Смерть Ангела не значит конец

Девушка привалилась к дереву. Тело дрожало мелкой, нездоровой дрожью, плоть больше не слушалась — но надо было бежать. Если он поймает её, будет плохо. Будет страшно. Будет… её не будет. Где-то совсем рядом хрустнула ветка. Коралина резко обернулась — за спиной лишь чёрные стволы, тянущиеся к небу, как пальцы утопленников. Но взгляд она чувствовала. Липкий, тяжелый, он полз по спине, заставляя волосы шевелиться. Собрав остатки сил в кулак, она рванула вперёд. Сердце колотилось уже не в груди — в ушах, в горле, в каждой вене. Глаза слезились, мир поплыл грязным маревом, будто её голову окунули в стоячую воду. До города — рукой подать. Совсем чуть-чуть. Там люди, там спасут, там не дадут себя забрать. Она побежала с таким отчаянием, что ноги сами заскользили по листве. Взгляд в спину не исчез — напротив, он стал тяжелее, плотнее, почти осязаемым. Но именно он и гнал её вперёд. Внутри, где-то под рёбрами, дико кричало: «Беги! Не оглядывайся!» И она бежала. Но силы таяли на глазах. Она не заметила корень — узловатый, словно специально высунувшийся из земли. Нога зацепилась, тело потеряло равновесие, и Коралина, пролетев несколько метров, со всего размаха ударилась головой о ствол. В глазах вспыхнуло белым — и погасло. На секунду. На две. А когда тьма немного отступила, сзади раздался звук, от которого кровь превратилась в лёд. Тихий, почти ласковый смешок. Она попыталась встать. Ноги тряслись, как чужие. Упала. Ещё рывок — и снова лицом в прелую листву. В отчаянии, уже по-звериному, поползла, сдирая ладони. Преследователь не спешил. Он шёл медленно, будто наслаждаясь каждой секундой её страха, каждой её беспомощной попыткой уползти прочь. Лёгкие горели. Вдох — как глоток огня. Ноги саднило от царапин, на бедре расплывалось что-то тёплое и липкое — кровь. Голова гудела, все расплывались, но Коралина вдруг поняла одну вещь с кристальной ясностью: дело не в ударе. Дело в той белой пыли, которой Пьеро кормил её уже третью неделю. Она чувствовала, как отрава пляшет в крови, сворачивая волю в бараний рог. Тело сдалось. Оно просто легло — тяжело, окончательно. Веки дрожали, закрываясь, и сквозь эту дрёму она услышала шаги. Мягкие, размеренные. Те самые, которые ещё месяц назад заставили бы её сердце биться чаще от радости. А теперь от них хотелось провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Стать никем. Лишь бы не быть пойманной. Снова. — Моя леди, вы снова нарушили мою просьбу. И снова пострадали из-за этого. Этот голос — заботливый, чуть укоризненный, с нотками деланой печали — ударил больнее любой пощёчины. Коралина сжала зубы так, что хрустнули. Злость, горячая и колючая, поднялась из самой глубины, и она рванулась было вскочить — но рука Пьеро легла на плечо. Легко. Почти невесомо. И этого хватило, чтобы она поняла: бесполезно. — Я ведь так хочу быть нежным с вами, — продолжал он тем же ровным тоном. — Не хочу делать вам больно, моя леди. Но вы постоянно нарушаете мои просьбы. — Ненавижу. — Голос сел до хрипа. — Ты… чудовище. Пьеро будто не услышал. Он наклонился, подхватил её на руки — легко, как перышко, как спящего ребёнка, прижал к груди. Со стороны это выглядело бы почти красиво: принц и принцесса из старых сказок. Если бы принц не похитил принцессу. Если бы у неё под веками не плыла чёрная муть. Если бы по щекам не текли слёзы. — Я попрошу у Доктора кое-что новенькое, — проговорил он, шагая через корни и валежник. — Ты помнишь наш уговор, моя леди? Три попытки. Три раза, когда я не