Цикличность

      Где-то в жизни она проебалась. Установить бы момент, когда всё пошло под откос, но воспоминания глубоко скрыты, забыты и сожжены собственным разумом. О себе — ни имени, ни прошлого, чем не живое олицетворение «чистого листа». Только чистые листы обрывают все связи, а не цепляются за них как за последнюю соломинку.       Она знает наверняка, мужчина напротив — лжец, и никакое услужливое поведение с фотографиями её не разубедит. На снимке лицо миловидное, а волосы блестящие, струящиеся по узким плечам волнами, во взгляде — смешинки и довольство. Она была красива, Хол, обнимающий в тот момент за талию — тоже не выглядел уродом. А ещё допускалась мысль, что счастье и любовь могли присутствовать. Сейчас в ванной её встречают потухшие глаза, растерявшие лоск и блеск волосы, и усталые черты лица. Хол говорит, что это так сказалась болезнь, но для него она по-прежнему самая очаровательная девушка на свете, и он рад о ней заботится. Поэтому на радостях он забаррикадировал окна досками и спрятал все ножи. Забота — лишь один из способов контроля.       Он пугающий. При завтраке он смотрит так, как будто она его центр вселенной. Один мужчина так наблюдал за сном понравившейся девушки, но вспомнить источник она не может. У Хола пальцы длинные, тонкие, достаточно для любований и мыслей, как легко выколоть глаз. У Хола непропорциональные конечности, неестественно высокий рост, и пряди волос тянутся к потолку. Хол вовсе не человек, и даже розовый девчачий фартук не скроет инфернальность.       — Как долго я здесь нахожусь?       — Ах, любовь моя, по правде, я уже сбился со счёта. Каждый раз для тебя как первый. — он с лёгкой улыбкой моет посуду после завтрака. Ей вовсе не нравится значение его слов, ведь это означает одно — завтра она опять забудет сегодня, а сегодня она уже забыла вчера.       — А для тебя?       Он останавливается. В тёмных глазах мелькает задумчивость. Он ритмично постукивает пальцем, пытаясь подобрать слова. Не будь уверенности, что он причастен к её состоянию, она могла бы и посочувствовать, ведь жить в бесконечном цикле, где ты несешь бремя памяти, а партнёр банально забыл твоё лицо — отвратительно.       — Новым. — говорит он с благоговением. — Знакомиться с разными аспектами твоей личности очень увлекательно. Пусть они и не всегда...спокойные. — его голос затихает, наверняка прокручивая в голове одну из не самых приятных встреч. Теперь она может догадываться о причине спрятанных ножей.       — И ещё кое-что. Как меня зовут?       — &EX#₽%%E. — она повторяет это имя, растягивая слоги. Кончик языка толкается к нёбу, касается зубов. Имя перекатывается как сладость. Красивое, гармоничное. Подходящее. Она не до конца уверена, стоит ли доверять словам Хола, но какой смысл врать в этой детали? Знать о себе даже такую кроху, как собственное имя, довольно приятно. Что-то, принадлежащее только ей. Хочется спросить так много, начиная от собственной личности, заканчивая пренебрежением её здоровья. Разве при таком состоянии нормально запирать дверь и игнорировать симптомы? Хол не похож на студента медицинского. Возможно получится поймать его на противоречии в словах. Стоит ей открыть рот, как её опережают:       — Знаю дорогая, вопросов у тебя вагон и маленькая тележка. — он понимающе усмехается. — Но отвечу я на них чуть позже. Может осмотришь дом? Всё таки в твоём распоряжении не только кухня.       Губы поджимаются. Кивок соглашения. Взгляд непроизвольно падает на дверь. Разве может быть вероятность, что она не заперта? На фоне заклеенного изолентой окна, такие мысли кажутся до смешного наивны. Возможно и стоило проверить, но не рядом с Холом, который быстро понял, что к чему. Он мягко и снисходительно улыбается, спокойно продолжая смотреть. Как на очень интересное исследование, чей исход нужно просчитать раньше плачевных последствий. Она уходит на второй этаж.       Там три комнаты, открыта лишь первая, судя по всему принадлежавшая ей. Вторая плотно заперта, третья прибита досками. А ещё Хол заявлял, что в её распоряжении больше одной кухни. Она обыскивает каждый миллиметр, надеясь найти случайно забытый мобильник, или личный дневник, если она вообще вела подобное. В итоге взор видит скудный гардероб, со всеми оттенками унылости, и забитую полку с большой картонной коробкой. Как оказывается позже, там подарки от него. Сколько не рассматривай, они по-прежнему чужие, оставшиеся в далёком прошлом.       Любовные романы, история и лежащий дальше всех «Грозовой перевал» — содержание практически всей полки. Получается, она была интеллектуально развита? В книгах нет ни денег, ни закладок, ни разных записок. Среди них лежит исписанная тетрадь. Сначала кажется, что это личный дневник, но открывая страницы и замечая нестандартные рисунки, больше похожие на детские, становится ясно — это принадлежит Холу. «Каждый миг моей жизни вел именно к этому»

