Во ай ни

      «Во ай ни».              Впервые Джимин услышала это выражение в каком-то старом азиатском фильме, ещё когда её бабушка, ныне покойная Мин Суён, взахлёб смотрела идущие по старенькому рябящему телевизору дорамы, над которыми частенько любила пустить сентиментальную слезу да попричитать с подругами над неоднозначными действиями главных героев. Увлечённо игравшая рядом в куклы пятилетняя малышка Ю знать не знала, что это означает, даже не вслушиваясь в перевод, ведь незнакомых слов по телевизору произносилось немало, а её маленьких, схватывающих всякое необычное и любопытное на лету ушек, просто не хватало на то, чтобы запомнить всё. Мудрая и мечтательная Мин Суён не раз умилялась грамотно и правдоподобно прописанному сценарию с оригинальными чувственными диалогами таких картин, и хоть внучка их не понимала, прекрасно видела, как радовалась и таяла от умиления её бабуля, стоило любимым персонажам завести очередную, проясняющую и укрепляющую их нестабильные противоречивые отношения беседу.              А много позже эта преследующая её лейтмотивом фраза повторилась уже в учебных стенах, непривычная для рядовой южнокорейской школы, где среди иностранных языков ученикам преподавались только английский, японский и местами французский. Да и то не в совершенстве, конечно, а так лишь, для общего развития.              Джимин сразу её узнала: по характерной интонации и акценту, по тягучей вкрадчивой манере произносить, по краткости и певучести слогов, и, хоть и была тронута греющими сердце воспоминаниями о тёплых уютных вечерах с бабушкой, до последнего не могла понять, какое всё-таки отношение имеет к этим нескольким коротким, незамысловатым, легко запоминающимся словам.              «Во ай ни».              Так мелодично, так лично и так загадочно.              Скромная шестнадцатилетняя Нин Ичжо перевелась к ним в школу по приезде из Китая, провинция Харбин, после того как её отцу, выдающемуся лётчику-испытателю, предложили высокооплачиваемую работу в научно-исследовательском авиационном центре в Сеуле, проектирующем новый сверхсовременный гражданский лайнер. Ниннин, как её называли одноклассники и друзья, без особого энтузиазма приняли в новой компании, считая замкнутую, молчаливую и отрешённую шатенку странной. Она всегда сидела за последней партой или в углу одна, мало разговаривала, была полностью сосредоточена на учёбе и, казалось, не проявляла ни малейшего интереса к сверстникам и дружбе с ними. Её выразительные раскосые глаза почти всё время были опущены в учебники или пол, улыбка едва касалась полных, идеально сложенных по форме губ, а вокруг незнакомки витала такая плотная инородная аура, что окружающие сторонились её, едва завидев и шепчась о том, что китаянка с чудинкой страдает социофобией и даже аутизмом.              И лишь Джимин, живое воплощение эмпатии, ходячая борьба за справедливость плюс равенство и просто душа компании, разглядела в нелюдимой новенькой не могущую найти настоящего друга одиночку, с которой она вопреки неодобрению своих подружек изъявила желание дружить. Обаятельной и харизматичной, ей не сразу удалось найти к скептично настроенной Ичжо подход, что явно не доверяла никому в школе, однако уже спустя пару недель та охотно разделяла с Ю столик в столовой, учебники на парте и иногда путь до дома, половина которого у них, как выяснилось, была одна на двоих.              Её подозрительность, отстранённость и привычка держаться особняком таяли, как ледяная стена, сквозь которую Джимин пыталась аккуратно пробиться – ненавязчивыми вопросами, искренним интересом, сохранением безопасной, приемлемой для обеих дистанции, – и с каждым днём всё больше убеждалась в том, что рядом с ней Ниннин сбрасывает с себя толстый защитный панцирь и раскрывается подобно цветку, чьё восхитительное редкое цветение с благоуханием было суждено дождаться и оценить не каждому.              Невысокая миниатюрная шатенка притягивала её своей кротостью, непосредственностью и нежеланием нравиться без исключения всем подряд, но в то же время подспудно огорчал тот факт, что она не пыталась отдельно понравиться и ей тоже. Нин Ичжо была красивой, пусть и скрывая эту красоту за длинными опущенными ресницами и очками в толстой чёрной оправе, которые ей не шли, и Ю украдкой ловила себя на мысли, какой Ниннин была бы с капелькой макияжа и подкрученными на концах густыми каштановыми волосами.              А ещё не могла перестать думать о том, как хотела бы почаще видеть её улыбку.              Она хорошо помнила, как догнала Нин после уроков в один из первых дней их перехода в десятый класс, несущую за спиной рюкзак, набитый взятыми в библиотеке учебниками, и целую стопку дополнительных учебных пособий в руках. Девушке было тяжело, но она упрямо нацелилась забрать всё и сразу, и теперь двигалась к автобусной остановке, сгибаясь от тянущей её ноши и периодически останавливаясь, чтобы передохнуть.              – Ичжо, постой! Давай я помогу тебе нести книги?              Джимин настигла её уже у самых ворот школы и сощурилась от яркого, бьющего в глаза солнца. Занятия в тот день закончились рано, и она была рада хорошей погоде и удачному шансу, позволяющим ей прогуляться и поближе познакомиться с Ниннин, с которой пока они успели обменяться лишь скудным первичным приветствием.              – Не стоит, – вежливо отказалась девушка, замедлив шаг. – Я могу сама.              Но старшая не послушалась и мягко перехватила у неё тома, показывая, что ей ни капли не трудно разделить с ней школьную поклажу, которой в данном случае Джимин была только рада.              – Неужто ты лишишь меня этой маленькой радости? У нас принято помогать! Так нечестно, Нин, – с шутливым упрёком заявила она, и Ичжо зарделась, пытаясь скрыть расползающуюся по лицу улыбку. Широкую, польщённую, искреннюю.              Ю также хорошо запомнила взгляд девушки в тот момент: изумлённый, тронутый, не верящий в её простой и вместе с тем великодушный жест, который, кроме неё, больше никто не вызвался совершить, несмотря на идущую невдалеке толпу одноклассников.              – Спасибо, Джимин-онни, – чуть слышно промолвила она, и Ю ощутила, как от её тихого согласного тембра внутри разливается приятное обволакивающее тепло. – Я живу вон там, за перекрёстком, в конце улицы Косанджаро.              – Отлично! Я провожу тебя.              Вдвоём они не торопясь пошли пешком до её дома, наслаждаясь солнечным погожим деньком и неожиданной совместной прогулкой, благодаря которой могли сблизиться и получше друг друга узнать. Заливались звонкой весенней трелью птицы в соседнем сквере, резвилась на детской площадке весёлая малышня, покачивались над головой от ветра длинные спутанные линии электропередач и ветви раскидистых величавых клёнов. Обыкновенный будний день обыкновенного школьного года, однако для идущей рядом с новенькой девочкой Ю Джимин он отчего-то переставал выглядеть таковым.              Скорее, неординарным, загадочным, умиротворённым, застывшим в ожидании раскрытия чего-то поистине значимого и важного для неё.              – И как тебе в нашей школе? – в поддержание нейтрального разговора осведомилась брюнетка и поудобней перехватила книги второй рукой. – Как общие впечатления от Южной Кореи? Полагаю, жизнь здесь сильно отличается от привычной тебе в Китае?              Новенькая вздохнула и задумчиво пнула лакированной туфелькой камешек под ногами.              – Можно сказать и так. Я впервые в чужой стране и не привыкла к таким большим переменам, – она говорила с акцентом: медленно, вдумчиво, тщательно подбирая слова, и Джимин невольно задумалась, как много времени потребовалось этой девушке и её семье, чтобы выучить корейский язык и изучить здешнюю культуру с особенностями, прежде чем перебраться сюда на постоянное место жительства. – Там, в Харбине, у меня было всё для счастливой жизни, а теперь я не знаю, как построить её заново, с нуля, здесь. В Корее для меня всё новое, непонятное, да и... сама по себе я человек консервативный и не люблю всякие эмоциональные встряски.              Джимин слушала и понимающе кивала. Случись ей, выросшей в Соннаме кореянке до мозга костей, вот так куда-нибудь перебраться, её бы стресс точно не отпускал несколько месяцев, а то и лет!              – Если честно, я тоже, – солидарно призналась она. – Оставлять свой привычный дом и друзей всегда тяжело и страшно. Но знаешь, иногда перемены действительно нужны, и происходят они тогда, когда это больше всего необходимо. Я думаю, ты быстро освоишься. Жить и учиться в Корее, конечно, нелегко, но зато потом будет высокий шанс устроиться на хорошую высокооплачиваемую работу и закрепиться у нас надолго.              Ниннин не ответила, задумавшись о чём-то своём, и Джимин не стала на неё давить, в комфортном деликатном молчании разделив оставшуюся часть пути на двоих. Вполне возможно, Ичжо видела своё будущее совсем не здесь и не так, как Джимин описывала, но ввиду решения родителей уехать в чужую страну оказалась лишена собственных мечт и планов, вынужденная двигаться по стопам упрямой, нацеленной обосноваться в Корее семьи.              Как минимум, это было несправедливо по отношению к ней, но Ю всё равно лелеяла робкую надежду на то, что однажды Нин удастся привыкнуть и полюбить эту страну со всеми её минусами и плюсами.              И, разумеется, людьми.              Ей нравилась её выдержка и немногословность, нравилось это упорное следование и преданность своим мечтам с обладанием собственным чётким мнением по любому поводу. Ичжо производила впечатление человека рассудительного и серьёзного, взрослого не по годам, и Джимин сама не знала, почему стала тянуться к ней и желать узнавать эту уникальную, не похожую на других девушку больше.              Их общение протекало и углублялось плавно, размеренно, неторопливо, по маленьким бережливым шажкам, с каждым новым днём выражающимся в чуть более долгих разговорах на переменах и после уроков, в молчаливых сидениях вместе на школьном дворе под шум улицы или стук дождя, в задерживающихся друг на друге дольше обычного взглядах, которыми порой девочки могли сказать больше, нежели вербально, и в тонкой неуловимой связи, незримой нитью тянущейся между ними даже тогда, когда они не виделись и не общались.              Впервые за долгое время хоть и общительная, компанейская, не лишённая чужого внимания Джимин обнаружила, что обрела по-настоящему родственную душу, понимающую её без слов, и не могла нарадоваться тому, что кроткая и душевная Ниннин перевелась именно в их школу и в её класс.              А когда в один из пасмурных тёплых дней она вдруг не пришла на занятия, обеспокоенная её отсутствием Ю до самого обеда писала ей смс-ки в чат в надежде узнать, что с ней произошло. Обычно Ичжо всегда предупреждала насчёт своих пропусков и опозданий – коротко, но по существу, – однако на сей раз тактичные сообщения старшей оставались не то что без ответа, но даже и без прочтения.              И сказать, что это огорчало и ранило неприученную к подобным исчезновениям брюнетку, значило бы ничего не сказать.              – Да брось, Джимин, чего ты так носишься и печёшься об этой девчонке? – небрежно поинтересовалась за обедом в столовой Учинага Эри. – Эта затворница всем своим видом показывает, что твоя компания ей не нужна, разве нет? Ведь в противном случае она бы написала. А тут – тупо игнор!              Сидящие с ними за столом Минджон, Соён и Сыльги единодушно с ней согласились, а вот мающуюся от смутной тревоги и переживаний Джимин аргументы критично настроенной японки не убедили. Да, на первый взгляд Эри была права, не на пустом месте подозревая новенькую в избегании социальных контактов, учитывая, что кроме Ю она ни с кем толком и не общалась (о том, что с самой Ниннин никто в классе не торопился дружить, все благоразумно умалчивали). Но с другой, проницательную и догадливую брюнетку не покидало чувство, что всё не так просто, и с Нин Ичжо вполне могло случиться что-нибудь, о чём та не захотела никому говорить.              