить внимание.       На скале возвышалось здание с башнями и шпилями, и магия исходила от него. В другой раз Домина непременно изучил бы его облик и сравнил с архитектурой, принятой в их мире, но сейчас его внимание привлёкло живое существо. Сосредоточением интересной магии было именно оно.       Над перилами балкона возвышался юноша. Конечно же он был другого вида, из тех, кто владеет сушей так же, как подводные кланы властвуют в океане. Домина сам не заметил, как засмотрелся на чужака. Волосы, растёкшиеся волнами по тёмной накидке, были цвета золотых монет, что лежали в сундуках Фамина, а глаза — словно два куска застывшей смолы, расколотой и поднятой со дна ударом алебарды Делизастера. Юноша смеялся над чем-то, и песня Домины потянулась к этому звуку, желая вторить ему.       Но рядом был и второй, ставший причиной этого смеха. Словно отражение первого в зеркальной глади замершей воды, он и сам был почти прозрачным.       Когда первый назвал его братом, Домина заинтересовался ещё больше. Он никогда не видел таких похожих существ — все его братья отличались как северные и южные моря. Дум был облачён в серебристую кольчугу из чешуи, Делизастер легко мог ощетиниться сотнями игл, а у Фамина не было чешуи и он напоминал фиолетового полосатого сома. Сам Домина на их фоне был ярким пятном, отличаясь даже от отца.       Заинтересованный Домина подобрался ближе, и вскоре понял — хотя внешностью они были похожи, характеры у них тоже были разными. Не так уж далеко они ушли от морских обитателей.       Один был мягким и напоминал спокойную воду. Двигался плавно, а говорил тихо, и Домине казалось, что вода вокруг теплела от его голоса. А тот, что первым привлёк его внимание, был весь — оскал, излом, вызов. Смеялся он громко, и было в этом смехе что-то от крика чайки, слетающей на добычу.       Имена у них тоже оказались похожими. Светлого и прозрачного звали Лави.       А острого, хищного, того, кто впервые заставил Домину пожалеть о том, что он русалка, звали Левис.       Домина понял, что хочет туда — в этот мир, на этот балкон, к этим людям. Он нехотя нырнул обратно, но с того дня решение стало вызревать в нём, словно жемчужина в теле моллюска. Его песня теперь зазвучала иначе — она обрела адресата, острого, словно обломок рифа, юношу, за спиной которого колебалась прозрачная тень.       Домина стал чаще подниматься на поврхность, и узнал, что здание с башнями это Валкис, академия, в которой люди учатся управлять своей магией. Он видел, как резок Левис с теми, кто пытался ему льстить, но как тих он становился, когда думал, что никто не видит его в уединении на его любимом балконе. Видел его магию — сильную, тяжёлую, чем-то похожую на магию Дума, видел и магию его брата, напоминающую ему электрических скатов.       Он хотел, чтобы и они его увидели.       И ещё, чтобы они его услышали.       Домина знал, что люди не слышат голос русалок, принимая их песни за шум прибоя или рёв ветра. Такова разница между мирами.       Но Домина знал того, кто может стать проводником из одного мира в другой.       Шаман Инносент Зеро жил там, где русалки боялись даже проплывать — в пещере, из которой текла чёрная вода. Местные шептались, что он когда-то был человеком, потом рыбой, потом никем. Отец Домины был провителем, но мощью их клана был Инносент Зеро.       — Инносент — значит «невинный», — сказал Домине однажды отец. — А Зеро — потому что для духов вод он ничто. Проход. Когда ты становишься ничем, через тебя может пройти всё.       Путь к пещере шамана пролегал через ущелье, где вода была холодна, как дыхание смерти, а течение норовило разорвать на части и растереть о камни. Но Домина был повелителем вод, и его магии хватило, чтобы добраться до цели, но ещё сильнее вело его желание. Чёрные воды расступились перед ним, и он оказался в пасти каменного чудовища.       — Проходи, — прозвучал внутри головы Домины голос, похожий на скрежет дна корабля по рифу. — Я знал, что однажды один из сыновей Сирила придёт ко мне с дерзкой просьбой. Но я ставил на Делизастера и его штормовой нрав.       Из темноты выплыла фигура. Во время ритуалов Инносент Зеро выглядел по-другому, а сейчас на Домину надвигалось безволосое существо, передвигающееся при помощи щупалец. Бледная кожа шамана была испещрена письменами, которые постоянно перетекали с места на место, меняя очертания, и Домина даже не пытался уловить ускользающие смыслы.       — Твой дар — видеть суть вещей, — произнёс Домина. — Ты знаешь, кто я и зачем я здесь.       — Суть вещей, — в голосе послышалась усмешка. — Суть вещей в том, что ты, самый способный из детей Сирила, хочешь изменить свою природу ради того, кто даже не знает о твоём существовании. Твоя песня тянется к нему, твоя магия — к его силе. Но он не слышит твоей песни, и ты не можешь коснуться его магии, пока у тебя хвост вместо ног. Я прав?       Домина промолчал.       Инносент Зеро подплыл ближе. Его дымчатые щупальца потянулись к Домине, провели вокруг него, словно сплетая невидимую сеть.       — Хочешь ноги? Глупый мальчик. Ноги — это всего лишь кости, обтянутые болью. Зачем тебе ноги?       — Чтобы стоять рядом с ним, — сказал Домина. — На той же земле.       — Волей духов я могу дать тебе ноги, и ты станешь человеком. Но магия не прощает измен. У тебя будет сорок дней, сорок рассветов и закатов. В новом облике ты не сможешь петь так, как пел, будучи русалкой. Твой голос останется при тебе, но лишится силы. Ты сможешь быть рядом со своим избранником, касаться его, смотреть ему в глаза. И если он ответит тебе, — ты останешься человеком навсегда.       — А если нет? — спросил Домина, хотя уже знал ответ.       — Тогда на сороковой день, когда последний луч заката станет добычей моря, ты вернёшься в воду, чтобы больше никогда из неё не подняться. Ты примешь наследие отца и когда придёт время, станешь тем, кем должен стать — повелителем клана Теневого Течения. А я… — шаман внезапно запнулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на голод, — я буду разговаривать с течениями уже для тебя. Мы станем править вместе, и это будет великое правление.       — Что ты хочешь взамен?       — Я уже сказал тебе, что твой голос лишится силы. Её я оставлю себе в уплату. Твоя собственная магия останется при тебе.       Он обогнул Домину, и чёрная вода послушно понесла его тело, словно он был частью этой тьмы.       — Мой интерес — смотреть. Наблюдать, что получится. Ты — наследник, который не хочет наследовать. Твой избранник — хищник, который не знает, что уже стал добычей. А теперь — решайся. У меня нет вечности на уговоры.       Домина посмотрел на свои руки — руки морского существа, с перепонками между пальцев — и представил, как этими руками касается лица Левиса, уже кожа к коже. Представил, что встанет на балконе рядом с ним и посмотрит не снизу вверх, а прямо, глаза в глаза. Представил, как его песня, лишённая колдовской силы, но полная того, что он носил в груди, долетает до чужих ушей и остаётся там, внутри, тёплым эхом.       — Я согласен, — сказал он.       Инносент Зеро протянул к нему щупальце. Из зажатой в нём раковины он извлёк черную жемчужину.       — Съешь, когда будешь недалеко от поверхности. Это иссушит твои жабры и раздвоит хвост. Предупреждаю: тебе будет очень больно. Ты родишься человеком, а люди всегда кричат, когда появляются на свет.       Подъём был долгим. С каждым ударом хвоста менялся мир вокруг. Домина подплыл к месту, которое стало для него привычным, бросил взгляд на шпили академии, а затем — в последний раз — на свой хвост. Затем закрыл глаза, вспомнил острый профиль, волосы цвета золота и смех, похожий на крик чайки, — и проглотил жемчужину.       Боль пришла не сразу.       