злюсь. Третий был три дня назад. Так что… Он сделал паузу — и улыбнулся. — …придётся принять меры. Его голос был таким обыденным, будто речь шла о погоде или о новом трюке для выступления. Он нёс её на руках к лагерю, где в перерывах между городами их цирк чинил реквизит и отдыхал. — Вы все монстры, — выдохнула она, уже почти без сил. — Ты права, — легко согласился Пьеро. — Мы не люди. Но мы с тобой созданы друг для друга, моя леди. И мы будем вместе. Всю твою жизнь. Её затрясло. От слов. От того, как он их произнёс — невинно, почти ласково, как в день их первой встречи, когда он показался ей самым прекрасным человеком на свете. — Моя леди, — вдруг мягко сказал он, — эффект от прошлой порции подходит к концу. Мне придётся… Он наклонился к её лицу. Она отвернулась. Так резко, что хрустнула шея. И услышала за спиной вздох — почти обиженный. — Моя леди так жестока. Пьеро остановился. Одной рукой он придерживал её, как младенца, а второй взял за подбородок, сжал щёки, приподнял — и поцеловал. Она укусила его в губу, до крови, но он даже не вздрогнул. А когда отстранился, девушка почувствовала, как по телу разливается вязкая, тошнотворная слабость. Разум поплыл, как воск, тело обмякло, и окружающий мир завертелся, поехал, размазался в грязное пятно. Сквозь пелену она услышала его голос — только теперь в нём не осталось и следа наигранной нежности. Только голод. Только безумие. — Ах, моя леди… вы так прекрасны, когда такая. Вот бы вы были такой всегда. Она не смогла ответить. Всё, что оставалось — слышать это голос Арлекино где то в глубине лагеря и голос Шута бросил равнодушно: — Какая по счёту попытка за месяц? Четвёртая? Это создаст проблемы для цирка. Разберись с ней. Пьеро не ответил. Он прошагал к своему шатру, откинул полог, и Коралина вдруг провалилась в мягкое. Шёлк. Подушки. Запах лаванды и чего-то сладкого — такого же сладкого, как его яд. Она с трудом разлепила веки. Над ней стоял Пьеро. Голова чуть наклонена, в глазах — странные, почти восторженные искры. — Ты устала, моя леди, — прошептал он. — Я вижу. Ты так долго бежала. Он сел на край кровати, провёл пальцем по её щеке — от скулы к подбородку, медленно, почти благоговейно. — Знаешь, в чём твоя проблема? — спросил он тем же ласковым тоном. — Ты всё ещё думаешь, что ты человек. Что у тебя есть выбор. Что кто-то за пределами нашего цирка тебя спасёт. Она хотела плюнуть в него. Но язык не слушался. Тело превратилось в тряпку. — Никто тебя не ищет, Коралина, — продолжал он, наклоняясь ближе. — Твоя семья? Друзья? Их не существует. Ты исчезла для мира в тот день, когда впервые защитила меня . Ты подписала контракт своей кровью — правда, тогда ты думала, что это просто игра. Просто часть представления. Глаза Пьеро горели. В них не было злобы. Только ровный, пугающий свет. — Ты сбегала четыре раза. Я обещал, что четвёртого не прощу. Ты помнишь? Она помнила. Но тогда она думала, что он блефует. Что у чудовищ тоже есть правила. Пьеро медленно расстегнул ворот её рубашки. Девушка попыталась дёрнуться — бесполезно. Пальцы скользнули по ключицам, спустились чуть ниже — туда, где билось сердце. — Шут говорил мне не привязываться, — тихо сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Говорил, что фарфоровые куклы бьются. Но ты не фарфоровая, моя леди. Ты — живая. Самая живая из всех, кого я держал в руках. Он поцеловал её в лоб. Долгим, почти нежным поцелуем. — И поэтому я сам тебя сломаю. Чтобы никто другой не посмел. Коралина хотела закричать. Вместо этого из горла вырвался