Порой ввиду определённых обстоятельств попавший в беду человек просто не мог попросить о помощи, как бы сильно в ней ни нуждался, и отказывающаяся игнорировать растущую, как на дрожжах, тревогу в груди, Джимин раскрыла зонт и сразу после восьмого урока почти бегом ринулась к Нин домой. Она надеялась, что подруга окажется на месте, чтобы поговорить с ней и узнать, не нужно ли ей чего, а по существу просто её увидеть и убедиться, что с ней всё в порядке. Вдруг она рассердилась или обиделась на неё за что-либо? Вдруг решила бросить дружить? Ещё вчера всё было хорошо, они сидели в библиотеке и готовились вместе к тесту по литературе, почти рыдая над трогательными строками из стихотворений Ким Со Воля, а сегодня Ичжо будто и след простыл!              Это было очень необычно и странно.              Она простояла на лестничной клетке несколько минут, тщетно мучая кнопку звонка и перебирая в голове все возможные причины отсутствия подруги от неожиданного отъезда до гостинга, но так и не застала никого дома. Скорее всего, родители Нин были на работе, а сама она либо тоже отсутствовала где-нибудь, либо попросту не открывала никому дверь.              И телефон оставался по-прежнему глух и нем...              Отчаявшись разыскать канувшую в небытие китаянку, Ю собиралась уже уйти, как вдруг расслышала тихие заплетающиеся шаги за дверью. Спустя полминуты та наконец открылась, и Ичжо сонно выглянула в коридор, не сразу различив в полумраке взволнованно переминающуюся с ноги на ногу подругу.              – Джимин?..              Бледное осунувшееся лицо, круги под глазами и красный воспалённый нос ясно свидетельствовали о том, что у Ниннин простуда, и в первые секунды Ю даже не сразу узнала её: насколько усталой и измождённой её хубэ выглядела.              – Ниннин! Привет... Как ты? Тебя не было сегодня в школе, я писала тебе, но ты не ответила... Я беспокоилась.              Китаянка встрепенулась, будто только сейчас вспомнив о таком слове, как телефон, после чего виновато сникла. Она поправила съехавшую на плечо мятую серую футболку и зябко поёжилась, и Ю, несмотря на то, что в подъезде было тепло, различила бегущие по её оголённым худым рукам мурашки.              – Да? Прости. Я в порядке... Только приболела чуть-чуть.              Приболела и даже не сообщила об этом. Действительно странно. Неужто Эри насчёт неё всё же оказалась права?              – О... сочувствую, – Ю старалась не обижаться, хоть и элементарное пренебрежение Нин её вниманием и заботой немало её задело. – Выздоравливай! Может, тебе нужно что-нибудь?              – Нет. Ничего не нужно.              Ичжо сказала это твёрдо, уверенно, даже с нотками некоторого раздражения в голосе, но отчего-то чуткая и наблюдательная Джимин ей не поверила. Может, из-за потухшего взгляда, осунувшегося, будто давно не питавшегося нормально лица, механическим односложным ответам и общей, несвойственной Ниннин кондиции. Вместе с тем, не желая навязываться и задерживать явно не обрадованную её визиту шатенку, Ю извинилась и хотела было уже уйти, невольно прокручивая в уме последние слова Учинаги про её антисоциальное поведение, как вдруг Ичжо пошатнулась и, привалившись плечом к дверному косяку, стала медленно оседать на пол.              Вот так необъяснимо и просто. Как сломанная кукла или механизм, из которого внезапно вынули батарейки.              Распахнув дверь, старшая вовремя успела подхватить её и втащить бессильное тело в квартиру, где, очевидно, кроме неё самой больше никого не было.              – Эй, Нини… ты чего?              А потом, глянув в её закрывающиеся на ходу глаза и ощутив исходящий от девушки жар, Джимин поняла.              Нин Ичжо болела и была так слаба, что не находила сил даже говорить и стоять прямо, не то что читать и отвечать на сообщения в телефоне.              А Эри сразу объявила: «Игнор!».              – Ты, что, здесь совсем одна? – оглядывая уютное, светлое, но явно пустующее жилище, спросила старшая и осторожно помогла Ичжо подняться. – Где твои родители?              Нин слабо пошевелилась, кашлянула, и Ю прижала её к себе, чувствуя, как сердце готово сорваться и выпрыгнуть из груди от этого непроизвольного, но такого нужного им обеим жеста. Ведь, по правде сказать, обнять эту удивительную девушку ей хотелось уже давно, чуть ли не с первой встречи, но повода для этого всё не находилось, а подойти и нагло стиснуть её в объятиях она просто-напросто не могла.              – В командировке. Папу отправили на неделю в Пусан, и мама поехала вместе с ним. Я сказала, что справлюсь, но... разболелась некстати.              Ичжо чихнула, едва успев прикрыть нос рукой, и Ю с сожалением потрогала её горячий и сухой лоб, на котором уже вполне себе можно было жарить яичницу.              – Ты принимала какие-нибудь лекарства, жаропонижающие? – с тревогой уточнила она. – Похоже, у тебя высокая температура.              Видя разбитое немощное состояние одноклассницы, Джимин и так знала ответ на свой вопрос, но всё же надеялась, что Нин выпила хоть что-то, чтобы облегчить свои симптомы.              – Нет, онни... Я не смогла.              И Ю поверила, потому что её дичайшая слабость с недомоганием были налицо. Младшая смело заверила её в том, что ни в чём не нуждается, что она в порядке, а сама не могла даже разогреть себе поесть, потому что тупо было нечего.              – Ладно, ложись, я что-нибудь придумаю.              Она хотела было пройти на кухню, чтобы осмотреться там и решить, что приготовить девушке и как ей оказать первую помощь, как та протестующе взяла её за руку и потянула назад к себе.              – Джимин... не надо. Ты не обязана возиться со мной. К тому же ты можешь от меня заразиться. Я вызову завтра врача и...              – Нет, Нини, я хочу помочь сама, – Ю была непреклонна – только не сейчас, когда прямо на её глазах Нин Ичжо чуть было не потеряла сознание. – И что бы ты мне ни говорила, я не оставлю тебя одну. Ложись и ни о чём не переживай, ладно? Всё будет хорошо.              Уложив вяло сопротивляющуюся девушку в кровать, Ю подоткнула ей одеяло и рванула в магазин с аптекой, чтобы закупиться необходимыми продуктами и лекарствами для неё. Она не знала, что именно требуется Ичжо, поэтому ограничилась базовым «больничным» набором: куриной грудкой, молоком, овощами, фруктами и ржаным хлебом с сыром на перекус. В аптеке же захватила противовирусные препараты, обезболивающее, жаропонижающее, шипучку с витамином С, пастилки для горла и пузырёк с сиропом от кашля – хотя бы для первоначального лечения.              