      «Мне говорили, что я свожу тебя с ума. Мне ты не кажешься такой уж сумасшедшей»

      «Ты идеальна. Ты всегда была для меня идеальной»

      Дальше страницы кончились. Тетрадь закрылась. Она не знает, как реагировать. Очень странно осознавать, что это посвящено ей. Хол…неплохо рисует? А ещё у него определённо проблемы с границами и головой, потому что для того, чтобы смешать контроль, зависимость и привязанность нужно хорошенько поднапрячься.       Она старается не зацикливаться на этих мыслях, когда в руки попадает тонкий, но большой блокнот, застрявший между книгами. Пустой. В груди начинает теплиться надежда. Если сейчас поблизости не будет ручки или карандаша, то она вскроется от злости. Разбирая всю комнату, принадлежностей не нашлось. Лезвия Хол спрятал.       Обед проходит мирно. Она натянуто улыбается, стараясь скрыть с лица тревогу и подозрения, а Хол напротив внимательно следит за опустошающейся тарелкой. Она выводит его на беседу, ненавязчиво пытаясь расспросить обо всём происходящем. Это похоже на шахматы — она не помнит правил, но с уверенностью может сказать, что нужно поставить мат противнику. Она ходит, Хол легко уклоняется.       — Может как-нибудь выберемся на улицу? Свежий воздух полезен для организма, и для тебя тоже.       — Это прекрасная идея, но пока не стоит её реализовывать. Твоё состояние по-прежнему не улучшилось, это опасно.       — У меня были близкие, кроме тебя?        — Дорогая, у тебя был очень-очень занудный начальник, теряющий голову от моего присутствия. Я часто приходил в место, где ты раньше работала, тем самым отвлекая тебя.       — А семья? Мама, папа там?       — Дорожи они тобой, ты проснулась бы в окружении их, не правда ли? Но как видишь, я единственный, кто искренне за тебя переживает.       Хол говорит спокойно, небрежно. Примерно так отвечает на все неудобные ему вопросы. Она узнает чуть больше про себя, прошлую жизнь и самое главное — амнезия. Если доверять Холу, то болезнь появилась незаметно, провалы в памяти списывались на рассеянность и усталость на работе, а когда захватила мозг, было поздно. От врачей она отказалась по «собственной» инициативе. Может создаться впечатление, что это допрос, но на деле — иллюзия. Ситуацией по-прежнему владеет Хол. Она вновь задаёт вопрос.       — Почему дверь на втором этаже прибита гвоздями?       Лицо Хола напрягается. Ещё недавно самоуверенная и расслабленная усмешка стирается, уступая какой-то пустоте.       — Ах, это. — он вскидывает руку, жестом показывая, насколько это незначительно. — Обычная кладовая, не забивай свою головку такими глупостями. И кстати, время ужина.       Она прикрывает глаза, чтоб не видеть блестящую искушающую сталь ножа в руках. В доме так и не нашлось ручки. Поэтому после ужина она пишет зубной пастой в ванной. Опирается о раковину, выдавливает на случайно найденную невидимку пасту, чтоб буквы вышли тоньше и точнее. Выделяет только самое основное, едва ли не молясь, что это будет найдено завтра.       Она оборачивается, в очередной раз проверяет пустующий коридор. Плотно прикрыв дверь, блокнот она ставит вместе с книгой Бронте — дальше всех. Более свободно, чтоб страницы от пасты не слиплись. Потом ложится на кровать.       Ей страшно засыпать. Не хочется заново испытывать этот круг ада из смеси испуга и растерянности. Мысли возвращаются к Холу. Какие таблетки он принимает, раз продолжает держаться? Или одержимость скрепляет сильнее всего? А она ведь не знает, сколько раз этот цикл повторился. Он так и не дал чёткий ответ.