только сиплый, мокрый звук. Пьеро накрыл её рот ладонью. — Тише, — прошептал он. — Не надо портить момент. Второй рукой он достал из ближайшего ящика маленький стеклянный пузырёк. Внутри переливалась белая жидкость — густая, как сливки, но светящаяся каким-то неестественным светом. — Доктор делал это для дураков, когда они ломали во время выступления что то — пояснил Пьеро, любуясь пузырьком на свету. — Быстрая, безболезненная смерть. Для них. Но я разбавил её кое-чем. Не для того, чтобы сделать больно. А для того, чтобы твоя последняя секунда длилась вечность. Чтобы ты успела понять. — Понять что? — беззвучно спросили её глаза. Он улыбнулся. — Что это не я тебя убиваю, моя леди. Это ты выбирала смерть каждый раз, когда бежала. Я лишь даю тебе то, чего ты так хотела — свободу. Он откупорил пузырёк. Комната наполнилась запахом горького миндаля и мёда — тошнотворным, сладким, невыносимым. — Ты не бойся, — сказал Пьеро, приподнимая её голову. — Я буду держать тебя за руку. Я всегда буду держать тебя за руку. Она сжала зубы. Но он просто зажал ей нос — и когда рот открылся в рефлекторном всхлипе, влил жидкость внутрь. Горячо. Сладко. Невыносимо. Коралина закашлялась, забилась, но Пьеро держал крепко — не больно, но неотрывно. Обхватил её, как куклу, прижал к груди. — Всё, — прошептал он в макушку. — Всё, моя леди. Уже идёт. Сначала она почувствовала тепло. Оно разлилось от живота к пальцам, к кончикам волос, к затуманенному мозгу. Потом исчез страх. Исчезла боль. Исчезло желание бежать. А потом мир начал рассыпаться. Не взрывом — нет. Аккуратно, как мозаика, которую вытряхивают из рамки. Краски поблекли, звуки стали далёкими, а тело вдруг показалось слишком тяжёлым и одновременно чужим. — Посмотри на меня, — тихо попросил Пьеро. Она подняла глаза. Сквозь белёсую пелену его лицо казалось красивым. Самым красивым из всех, что она видела. — Ты прекрасна, — выдохнул он. — Даже сейчас. Особенно сейчас. Её рука безвольно свесилась с кровати. Пьеро поднял её, поднёс к губам — и поцеловал кончики побелевших пальцев. — Моя леди, — прошептал он, — сделайте мне одолжение. Умирая, улыбнитесь. Ну хотя бы чуть-чуть. Для меня. Она не знала, улыбнулась ли. Она вообще перестала что-либо чувствовать. Только тепло. Только тишину. Только этот странный, неуместный покой. Последнее, что она увидела, — его глаза. Они сияли. Они плакали. — Я люблю тебя, — сказал Пьеро. — Поэтому ты никогда от меня не уйдёшь. Она хотела ответить. Но вместо слов из горла вырвался выдох — лёгкий, почти всхлип — и всё прекратилось. Тело обмякло. Глаза остались открытыми. Светлыми. Пустыми. Пьеро смотрел на неё минуту. Две. Пять. Потом медленно, очень медленно, закрыл ей веки ладонью. — Вот так, — сказал он в пустоту. — Теперь ты навсегда моя леди. Он вышел из шатра. Шут командовал дураками и даже не обернулся к нему. — Готово? — спросил он , смотря как переносят вещи из его шатра. Пьеро кивнул. — Фарфор, — почти лениво повернул голову к нему Шут. — Я же говорил. — Нет, — тихо ответил Пьеро, глядя на него. — Куда прочнее. Она просто… устала быть живой. Он ушёл обратно в шатёр. Шут не спросил, что он там будет делать, не было смысла . --- Внутри шатра Пьеро лёг рядом с неподвижным телом. Обнял. Уткнулся носом в её волосы. — Завтра, — прошептал он, — ты проснешься другой , будешь моим ангелом. Он улыбнулся в темноте. — Моя маленькая леди , твои пустые глаза будут такими красивыми . Снаружи послышался шум. Цирк готовился к отъезду в новый город. (Моя первая работа по этому фд)