К тому моменту, как она вернулась, Ниннин стало хуже. Она лежала в постели, как ребёнок, почти не шевелясь, и лишь время от времени тишину комнаты сотрясал её сухой бронхиальный кашель, отдающийся тяжёлым раскатистым эхом в глубине души Ю. Болезнь набирала обороты, душа истомой, бессилием и болью в каждой клеточке тела, и старшая твёрдо решила подождать максимум до утра, прежде чем позвонит в поликлинику и вызовет на дом Нин участкового терапевта.              Отбросив страхи с тяжёлыми мыслями прочь, брюнетка взялась за дело. Она промыла грудку и сварила из неё куриный бульон, поджарила на сковороде гренки, нарезала лёгкий овощной салат и сыр. Как и следовало ожидать, холодильник Ичжо оказался пуст и той даже не хватило сил заказать доставку, чтобы обеспечить себя готовым пропитанием хотя бы на пару дней.              Кормить Ниннин оказалось ещё той задачей, ведь находящаяся в полузабытье китаянка не могла есть сама, отчего Джимин, устроившись на краешке её кровати, вынуждена была по капле вливать свежий тёплый бульон ей в рот сквозь плотно сжатые в агонии зубы. Обезвоженный и истощённый организм, уставший вхолостую бороться с заразой, с трудом принимал питательные вещества, будто бы напрочь от них отвыкнув, и Джимин с содроганием думала о том, когда девушка последний раз нормально ела и ела ли что-нибудь вообще. Родители, как назло, уехали, друзей у неё почти нет, соседи тем более не в курсе, что с ней происходит, – как же она собиралась лечиться и выздоравливать в отсутствие простейших микстур в аптечке?              А что бы было, если бы она, Джимин, не пришла?..              Стараясь не думать о плохом, старшая оставила на прикроватной тумбочке ещё немного еды, если позже Ниннин проснётся, и, чуть приподняв её за подмышки, заставила проглотить две таблетки противовирусного средства. За ночь препарат должен был подействовать, купировав хотя бы часть вируса, а там мало-помалу одноклассница бы пришла в себя.              Во всяком случае, Джимин на это надеялась.              Тем не менее до однозначного и стабильного улучшения ещё было далеко. Ниннин спала, бормоча что-то невнятное во сне, и Ю почти расслабилась в надежде, что подруга проспит до утра, как вдруг к девяти вечера температура вновь подскочила, и Джимин в панике обнаружила у Ниннин жар. Раскалённый градусник показывал зловещие 39.3, её одновременно лихорадило и знобило, и несчастная слепо куталась в одеяло, от которого Ю тщетно пыталась её раскрыть, чтобы не дать разгорячённому болящему телу нагреться ещё сильнее.              А потом, впервые за много лет, она вновь услышала это.              «Во ай ни».              Три коротких, ничего не значащих для Ю слова, от которых сердце подпрыгнуло, в груди что-то резко сжалось, а по спине необъяснимо побежали мурашки.              Еле слышно, ослабленно, будто самой себе, но мучимая дичайшим недомоганием Ниннин действительно их сказала:              – Во ай ни... Джимин-онни... Прости, что не позвонила и не пришла. Прости за всё…              Её трясло от холода вопреки аномально высокой температуре, от которой тело было почти раскалено, а мозг был застлан густой мутной пеленой. Глядя на её плотно сомкнутые веки, сухие полураскрытые губы, сквозь которые со свистом входил и выходил воздух, и слушая невнятные обрывки речи, Джимин быстро поняла, что младшая не осознаёт своих действий. Нин Ичжо бредила, и сидящая у её постели одноклассница ничего не могла поделать, чтобы облегчить её состояние. Какое счастье, что она не послушалась Эри и всё же пришла, ведь неизвестно, чем всё могло закончиться, останься Ниннин один на один со своей болезнью, от жара и слабости неспособная даже встать и вызвать себе врача.              Глядя на хрупкую, раскрасневшуюся, мелко дрожащую под одеялом шатенку, Джимин решила дать ей ещё одну таблетку жаропонижающего, а если та не поможет, звонить в «скорую» и срочно вызывать врача. Простуда или грипп были опасны своими последствиями с осложнениями, а Ю не знала, что за вирус умудрилась подцепить Нин. Возможно, она простудилась или заразилась от кого-нибудь, а может, иммунитет дал сбой ввиду какого-либо хронического заболевания.              Как бы там ни было, причина значения уже не имела, ведь всё, что сейчас было важно, – улучшение её самочувствия и контроль пока лишь растущей температуры.              – Во ай ни... Во... ай... ни...              Как магическое заклинание, священная мантра, тайная аффирмация, значение которой знала и понимала лишь она.              – Что? Что ты мне говоришь, Нини? – безуспешно пыталась узнать у неё Джимин, но Ниннин молчала, на некоторое время полностью затихая, а затем начиная вновь, пусть и обрывочно, тихо, но совершенно точно обращаться к ней.              – Во ай ни, – шептали в забытье сухие искусанные губы, но Джимин их не понимала. – Во ай ни...              Ниннин, находясь в бреду, твердила много странных несуразных вещей, но именно это повторяла особенно часто. Что это? Просьба о помощи, какой-то знак, жаргонное междометие, просто её бессвязные мысли?              «Во ай ни, онни».              Прям в рифму. И с такой любовью.              Находясь в пограничном состоянии, девушка продолжала безотчётно разговаривать с ней, пока Джимин регулярно смачивала и меняла холодный компресс у неё на лбу, мерила температуру и приспускала одеяло, чтобы остудить жар. Больная и лихорадящая китаянка лишь изредка на секунду приоткрывала глаза, чтобы убедиться, что Ю всё ещё здесь, с нею, после чего вновь проваливалась в тяжёлое зыбкое небытие, пребывая где-то между сном и явью. Видя её такой слабой и уязвимой, такой нуждающейся, сердце Ю сжималось от жалости и отчаяния, готовое вырваться из грудной клетки и в прямом смысле её обнять.              