Научи меня любить

Если бы кто-то спросил Мин Юнги, каково это — жить в одной комнате с Пак Чимином, он бы ответил одним словом: шумно. Но это была бы почти правда. Потому что иногда Чимин умел быть пугающе тихим. Например, когда возвращался после изнурительной репетиции и просто падал лицом в подушку, даже не раздеваясь, хотя всегда ругался, когда ложились в уличной одежде на кровать. Или когда смотрел в окно на ночной Сеул, и его профиль казался вырезанным из темного стекла — хрупким, на грани. Юнги замечал просто потому, что тот жил с ним в одной комнате общежития, находясь буквально поблизости 24/7. Было дело не в том, что Юнги мог часами смотреть, как тот просто рисует или повторяет танец перед отчетником. Ладно, он зависимый от этого чертового мальчишки. Они никогда это не обсуждали. Не было того разговора, после которого всё становится понятным — ни на кухне в три часа ночи, ни в коридоре перед сном, ни в автобусе по дороге с выступления. Всё как-то само собой сплелось, и теперь никто из них не мог сказать, где заканчивается «просто сосед по комнате» и начинается что-то другое. Это мучило обоих. Юнги старался не думать о этих ярлыках. Он жил в своей голове — в мире битов, мелодий и бесконечных строчек, которые зачитывал в микрофон после полуночи. Комната для него была убежищем, где можно спрятаться от громких голосов, от чужих прикосновений, от всего, что требовало энергии, которой у него вечно не хватало. Он мог часами сидеть за столом, сгорбившись над ноутбуком, в одних и тех же растянутых штанах, с чашкой остывшего кофе, которую давно пора вылить, но лень. Свет от монитора выхватывал из темноты его резкие скулы, длинные ресницы и губы, сжатые в тонкую линию сосредоточенности. Казалось, он пытается уместиться в этом мире, но мир постоянно мал — не хватает воздуха, пространства, тишины. Чимин был другим. Ему нужно было касаться — всё время, постоянно, как будто без этого он переставал существовать по-настоящему. Он трогал Юнги за плечо, когда говорил. Прижимал голову к его голове, когда лежал рядом и смотрел в телефон. Клал ноги на колени, когда садился рядом — даже если Юнги был занят. Даже если Юнги просил не мешать. — Ты как маленький ребёнок, — иногда бросал Юнги, не оборачиваясь. — Ага, — соглашался Чимин и тёрся щекой о его плечо, как кошка. И Юнги не отодвигался. Никогда. Потому что казалось, если оттолкнуть Чимина, он больше не придет и что хуже, замкнется в себе и не выйдет на связь, что нужна была обоим, хоть они и не говорили об этом. Сегодня Чимин вернулся поздно. На часах было уже за полночь, когда в коридоре послышались шаги — не быстрые, не весёлые, а тяжёлые, как будто каждую ногу приходилось выдирать из пола. Юнги навострил уши, но наушники не снял — просто сделал звук тише, чтобы слышать, что происходит за спиной. Дверь открылась без скрипа — Чимин всегда открывал плавно, когда думал, что Юнги спит. Чимин казался незнакомцем: осунувшийся, влажный после душа, но в одежде, которая всё ещё пахла потом и хлоркой из зала. Он стоял у порога и смотрел на спину Юнги. Долго. Так долго, что Юнги не выдержал первым — снял наушники и повернулся. — Ты чего? Чимин мотнул головой, поджал губы. И только сейчас Юнги заметил, что он не заклеил ссадину на колене. И глаза у Чимина были красными — не от слёз, нет, Чимин не плакал при всех, но видно было, что он где-то глубоко внутри плакал, очень долго и очень тихо. — Танцы, — коротко ответил Чимин и прошёл в комнату, волоча ноги. — Плохо? — Руководитель сказал, что я ничего не тяну. — Чимин усмехнулся без веселья. — Сказал, что моя форма упала. Что я не прогрессирую. Что он сомневается, стоит ли ставить меня в центр. Он замолчал и упал на свою кровать лицом в подушку. Неудобно, нелепо — так, что ноги свисали, а руки были раскинуты в стороны. Поза человека, который сдался, хотя до этого бился до последнего. Либо, который устал до изнеможения. Юнги смотрел на него несколько секунд. Потом закрыл ноутбук, не сохранив проект. Черт с ним, подождет. А Чимин не подождёт. Встал, потянулся, хрустнув позвоночником, и подошёл к