***

&EX#₽%%E

Среда ### марта. Скрывается, возможно замешан в похищении. Умалчивает об окружении и подсыпает что-то в еду. Проверить комнату с досками. Не человек, проблемы с головой, лишний раз не провоцировать

      Когда с людьми случается что-то непоправимое, ужасно тяжелое и кошмарное — они обращаются к богу. Она не знает, была ли она атеисткой, но сейчас ей хочется упасть на колени и шептать молитвы, содержание которых она не знает. Амнезия — слово страшное. Непоправимое, ужасно тяжёлое и кошмарное, ломающее людям жизнь. Оно подходит под описание. Но будь она где-то там, пару лет назад неверующей, было бы слишком лицемерно падать на ковёр и просить чудо, верно?       Но благо она не одна. Она переживает этот момент с Холом. Пусть он и выглядит пугающе, а когда он пришёл её будить, она закричала от страха, он кажется неплохим, пусть и со своими тараканами в голове. Он её возлюбленный, который удивительным образом ещё её не бросил.       — А почему ты не ешь? — задаётся она вопросом, когда получает одну порцию жареного яйца с беконом.       — Это всё для тебя, дорогая. — он складывает длинные руки в замок, продолжая поддерживать зрительный контакт.       — Мы действительно парочка?       Её встречает широкая, довольная улыбка. — Конечно! Доедай, а после я тебе кое-что покажу. — это заинтриговывает. Она старается улыбнуться, хотя чувствуется, что эта улыбка была натянутой, но лишний раз вызывать беспокойство не хочется. После завтрака они проходят в гостиную, к дивану со столиком. Она не обращает ни на что внимание, механически присаживаясь рядом с ним. Может сейчас он покажет фотоальбом, расскажет обо всех событиях и она всё вспомнит? Наверное, она просто оптимистка.       Хол действительно выкладывает стопку снимков на низкий стол. Он тыкает длинным пальцем на одну из них:       — Смотри, это наше свидание. Тогда вышел прикольный фильм, на который ты хотела пойти вместе со мной. Я затащил тебя в фотобудку. — он говорит это с такой нежностью в голосе, проживая момент заново.       — Я любила ходить в кинотеатры?       — Со мной любила. — слабое самодовольство он даже не пытался скрыть. Она взяла ту фотографию в руки, сопоставляя образ своего парня тогда, и сейчас. Разница была колоссальной, но по-прежнему различаемы шелковистые волосы, больше всего притягивающие внимание. Даже у неё таких не было. Но даже невооружённым глазом было видно, что стресс сказался не только на ней, но и на Холе. Черты лица осунувшиеся, щёки впалые, под глазами синяки и мёртвенная бледность.       Он не вызывал негативных эмоций, пусть она и видит его впервые. Ему хотелось сопереживать. Он такой же застрявший человек, пусть и в другой лодке. А ещё он вкусно готовит и смешно шутит. Она просматривает стопки, внимательно вглядываясь в каждую. В сердце должно что-то сжиматься, напоминать о себе, но оно работает в монотонном ритме, не давая никаких подсказок. Даже когда мозг замечает собственное лицо. Вдруг она замечает очертание рыжих волос. Оно принадлежало девушке, что нечаянно попала в кадр.       — От неё пахло карамелью. — легко слетает с языка, что заставляет нахмурить брови. Та девушка была её подругой? От этой безобидной фразы атмосфера в комнате меняется, воздух густеет. Голос Хола звучит резче, чем обычно:       — Ты её помнишь? — она передёргивает плечами. Хол сокращает между ними расстояние. Что-то между желанием впечатать её в диван, загоняя в угол, и неудачной заинтересованностью. Это неуютно. Его волосы, подобно щупальцам, тянутся в её сторону, отчего она шатается в сторону. Хол её придерживает.       — Нет. Не знаю её! Просто в голове внезапно мысль возникла, и всё. И вообще, разве ты не рад, что я начинаю возвращать память?       — Милая, я рад всему, что касается тебя. — он отстраняется. Тон — виноватый, взгляд — побитой собаки. — Прости если напугал. Я просто очень удивлён, что ты начала что-то вспоминать. Обычно такой прогресс не ведёт ни к чему лучшему.       Она поджимает губы. — Это моя подруга, да? Мы с ней общаемся ещё?       — Красная шапочка Фиби. Ваши пути разошлись. Не думаю, что это стоит поднимать. Это травмировало тебя когда-то. — тон сухой, нет той привычной нежности. Сразу становится понятно, что к этой теме они больше не вернутся.       Она чувствует нарастающий, неконтролируемый комок в горле. Это случается слишком быстро. Просто слёзы начинают бесконтрольно литься. Просто на душе горько от знания, что она больше никогда не вольется в поток той жизни. Просто сдавленный стон, полный безнадёги и жалости к себе. Она не смотрит на Хола, да и сейчас он её совершенно не волнует. Его рука осторожно касается плеч, словно она самое хрупкое, что он держал в жизни. А ей хочется просто заснуть и никогда не просыпаться.       Хол незаметно забирает снимок. Больше он никогда не будет ею обнаружен. Стены в этом доме начинают душить. Хол кидает забавные реплики, пытаясь загладить утреннюю ситуацию. Она уныло ковыряется в приготовленной еде, потеряв ко всему интерес. Ранее вкусная еда вызывает во рту лишь отвратительный привкус горечи. Как терпкое вино или лекарство.       Сегодня она не находит блокнот. Находка обнаруживается в другие дни. Листы с информацией пополняются. Это приводит к побегу.