Почему, почему она не написала и не позвонила, когда ещё были силы? Почему постеснялась попросить прийти? Все минувшие недели их общения Ю только и делала, что пыталась укрепить их связь, давая Ниннин понять, что она для неё больше, чем просто друг, и, возможно, именно по этой причине младшая не захотела её беспокоить и отрывать от дел, пока сама разваливалась на части и не могла уже даже встать.              Поправляя в очередной раз ей одеяло, Джимин вздрогнула и замерла, когда Ичжо неуверенно нащупала её ладонь и подложила ту, как подушку, себе под голову. В сравнении с её сухой пылающей кожей рука старшей казалась ледяной, и Ю с шумом выдохнула, не смея убрать конечность, чтобы не потревожить Ниннин и не причинить ей ещё большего дискомфорта. Её пальцы приятно смягчали и охлаждали горячее лицо одноклассницы, служа дополнительным лечебным средством, отчего старшая стала ласково поглаживать её щёку, даря девушке нужное ей спокойствие, облегчение и заверяя, что она здесь.              Той, которая без слов умоляла её побыть с ней и к которой всё чаще тянулись её собственные мысли, скучала душа, а сердце, как заведённое, начинало биться быстрее.              Сейчас, такая маленькая, одинокая и беспомощная, Ичжо вызывала у неё ещё больше умиления с желанием быть ближе и посильно о ней заботиться, и Ю Джимин, устроившись рядом в кресле, настроилась провести ночь возле Нин, слушая её глубокое хриплое дыхание и время от времени прикладывая свободную руку к покрытому бисеринами пота лбу. Она предупредила родителей, что останется ночевать у подруги, которой нездоровится, и позаботилась о том, чтобы назавтра Минджон уведомила их классного руководителя, мисс Пак, что с утра Ю задержится, чтобы присмотреть за заболевшей Ниннин.              В начале первого ночи бессвязное бормотание с повторяющейся десятки раз фразой затихло и Нин наконец уснула, а ещё через час терзающая её температура наконец начала спадать. Находящаяся в полудрёме Джимин не стала подкладывать шатенке градусник, без того ощущая, что жар прошёл, и, ещё раз напоследок глянув в свете прикроватной лампы на расслабившуюся, мирно спящую девушку, позволила полноценно заснуть и самой себе.              Сон пришёл моментально – неглубокий, прерывистый, но спокойный, наполненный едва различимыми вздохами, изредка срывающимися с приоткрытых напротив губ, да тремя короткими звучными слогами, слышать которые Ю мысленно продолжала, даже когда стихли абсолютно все звуки в комнате и за окном.              

* * *

             Она проснулась, когда наручные смарт-часы зажужжали входящим уведомлением, а за окном спешили поделиться с окрестностями утренними новостями певчие пташки. Блёклые солнечные лучи упрямо пытались пробиться сквозь заполонившие небо тучи, прорываясь редкими, но греющими землю и траву бликами, и Джимин сонно моргнула, различая перед собой знакомое, заспанное, красивое даже без макияжа и тонального крема лицо.              Ниннин уже не спала, глядя на неё задумчивым и бесконечно благодарным взглядом, в котором неуловимо сквозило что-то ещё, что Джимин приняла за нежность или просто хорошее настроение. Ичжо, хоть ещё и была бледной, слабой, выглядела значительно лучше, чем вчера, и Ю с облегчением выдохнула, аккуратно трогая её лоб и обнаруживая лишь умеренную остаточную температуру.              – Доброе утро... – хрипло, но с улыбкой поприветствовала её Ниннин и ласково расправила пальцами спутанную чёлку старшей. – Ты что, сидела со мной здесь всю ночь?              Ю привстала и немного размялась, обнаруживая, что отлежала бок и правую руку. Мышцы покалывало от долгого неудобного положения, голова побаливала и гудела, но все эти неудобства казались ничем по сравнению со вчерашней критической кондицией Нин Ичжо и фактом того, что эту ночь они провели вместе, рядом друг с другом.              Как люди, которым действительно не всё равно.              – Привет. Да, – Ю старалась не думать о том, что Ниннин в силу менталитета и личных факторов может воспринять её ночёвку превратно. – Я сообщила родителям, что останусь у тебя. Но скоро мне надо в школу. Минджон отпросила меня на утро, а ты пока побудешь на больничном, идёт? Врач сегодня придёт и выпишет его. Как ты себя чувствуешь?              Младшая повела плечами, оценивая своё состояние, и Ю с трудом остановила себя, чтобы не заключить эту хрупкую сонную малышку в объятия, так и норовящую снова задремать.              – Почти хорошо, онни... только слабость ещё и горло болит. Спасибо тебе большое. Не знаю, что бы я делала без тебя.              – Не за что. Отдыхай, а я пока приготовлю тебе завтрак.              Два яйца всмятку, жареный тост с сыром и помидорами и крепкий чай понемногу вернули ослабшему организму силы, и Ниннин окрепла, наконец добравшись до разряженного в ноль смартфона, чтобы прочитать и ответить на смс. Вернувшиеся к ней аппетит и подвижность частично сняли с души Джимин груз тревоги и переживаний за девушку и, дав ей утреннюю дозу лекарств и заварив для неё термос с тёплым питьём, брюнетка засобиралась в школу. Благо, все необходимые учебники и тетради были у неё с собой со вчерашнего дня, а недостающей книгой по физике она попросит поделиться Минджон.              Прислонившись спиной к подушке, Нин разговаривала по телефону с мамой, выслушивая гневные причитания той по поводу отсутствия дочери на связи и заверяя ту, что с ней всё уже хорошо. Судя по всему, она не помнила, что говорила Ю прошлой ночью, как повторяла неугомонным речитативом несколько странных и непонятных слов, будто наговор, и, дабы не ставить её в неловкое положение, Джимин решила ничего у неё не спрашивать и ни о чём не напоминать. Быть может, придёт время и Ниннин сама вспомнит и захочет ей рассказать, а если нет, значит, не столь это было важно.              В конце концов, значение незнакомых фраз всегда можно поискать в Интернете. Хотя Джимин терзали сомнения, что именно это ей там удалось бы найти.              Она отвлеклась на затянувшую её рутиной учёбу, и ненадолго случившийся инцидент забылся. Ниннин поправилась уже через четыре дня, в течение которых Ю регулярно её навещала, приносила всякие вкусности, лекарства и следила за её состоянием пристальнее любого врача, отчего Нин в шутку даже прозвала её «доктор Джимин». В пятницу младшая благополучно выписалась с больничного и пришла в школу, а в субботу Минджон напросилась к Ю в гости с ночёвкой, заодно предложив посмотреть какой-то новый нашумевший азиатский фильм.              – Говорят, это бомба, Джимин! – воодушевлённо утверждала она, ища скачанный заранее видеофайл на своём Макбуке. – У него рейтинг 8.7 на одном только IMDb и куча номинаций, включая Оскар. Готова поспорить, скоро он обойдёт «Паразитов»!              Занятая своими мыслями Ю инертно кивнула. Планов особо на выходные не имелось, домашнюю работу она оставила на следующий день и после уроков расслабиться за хорошим фильмом и чаем с вкусняшками было действительно очень кстати.              Сюжет хвалёной кинокартины «Кровь и сталь» складывался вокруг молодого китайского военного, получившего серьёзную травму на фронте и вынужденного покинуть свой полк. Юная медсестра, долгое время выхаживающая его, еле живого, в лазарете, по традиции жанра в него влюбляется, и пара планирует сыграть свадьбу, как только закончится война. Однако острый вооружённый конфликт с Японией и не думает утихать, неумолимый враг наступает, Родина-мать зовёт своих сыновей на её защиту, и более-менее оправившийся после ранения и контузии сержант возвращается с новым запалом в строй. Провожающая его на пристани возлюбленная долго рыдает, боясь, что больше никогда его не увидит, ведь злодейка-судьба не делает подарков выжившим дважды. А когда он, полный надежды и веры в лучшее, заверяет, что скоро привезёт ей и целой стране победу, в сердцах и отчаянии горько-сладостно шепчет:              «Wǒ ài nǐ, Míng Zhāng».              Без особого интереса смотрящая на экран Джимин успела порядком заскучать, находя выбранный Минджон фильм пусть и поставленным хорошо, но всё же предсказуемым и банальным. Однако, едва услышав знакомые до боли слова, судорожно подскочила, стукнулась локтем о подлокотник дивана и чуть было не подавилась шоколадным батончиком.              – Эй, ты чего? Всё в порядке? – встрепенулась Ким, похлопывая закашлявшуюся подругу по спине.              – Да... вроде бы... Очень эмоциональная сцена.              И сцена на самом деле была эмоциональной, но не из-за накала чувств или печального прощания персонажей – надолго или, быть может, навсегда, – а ввиду последней, отчётливо расслышанной ею фразы.              Ведь главная героиня, благотворитель, медсестра и просто милосердная девушка Ли Сюань, сказала вслед голосом переводчика – чётко и ясно, как реальному своему возлюбленному:              «Я люблю тебя, Мин Чжань».              «Во ай ни, Мин Чжань».              Три простых коротких китайских слова, значащих так много и обретающих для застывшей в неверии Ю Джимин долгожданный, неведомый, лишающий дара речи смысл. Тупо таращась в экран на целующихся и обнимающихся героев, девушка видела уже не их, а бессильно лежащую в своей постели Нин Ичжо, которая температурила, ворочалась, обливалась пóтом и из последних сил шептала ей точь-в-точь все те же слова:              «Во ай ни, Джимин-онни».              Пока она, суетясь над больной подругой, думала, что у Ичжо на фоне жара развился галлюциногенный бред, та вполне серьёзно и очевидно признавалась ей на родном языке в любви в бессознательной надежде на то, что та услышит, проникнется, отзовётся и поймёт. Признавалась в том, в чём никогда бы не призналась в своём обычном здоровом состоянии, тщательно храня и скрывая от старшей куда более глубокие трепетные чувства, нежели обыкновенную дружбу.              И эта тривиальная, ошеломляющая, раскрывшаяся ей подобно тайному артефакту истина ударила по Ю Джимин с силой ледяной арктической волны, мгновенно отрезвив её и вытеснив из головы все прочие заботы и мысли.              Вытеснив давно сжирающие её сомнения и страхи по поводу того, что же на самом деле девушка по имени Нин Ичжо к ней испытывала.

* * *

             В понедельник в школе было, как всегда, шумно. Бежали по коридорам с книгами запханные ученики, сновали строгие учителя с папками, готовясь содрать с каждого по три шкуры, звенел настырный пронзительный звонок, разгоняя зазевавшихся воспитанников по нужным классам. И лишь спокойно следующая на свои уроки Ю Джимин никуда не торопилась и не поддавалась общей академической суете. На смену привычной беготне, спешке и гонке за первенство с безупречными баллами к ней пришло странное умиротворяющее спокойствие, глубокая интроспекция и рефлексия.              Как если бы до сознания, напряжённого, перегруженного, забитого навязанными задачами и делами, наконец дошло, что в жизни есть вещи важнее статусности и оценок в школе, а фокус внимания порой требуется перевести с того, что внутри, на то, что снаружи.              Она зашла одной из последних в класс по литературе и окинула взглядом собравшихся там учеников. Её подруга Минджон сидела рядом с Учинагой Эри и бурно обсуждала последний выпуск популярного музыкального шоу на выживание, откуда накануне вылетел их общий биас Чонин. Сыльги и Миён хихикали над очередным забавным видео на Ютубе, которое сняла в минувшие выходные и умело смонтировала сама Чо. Минхо, Джено и Сону спорили, чья команда по баскетболу выиграет на грядущем полуфинальном чемпионате с Японией, а у окна вальяжно расположился их местный плейбой Джихун, тотчас не преминувший кокетливо и с явным романтичным подкатом вошедшей красотке подмигнуть.              Ни на одном из них взгляд высокой кареглазой брюнетки не задержался дольше полутора секунд, зато надолго остановился на той, что среди активных и громких одноклассников была заметна меньше всего.              Сидящая по обыкновению за последней партой в конце кабинета Ичжо проверяла свою домашнюю работу с анализом одного из стихотворений Юна Дончжу, когда Джимин подошла к ней и, присев рядом на свободный стул, как бы невзначай осведомилась:              – Нини, hā luō! Как твоё самочувствие сегодня?              Пролистывающая учебник брюнетка изумлённо подняла голову и улыбнулась. Джимин заметила, что сегодня её волосы были уложены чуть иначе, с прямым пробором на левую сторону, и она еле сдержалась, чтобы не провести по ним пальцами, дабы ощутить их манящую природную мягкость и длину.              – Привет, онни. Всё хорошо благодаря тебе. Горло уже не болит, голова тоже. И ещё у меня остались те вкусные мятные пастилки, которые ты принесла в прошлый раз, так что теперь я ем их, как самые обычные леденцы!              Ю кивнула, довольная пришедшимся по душе угощением, которого за время болезни Ичжо она накупила для неё в избытке. Учитель зашёл в кабинет, отчего сидящие кто где ребята поспешили рассесться по своим местам перед началом занятия. Джимин сидела за второй партой с Вонён, девочкой из параллельного класса, который в старшей школе объединили с их, и в эту секунду она впервые по-настоящему пожалела, что до сих пор не упросила сонсэннима позволить ей пересесть к Нин.              – Я рада это слышать. И вот что подумала... Как насчёт того, чтобы после уроков заглянуть в парк?              Нин отложила ручку и просияла:              – Конечно, давай! Я как раз планировала прогуляться. Погода отличная и, может быть, даже удастся увидеть и покормить белок.              На том и договорились. Ю вернулась на своё место, напоследок подмигнув младшей, и в течение урока ещё пару раз оборачивалась назад, чтобы украдкой на неё взглянуть. Серьёзная и исполнительная одноклассница была сосредоточена на изучаемой теме, внимательно слушая преподавателя и записывая под диктовку за ним, и старшая не могла дождаться окончания занятий, чтобы разделить с ней свободное время, побольше пообщаться о чём угодно и...              Она и сама не знала толком пока, ради чего ещё.              Они вышли из школы вместе в начале шестого вечера, когда большинство учеников уже разошлись по домам, а солнце плавно начало окрашивать небесные сине-голубые тона в нежные оттенки лилового, оранжевого и розово-золотого. Лёгкий весенний ветерок, тёплый и незаметный днём, подул сильнее, предвещая существенное похолодание к ночи, но предусмотрительно взявшая с собой куртку Джимин очень надеялась, что они с Ниннин не замёрзнут.              Знаменитый городской парк Сонюдо на реке Ханган располагался всего в пятнадцати минутах от их школы, так что девочки неторопливо дошли до него пешком. Живой, просторный и экологичный, он давно стал одной из главных достопримечательностей Сеула, ежегодно принимая на своей богатой флорой и фауной территории тысячи иностранных туристов и местных жителей. Созданный на месте бывшей водоочистной станции на одноимённом острове Сонюдо гармонично сочетал в себе облагороженный природный ландшафт и городскую парковую инфраструктуру, вмещая в себе всевозможную растительность, исторические объекты, исследовательскую эко-лабораторию и разнообразные тематические зоны от спортивно-игровой до научной. Здесь, в тихом вечнозелёном уголке на лоне природы, можно было полноценно расслабиться и отдохнуть от надоевших каменных джунглей и несмолкаемого уличного шума, а восхитительный романтический антураж регулярно привлекал сотни влюблённых парочек, традиционно признающихся друг другу в любви и делающих предложение руки и сердца.              Гуляя не спеша по вымощенным дорожкам и аллеям, девочки взяли по мороженому и двинулись в сторону реки Ханган, по которой неторопливо плыли прогулочные катера и катамараны да резвилась с мячом на обустроенном к лету пляже детвора. Ниннин смеялась, глядя на весело скачущих по верхним веткам деревьев белок, сегодня, однако, не спешащих спускаться вниз за припасёнными для них лакомствами, и рассказывала о национальных парках и заповедниках в Китае. Слушая её увлечённую, содержательную, полную любви и преданности родным краям речь, Джимин ловила себя на мысли, что восхищается этой девушкой всё больше и больше: её простотой, искренностью, непритворным очарованием и умением замечать светлое и прекрасное даже в самых мелких повседневных вещах.              А ещё – её улыбкой, непроизвольно расцветающей на миловидном утончённом лице всякий раз, когда она видела что-либо интересное или просто думала о чём-то хорошем, своём.              Когда они дошли до набережной и ступили на край резного деревянного мостика, построенного в прошлом году взамен износившегося старого, старшая приблизилась к Ниннин и осторожно взяла её за руку в качестве поддержки на узком, покачивающемся под их шагами и весом полотне. Сердце тревожно ёкнуло и потянуло, как перед затяжным прыжком в ледяную воду, но Джимин собралась с духом и силами, зная, что обязана прояснить одну важную, нерешённую, никак не дающую ей покоя вещь.              – Ниннин, – негромко начала она, и младшая повернулась, отвлекшись от созерцания плавающих в ожидании угощения вокруг мостика уток. – Ты помнишь, неделю назад, когда ты болела, ты говорила мне кое-что?              Они дошли почти до середины моста с висящими на перилах и резьбе ограждения замками с ленточками и оглядели упоительный живописный вид, достойный запечатления на масштабной художественной картине. Покачивались и перешёптывались листвой могучие дубы, клёны, магнолии и каштаны на берегу, манила и завораживала буйными бело-розовыми красками цветущая сакура, пестрели ароматными яствами разноцветные торговые точки с саукканом, чхапссальттоком, пончиками, банановым молоком и сахарной ватой, а невдалеке сверкали стеклянными и алюминиевыми модульными корпусами высотные здания обширного делового квартала.              Стильно и гармонично, в самом центре корейской столицы, куда можно было приехать однажды и остаться в ней сердцем и душой навсегда.              – Эм... возможно, – с нотками сожаления отозвалась младшая и крепче обхватила магнитом притягивающую её руку, – но... нет. Я не помню, онни.              Почему-то эмпатичная и наблюдательная Джимин ожидала это услышать. В критически нездоровой полусознательной кондиции, в которой пребывала Ниннин в тот день, сложно было что-либо фиксировать и понимать, но главным для старшей девушки было даже не это, а то, что заветные слова смогла расслышать и запомнить она, чтобы затем озвучить уже самой под аккомпанемент журчащей под ними воды и антураж раскинувшегося вокруг во всём своём природном весеннем великолепии парка.              