Чимину. Сел на край чужой кровати, положил ладонь на его спину — между лопаток, где обычно больше всего напряжения. Чимин вздрогнул. Не отстранился — наоборот, выгнулся под ладонью. — Врёт он всё, — сказал Юнги тихо. — Откуда ты знаешь? — голос Чимина был приглушён подушкой. — Потому что я видел, как ты танцуешь. И я не эксперт, но если человек танцует так, что у меня мурашки по телу — он тянет. Всё тянет. И центр, и сцену, и эту долбаную форму, про которую никто кроме него самого не помнит. Чимин медленно перевернулся. Его лицо было растерянным, бледным в полумраке, губы припухли от того, что он их кусал, сдерживаясь. — Юнги-хен, — прошептал Чимин. — Что? — Можно я сейчас просто побуду рядом? — Ты уже рядом. — Нет, я хочу… — Чимин запнулся, глядя куда-то в сторону. — Я хочу лечь с тобой. Хочу, чтобы ты меня обнял. Я устал. Так устал, что даже говорить не могу. Просто полежим. Молча. Юнги молчал. Секунду. Другую. В комнате было слышно, как тикают настенные часы — старые, которые Чимин притащил с рынка и которые Юнги ненавидел за этот звук, но терпел, потому что Чимину нравилось. — Иди сюда, — наконец сказал Юнги и сам лёг первым, отодвинувшись к краю. Чимин не заставил просить дважды. Он прижался всем телом — горячим, расслабленным, пахнущим гелем для душа и чем-то сладким, что он всегда носил с собой — и уткнулся носом в его шею. Обнял. Неловко, по-детски, обхватив обеими руками за талию, будто боялся, что Юнги исчезнет, если ослабит хватку. Юнги лежал неподвижно. Смотрел в потолок, а потом перевёл взгляд на затылок Чимина — мягкие волосы, влажные после душа, завивались на концах. И его рука — сама, без команды — легла на Чиминову макушку. Пальцы запутались в прядях, погладили, замерли. — Юнги, — прошептал Чимин в его ключицу. Голос чуть дрожал от сдерживаемых эмоций. — М? — Ты единственный, из-за кого я хочу возвращаться в эту комнату. Даже когда всё плохо. Даже когда я ненавижу себя. Я знаю, что ты здесь. Сидишь за своим компьютером. И кофе стынет, и ты ничего не ешь. Я могу на тебя поругаться, могу к тебе прижаться, могу просто смотреть на твою спину и знать, что я не один. Спасибо тебе. Юнги сглотнул. В горле встал ком — твёрдый, колючий, как невысказанное признание. — Чимин, — сказал он. И замолчал. Потому что слова были слишком грубыми для того, что он чувствовал. Чимин поднял голову. Их лица оказались близко — слишком близко для простых соседей. Юнги видел каждую ресницу, родинку под левым глазом, припухшую губу, которую Чимин закусил, глядя на него. — Юнги, — прошептал Чимин. В его голосе не было вопроса. Было разрешение. Юнги не думал. В этом вся штука — он всегда слишком много думал, взвешивал, просчитывал, боялся сделать лишнее движение, чтобы не разрушить то хрупкое, что между ними выросло. Но сейчас голова молчала. В голове не было ничего, кроме чужого дыхания, чужого тепла и огромного желания, которое он прятал так долго, что уже сам забыл, когда оно появилось. Он наклонился первым. Поцелуй вышел неловким, будто неумелым и таким непривычным для их ситуации. Но второй был мягким, медленным, таким осторожным, будто они учились заново прикасаться к друг другу. Губы Чимина были сухими, с маленькими ранками. Он не ответил сразу — замер на секунду, а потом выдохнул прямо в поцелуй, расслабился, приоткрыл рот и впустил Юнги внутрь. Не глубже, не настойчивее, просто дал почувствовать, что ему это нужно. Что он ждал. Комната перестала существовать. Стены, ноутбук с незаконченным треком — всё исчезло, остались только они, сбитое дыхание и пальцы Чимина, вцепившиеся в футболку тела напротив, чтобы он не отстранился. Когда они оторвались друг от друга, воздух в комнате стал другим — плотным, тягучим, как мёд. Чимин смотрел на Юнги широко раскрытыми глазами, губы были приоткрыты, на щеках — румянец, которого не было минуту назад. — Это… — начал Чимин и запнулся. — Ты… правда? Юнги не ответил. Только провёл большим пальцем по его скуле и снова притянул к себе. Теперь без поцелуя — просто обнял, крепко, уткнувшись носом в его макушку. — Спи, — сказал он тихо. — Завтра поговорим.