***

      Блокнот обнаруживается случайно, когда она решает использовать книги как средство самообороны. Это не имеет значение — первая мысль, но часть любопытства пересиливает. Запах зубной пасты давно выветрился, слова чуть осыпаются, но в целом читаемо. Это писала жертва неправильной привязанности Хола — тоесть она сама. Она отмечает полезную информацию, ехидно ухмыляется на едкие комментарии, и меняет направление на заколоченную дверь. Хол все ещё в ванной, возится с повреждениями, но кто знает как много у неё времени.       С попыткой подойти к двери, голова сильно раскалывается на части. Хочется схватиться за её и проломить череп, лишь бы навязчивый рой заткнулся. Она с некоторой досадой поглядывает на входную дверь, понимая, что сейчас не может выйти. Хватается за кухонные принадлежности, неся всё схваченное добро на второй этаж. Нет уверенности, что получится отодрать доски.       Невероятная уверенность в том, что её имеет жизнь, быстро опровергается, когда её жертвы в виде повреждённых ногтей и покрасневших рук от вмятин приборов окупаются. Доски, потеряв опору в виде второго гвоздя, печально склонились в сторону. Дверь открылась.       Она ощущает себя заглянувшим Данте Алигьери, решившим исследовать Преисподнюю. Это действительно кладовка, как было описано в блокноте, но больше она подойдёт для сцен в психологических хоррорах. Очень пыльно и темно, но достаточно, чтоб рассмотреть огромное количество её вещей. Чьи, если не её? Начиная от некогда блестящих и гламурных сумок, заканчивая захламленной кружкой с канцелярией.       Слабое чувство вины о причинение вреда Холу быстро померкло, стоило обнаружить маленький храм, посвященный ей. Всё, чего когда либо касалось рука — лежало здесь. Он просто больной. Глаза страшатся — руки делают. Она забирает мобильник, зарядку к нему, лишнюю ручку и поддавшись сентиментальности — детскую фотографию.       Человеческая натура склонна стремиться к свободе. Так заложено природой. Потребностью развития. Поэтому даже не помня прошлую жизнь до сегодняшнего дня, она всё равно вызывает полицию. Или пытается. Идут медленные гудки, пытающиеся проверить её терпение.       — Вы обратились в 112. Что у вас произошло? — раздаётся в трубке, и у неё перехватывает дыхание. Она тараторит, несёт что-то про похищение, удерживание в доме и просит помощи. Диспетчер обещает отследить исходящий сигнал.       А потом в дверном проёме она видит лицо Хола. Бледнее пущего, злое и разочарованное. Он бегает глазами по обстановке, замечая в её руке телефон. Зрачки уменьшаются. До него дошло, что только что она сделала. Напряжение в голове скапливается, как при попытки уйти из дома, только в разы хуже и больнее. Ей хочется схватиться за голову, и сделать хоть что-то, лишь бы пульсация прекратилась, но внезапно осознаёт, что не может двигаться. Хол опять рядом, ужасно близко.       — Разве ты не понимаешь? Тебе нельзя выходить! Это слишком опасно! — он срывается, едва ли не кричит об этом, хватая её за подбородок. Руки холодны как лёд, под который она по неосторожности провалилась, и вынуждена отхаркиваться от морозных стекляшек. Он же не пойдёт на убийство? Или пойдёт и скроется, ведь совсем скоро сигнал отследят. Она отвлекается, когда чувствует что-то тёплое, стекающее по губам. Её кровь. — Прости дорогая. — резко говорит он, сгребая в удушающие, дискомфортные объятия. — Ничего страшного, ты здесь не причём. Это моя вина, знал же идиот, что такой исход возможен. Да всё надеялся, что обойдётся. Не переживай, больше я этого не допущу.       Напряжённые поглаживания по голове, словно в попытках её успокоить. Она бы назвала их жалкими. Не то чтобы у неё сейчас было право голоса.

***

«Он похож на похитителя, а не на возлюбленного»

«Не человек, проблемы с головой, лишний раз не провоцировать»

«Уклончив, возможно намеренно ограждает от всех. Текстуры ужина напоминали что-то живое. Может он ест людей?»

      Хол лениво переворачивает страницы, впитывая в себя всё написанное. Забавно, когда он закрывал как ему казалось все лазейки, она находила новые. Заколоченные окна при попытке побега, убранные ножи, когда один вонзился ему в шею, повышение дозы, когда на второй день она помнила его имя. Теперь вот, новинка — личный дневник. Почти как его исписанная тетрадь, намеренно оставленная в комнате. Способ показать, как он ей дорожит. У неё — убеждения, что он главный враг.       Это не может не ранить. Неужели он правда похож на чудовище, и все его попытки создать домашнюю обстановку бессмыслены в большинстве случаев? С момента болезни и дополнительных вмешательств её личность словно раскололась на мелкие-мелкие кусочки. В один день в полюбившихся родных глазах плескается теплота, в других неприкрытая неприязнь, а в сжатых губах чуть ли не срывались подозрения. В те дни каждый день был как судный, а с учётом обстоятельств, где им срочно нужно скрыться — все только набирает обороты.       Истина в том, что Хол виноват сам. Это он накинул петлю на шею, увязнув в подвешенном состоянии. Зик называл его хреновым эгоистом. Покойная Фиби пыталась отрезвить. Если бы он сказал, что не скучает по ним, это была бы самая большая ложь. Он видит их каждую ночь, но даже у призраков прошлого не получится его переубедить. Хол её не оставит. Ради неё он нарушит все заповеди.       Она конечно, ничего не понимает. Всё, каждое его движение, действие и план — всё это построено ради них. Хол конечно не может её винить. Когда-то она поймёт, как сильно он дорожит ею. А пока он с Зиком будет решать, как им спокойно и без жертв покинуть страну, не привлекая внимание.       И совершенно наплевать, что он переживёт её. Они будут вместе до конца своих дней.