Лорелея

Не знаю, что значит такое,

Что скорбью я смущен;

Давно не дает покоя

Мне сказка старых времен.

(здесь и далее перевод А. А. Блок)

***

      За последние годы Деклан почти убедил себя в том, что он наконец освободился. Избавился от преследующего его наваждения. Что та, кто то и дело пыталась завладеть его разумом и мыслями, наконец отпустила его и больше не является к нему ни наяву, ни во снах. Не дразнит озорным блеском глаз. Не ведет ненароком обнаженным плечом, игриво сбрасывая на пол то шелковую сорочку, то махровое полотенце — в зависимости от того, что ему подкидывало распаленное юношескими фантазиями сознание.       Он выбрал, как ему казалось, самый простой путь — забить голову цитатами Чосера, Уайлда и Диккенса, не говоря уже о ста пятидесяти четырех сонетах Шекспира, чтобы только избавиться от воспоминаний о струящихся по гибкой спине волнистым волосам, которые, подобно невидимым змеям, опутывали его шею, не позволяя отвести взгляд от их обладательницы.       Откуда же ему было знать, что все эти годы, все усилия, все заученные наизусть строки «Потерянного рая» Мильтона, превратятся в пепел, когда тонкие пальцы впервые коснутся струн арфы. Когда нежная, плавная мелодия коснется ушей. Когда его ноги прирастут к полу, а предательские глаза зафиксируются на одном единственном человеке в зале… В тот самый момент он и утратил свой рай, обретя счастье в собственном аду.

Прохладой сумерки веют,

И Рейна тих простор.

В вечерних лучах алеют

Вершины дальних гор.

      Он не мог отвести взгляд от хрупкого силуэта на фоне ночного неба и отдаленного горного пейзажа. От мерного движения рук, перебирающих струны. От арфы, колоссально громоздкой по сравнению с арфисткой, что играла то глубже, опускаясь в бархатные низины басов, то взлетала к самым высоким нотам, рассыпаясь осколками разбитого хрусталя.

Над страшной высотою

Девушка дивной красы

Одеждой горит золотою,

Играет златом косы…

      На призрачную долю секунды их с Райли глаза встретились, и в одночасье он вновь оказался пленен, растоптан и рожден заново. И возненавидел себя за это. Он отвернулся за секунду до того, как предпочла отвернуться от него Райли, вновь погрузившись в исполнение. В мелодии, которая все еще принадлежала Лили, сплелись и горечь, и печаль и бесконечная тоска по той, кого уже нет.

Златым убирает гребнем.

И песню поет она:

В ее чудесном пенье

Тревога затаена.

      Сидящая рядом с ним Тиффани презрительно сморщила нос, украдкой взглянув на мать. Оценит ли? Похвалит ли? Поставит ли, как и всегда, очередного человека в пример?..       — Позерство, — заключила она нарочито громко, но колкое оскорбление утонуло в волнах звенящего крещендо.       Еще несколько переливов нот, и наступившая на долю мгновения тишина тут же сменилась ожесточенным рукоплесканием. Даже спустя время Деклан так и не смог определить, в какой момент он поднялся и присоединился к всеобщему — и своему собственному — безумству, окутывая арфистку нескончаемыми аплодисментами.

Пловца на лодочке малой

Дикой тоской полонит;

Забывая подводные скалы,

Он только наверх глядит.

      Да, его лодке и правда суждено пойти ко дну, дабы сгинуть в водах безграничного моря. Непокорные волны уже разнесли корму в щепки, а вместе с ней и остатки здравого смысла. Бурная пена наполнила до краев легкие, лишив остатков дыхания. А прекрасная Лорелея — сирена, что воспета немецким — даже не английским — поэтом, осмелилась подарить ему скромную, едва заметную улыбку, которую он, может быть, себе и придумал. Но одно он знал наверняка — если именно так ему и суждено погибнуть, то он готов принять эту сладкую кару, отправив на гибель и целый флот своих собственных чувств.

Пловец и лодочка, знаю,

Погибнут среди зыбей;

И всякий так погибает

От песен Лорелей.