* * *

Юнги проснулся от того, что кто-то дышал ему в лицо. Он не открывал глаза сразу — привык встречать утро медленно, как старую, не очень приятную обязанность. Сначала шум кондиционера. Потом свет, пробивающийся сквозь дешёвые жалюзи. Потом осознание, что сегодня опять надо что-то делать, куда-то идти, с кем-то разговаривать. Но сегодня к этому списку добавилось кое-что ещё. Чимин. Он лежал напротив, свернувшись калачиком, и смотрел на Юнги открытыми глазами. Уже проснувшийся, судя по всему, давно. Он не двигался, только дышал — ровно, тепло, почти касаясь губами подбородка Юнги. Юнги поморгал. Память вернулась кусками: вчерашний вечер, влажные волосы под пальцами, тихий шёпот в темноте. А потом — поцелуй. — Ты долго на меня смотреть будешь? — голос Юнги сел после сна, прозвучал хрипло, почти сердито. Но Чимин за эти месяцы выучил разницу: когда Юнги злится по-настоящему, он молчит. А когда ворчит — значит, ему просто неловко. — Долго, — спокойно ответил Чимин. — Ты красиво спишь, кстати. Не злишься во сне. — Я вообще редко злюсь. — Ага. — Чимин приподнялся на локте, и одеяло сползло с его плеча. — Ты просто молчишь и смотришь так, будто я должен сам догадаться, что у тебя в голове. — И догадываешься? — Не всегда, но я стараюсь. Юнги отвёл взгляд. Ему казалось, что он будто потерял возможность контролировать эмоции, ведь улыбка напрашивалась сама, когда он просто смотрел на Пака. — Нам нужно поговорить, — сказал Юнги. Твёрже, чем планировал. Чимин моргнул. Улыбка сползла, но не исчезла полностью — просто стала другой, более осторожной. — О чём? — Ты знаешь о чём. Чимин опустил голову, уткнулся лбом в его плечо. Долго молчал. Потом выдохнул — сдавленно, как будто выпускал из себя что-то тяжёлое, что носил слишком долго. — Я боялся этого разговора, — признался он тихо. — Думал, если мы начнём говорить, ты поймёшь, что это всё слишком сложно. И закроешься. Уйдёшь в свой компьютер. Перестанешь меня подпускать к себе. — Я тебя и так редко подпускаю. — Ты врёшь. — Чимин поднял голову, и в его глазах не было обиды — только странная, почти пугающая серьёзность. — Ты трогаешь меня всё время. Просто не замечаешь этого. Например, когда убираешь волосы с лица. Юнги замер. Потому что Чимин был прав. И это пугало больше, чем любой разговор. — Я не умею это, — наконец сказал Юнги, глядя куда-то в стену. — Отношения. Разговоры. Кому-то что-то обещать. Я даже себе ничего не обещаю, потому что всё равно не сдерживаю. — Ты сдерживаешь, — возразил Чимин. — Ты сдержал слово, когда сказал, что поможешь мне с хореографией. Сдержал. Ты просто делаешь вид, что тебе всё равно. А на самом деле — тебе не всё равно. — Откуда ты знаешь, что мне не всё равно? — Потому что я тебя вижу, Юнги. Ты думаешь, я не замечаю, как ты смотришь на меня, когда я танцую в пустой комнате? Как ты отводишь взгляд, когда я оборачиваюсь? Ты не умеешь прятаться так хорошо, как тебе кажется. Юнги резко выдернул руку. — Хватит. — Что? — Лепить из меня того, кем я не являюсь. Я не герой твоего романа. Я не буду каждое утро говорить тебе, что ты красивый. Не буду писать песни про твои глаза. Я вообще не умею быть нежным, Чимин. И если ты ждёшь, что я изменюсь — не надейся. В комнате повисла неприятная тишина. Чимин смотрел на него. Просто смотрел — спокойно, как смотрят на человека, которого знают лучше, чем он сам себя знает. — Я ничего такого не жду, — сказал он наконец. Голос не дрогнул. — Я просто хочу быть рядом. Всё. Мне не нужны песни и признания. Мне нужно, чтобы ты позволял мне лежать рядом, когда мне плохо. Чтобы ты не отодвигался, когда я касаюсь тебя. Чтобы ты иногда, раз в сто лет, говорил мне что-то грубое, но при этом делал мягче. — Я не делаю