Сначала по телу разлилось ласковое тепло. Домина даже успел удивиться: и это всё? Но потом тепло стало жаром, жар — огнём, а огонь — магмой, что плавит кости и перепаивает плоть. Хвост его выгнулся дугой, чешуя встала дыбом и начала осыпаться, разлетаясь вокруг перламутровой метелью и оставляя после себя обнажённую кожу.       Домина попытался найти утешение в песне, которая раньше всегда спасала его, унося боль прочь, но из горла вырвался только стон. Жалкий признак его новой слабости. Домина впервые по-настоящему испугался, и из этого испуга родился крик.       Крик Домины услышали птицы, и сорвались со скал. Его почувствовали рыбы и ушли в глубину. И даже Левис, стоявший на своём излюбленном месте, вздрогнул.       Трансформация завершилась на отмели. Домина лежал на мокром песке, наполовину в воде, наполовину на суше, и волны лизали его длинные бледные ноги. Подняться оказалось труднее, чем доплыть до шамана. Ноги подкашивались, не слушались, каждый шаг давался ценой неверятных усилий, но Домина шёл, оставляя за собой кровавые следы, потому что там, за стенами на скале, был тот, ради кого он перестал быть собой.       У самых ворот, уже чувствуя на себе первые любопытствующие взгляды, Домина осознал, что его нагота привлекает слишком много внимания. Он вытянул ладонь, и вода из фонтана, который бил во дворе академии, послушно поползла к нему, а затем поднялась вверх по его ногам и оплела тело тончайшим покрывалом. В этом водяном плаще, босой и окровавленный, он и шагнул в распахнувшиеся ворота.       И начался шторм. Сбежались преподаватели в длинных бордовых мантиях, студенты, похожие на косяки юрких тёмных рыб; кто-то кричал о нападении, кто-то — о неслыханной магической аномалии. Домина выхватил взглядом из этого скопления людей того, кто напомнил ему отца, и сделал то, что делал всегда.       Показал, что он нужен.       Главный Магистр Валкиса испытал его тут же, не делая скидок на вид потерпевшего кораблекрушение и словно не замечая кровь на ногах Домины. По его приказу преподаватели сплели защитную сеть, мерцавшую золотом, и Домина оказался внутри. Его атаковали огненной плетью — Домина взмахнул рукой, и рукав его водного одеяния обхватил огонь, заставив его погаснуть.       — Ещё, — каркнул Магистр.       На этот раз атаковали с двух сторон. Летящие в него камни Домина разбил водяным тараном, а призванный им магический нарвал перехватил рогом воздушное лассо и, покрутив, отправил обратно в нападавшего. Тот упал, и Домина захотел последовать его примеру, но продолжил стоять на слабеющих ногах.       Показать, что он нужен.       — Защита — это лишь половина, — произнёс Главный Магистр, обходя Домину. — Истинные звёзды Валкиса знают, что лучшая защита — это нападение. Покажи, на что ты способен в атаке. Роузкварц-младший, выйди.       Магистр сделал знак рукой, и толпа расступилась. Перед Доминой стоял Левис.       — Ты похож на утопленника, парень. Надеюсь, дерёшься ты лучше, чем выглядишь.       Домина ничего не ответил — от голоса, который он услышал так близко, у него перехватило дыхание. А ещё он понял, что проиграв сейчас, проиграет всё.       Он выдохнул и отпустил себя. Трижды он атаковал Левиса, но тот умудрялся то создать щит, то переместиться в пространстве, а в последний раз и вовсе обратил атаку Домины против него самого. Когда взвесь капелек осела, они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Теперь кровь стекала и по лицу Домины — собственная водная стрела задела ему щёку. Не так он хотел заговорить с Левисом в первый раз.       — Меня… зовут… Домина.       Имя упало в тишину, как камень в воду.       Магистр хлопнул в ладоши, делая знак к окончанию битвы.       — Похоже, у нас появился новый ученик. Левис, Лави, отведите его в лазарет. Пусть и тебя тоже перевяжут, Левис. Вы оба ещё пригодитесь Валкису.       Брат Левиса уже спешил к ним, и Домина успел увидеть его обеспокоенное лицо, прежде чем силы окончательно оставили его.       Так закончился его первый день на суше.