мягче. — Делаешь. — Чимин усмехнулся. — Вчера ты назвал руководителя мудаком. Это было мягко по твоим меркам. Юнги отвернулся к нему спиной. Плечи напряжены, челюсть сжата. Он ненавидел, когда его раскусывали. Ненавидел, когда Чимин залезал под кожу своими словами и вытаскивал наружу то, что Юнги сам в себе не признавал. — Я боюсь, — выдохнул он почти неслышно, — Бесит, блять. Чимин замер. — Что? — Всё. — Юнги говорил, не оборачиваясь. — Что я тебя разочарую. Что ты поймёшь, что я слишком холодный, слишком занятый собой, слишком невнимательный. Что ты устанешь ждать от меня того, чего я не могу дать. И уйдёшь. А я останусь в этой комнате один. С компьютером и мыслью, что это я всё испортил. Чимин медленно подвинулся ближе, положил ладонь на его щёку и повернул его голову к себе. — Посмотри на меня, — сказал он тихо. — Пожалуйста. Юнги посмотрел. — Я никуда не уйду, — произнёс Чимин, чеканя каждое слово. — Я не устану. Ты можешь быть холодным, грубым, молчаливым — мне всё равно. Потому что я вижу не это. Я вижу, что ты стараешься, хотя и не признаёшь. — Это не отношения, — хрипло сказал Юнги. — А что тогда? — Чимин наклонился ближе, лоб ко лбу, дыхание смешалось. — Если это не отношения, то почему у меня сердце болит, когда ты долго не разговариваешь? Почему я ищу тебя глазами в любой комнате? Почему я не могу заснуть, если ты не рядом? Юнги поднял руку, медленно и неуверенно, будто делал это впервые. И провёл пальцами по лицу Чимина — от виска к подбородку, чуть касаясь, почти невесомо. — Ты дурак, — сказал он. Грубо. Почти зло. Но пальцы при этом были аккуратными. — Знаю, — выдохнул Чимин и улыбнулся. — Я не умею говорить красиво, — продолжил Юнги, не убирая руки. — Не умею быть открытым. Если я люблю — я не знаю, что с этим делать. Чимин перестал дышать. — Ты сказал «люблю», — прошептал он. — Не докапывайся до слов. — Это важно. — Это просто слово, Чимин. Оно ничего не меняет. — Меняет, — Чимин положил руку на его руку на своей щеке. Юнги смотрел на их пальцы. На свои — длинные, бледные, музыкальные — и на Чиминовы — короткие, с обкусанными ногтями, тёплые до невозможности. — Я не обещаю, что стану лучше, — сказал он глухо. — Не надо. — Я буду забывать о важных вещах. Я буду пропадать в работе. Я буду иногда грубить. — Я справлюсь. — Чимин. — Юнги поднял глаза. В них не было нежности — только усталость, страх и что-то огромное, для чего у него не было названия. — Ты уверен? Чимин не ответил. Он просто наклонился и поцеловал его в уголок рта. — Теперь ты мой, — сказал он просто. — И я твой. Всё остальное — детали. Юнги закрыл глаза. Выдохнул. И — впервые за этот разговор — улыбнулся. Криво, неуверенно, только одним уголком губ. Но Чимин увидел. И почувствовал, как земля снова встала на место. — Дурак, — повторил Юнги, уже без злости. — Твой дурак, — поправил Чимин и упал обратно на подушку, прижимаясь всем телом. — А теперь спи ещё. Ты вчера лёг в четыре. — Я не сплю в это время. — Теперь спишь. Я так решил. — Ты не мой начальник. — Я твой парень. Это даёт мне право заботиться о твоём режиме. Юнги открыл было рот, чтобы возразить, но Чимин прижал палец к его губам, а второй рукой натянул одеяло на них обоих. — Молчи, — сказал он. — Я знаю, что ты хочешь сказать: «я взрослый человек», «сам разберусь», «отстань». Не отстану. Смирись. Юнги вздохнул — тяжело, театрально, но под одеялом его рука сама нашла Чиминову талию и притянула ближе. — Ты придурок, — пробормотал он в макушку. — Я знаю, — счастливо прошептал Чимин. Не было громких обещаний. Не было колец и клятв. Был только человек, который согласился любить так, как умеет, и другой, который согласился ждать столько, сколько понадобится. Это и были их отношения.