Она глубоко вдохнула и, встав поближе к Ичжо так, чтобы полностью соприкасались их руки, тихо, но вкрадчиво промолвила:              – А вот я помню. Так, как будто это было вчера. Ты лежала тогда с высокой температурой, тебе было очень плохо, ты постоянно меня звала и говорила много раз одну-единственную фразу.              Джимин сделала паузу, заметив, как заметно напряглась и побледнела её юная спутница, будто почуяв неладное, а потом максимально мягко, учтиво её процитировала:              – Ты шептала мне: «Во ай ни, онни».              И тогда Ичжо резко остановилась и замерла, как вкопанная, будто на разряженной батарейке, не веря своим ушам. Её ладонь ослабла и почти выскользнула из руки Ю, но та сильнее сжала чужие тонкие пальцы, держа их в своих и не позволяя заробевшей и обескураженной девушке отпрянуть.              – Ч-что? – заикаясь, только и сумела обронить Нин, и улыбка Ю сделалась шире, поскольку она тотчас прочла ответы на все свои невысказанные вопросы по её растерянным и напуганным, как у пойманного в ловушку крольчонка, глазам.              – Ты правда сказала мне это, – предельно честно и прямо повторила она. – «Во ай ни». Так тихо, горько, отчаянно. Словно эти слова сами рвались наружу из самых сокровенных глубин твоей души. И сперва я не понимала тебя. Не знала, что означает эта фраза. А теперь знаю. Мы с Минджон смотрели в выходной новый китайский фильм, и там влюблённые герои тоже произнесли её. Так что...              Она запнулась, внезапно смутившись ответственного момента тоже, и, прикусив пухлую нижнюю губу с родинкой, после недолгой паузы продолжила:              – И я хотела тебя спросить. Скажи... ты правда имела это в виду?              Она не рассчитывала, что Ичжо ответит сразу, – уж больно много эмоций обрушилось разом на хрупкую, застигнутую врасплох и не ожидавшую подобного разоблачения девичью сущность, – поэтому терпеливо молчала и ждала, пока Нин, путаясь в словах и мыслях, то поднимала на неё, то роняла обратно вниз лучистый ониксовый взгляд, не в силах вынести в упор глядящей на неё девушки, в чьих глазах уже давно жила, таяла, изнемогала и мечтала, вот как сейчас, отражаться вечно.              Ведь Джимин смотрела на неё так пристально, так осознанно, так просяще, что становилось и впрямь страшно.              Смотрела на неё так, как не смотрела до этого прежде никогда и ни на кого.              – Джимин, я... прости... – оправдательно залепетала она, словно пойманная с поличным на месте совершения злодеяния преступница. – Прости меня, пожалуйста. Я не знаю, что на меня нашло... Я правда не помню этого! Я болтала тогда сама не знаю, о чём! Просто… Да, я много думала о тебе, о нас, я хотела стать хоть немного ближе, хотела получше тебя узнать, и тогда...              Но Ю, понимающе улыбнувшись, не стала дожидаться окончания её испуганного виноватого монолога, а просто наклонилась к ней, обхватила обеими руками горячее зардевшееся девичье лицо и поцеловала Нин: вместо тысячи слов, убедительно, горячо, долго, сорвав с пухлых и влажных губ напротив шумный и томный вздох и обнаружив, как сладко закружилась от переизбытка чувств и волнения собственная голова. Ичжо пахла персиковым мороженым, мятой и чуть-чуть лимоном с нотками имбиря – очевидно, после выпитого не так давно чая, – и заворожённая этим дразнящим фруктовым ароматом кореянка спустя секунду сильнее прильнула к ней, слегка приоткрывая кончиком языка рот и бережливо лаская сначала верхнюю, послушно раскрытую для неё губу, а затем нижнюю.              Как же давно ей хотелось наконец сделать это. Поцеловать Нин Ичжо, прижать к себе и показать, что эта исключительная неземная девушка с ангельской улыбкой и завораживающим кофейным взглядом на самом деле для неё значит. В жизни, в сердце и в распустившейся райскими цветами счастья душе, а не только в школьных стенах и на уроках, где любой её неравнодушный или даже слишком пристальный взгляд мог быть истолкован другими людьми неправильно.              – Во ай ни, Ниннин. Во йе ай ни. Скажи, ты будешь моей девушкой? – просто, без лишних прелюдий и церемонностей спросила она, прижимаясь после поцелуя своим лбом ко лбу Ниннин и ни на сантиметр не отпуская от себя смущённую дрожащую китаянку.              Вокруг продолжала двигаться и бурлить жизнь: неслись по полупустому послеобеденному проспекту автомобили, где-то вверху гудел летящий в далёкие края самолёт, дети кормили голодных крякающих уток в пруду, а они стояли вдвоём на маленьком деревянном мостике в центре парка, смотрели друг на друга по-новому, как будто бы в первый раз, и чувствовали, что мир – большой, шумящий, сложный, многообразный – отныне принадлежит им.              – Hǎo a... – прошептала Нин неверяще, счастливо, со слезами на глазах, и Джимин не знала, почему из её уст это звучит так захватывающе, пленительно, почти сексуально. Так, словно Ичжо только и ждала, чтобы однажды сказать ей это. – Я буду... я с радостью буду, Джимин-онни.              Как юная преданная Ли Сюань, – только не провожающая своего любимого Мин Чжаня на фронт, а, наоборот, его встречающая, теперь уже насовсем, с победой, – она обняла Джимин и зарылась носом в её благоухающие смоляные пряди, окончательно сознавая, что переезд – тяжёлый, долгий, томительный – на самом деле случился для неё не зря, и в Южной Корее она обрела свой тёплый, уютный и полноценный дом в лице этой неповторимой, всегда смотрящей на неё по-особому девушки.              «Во ай ни».              Три слова, в которых для Ю Джимин был сокрыт теперь целый мир, целая история, целая вечность, которая наконец раскрылась и началась рядом с той, в чьих глазах плескался бездонный океан признательности, надежды, доверия и любви.              Три слова, сказанные в бессознании, но сознательно отозвавшиеся глубоко в чужом уме и сердце.              Три слова, которые отныне Ю Джимин будет повторять ей на разных языках мира каждый день, а если вдруг когда-нибудь их не хватит, она придумает и изобретёт свой.              Ну а пока –              «Wǒ ài nǐ, Ningning. Yīláoyǒngyì».       

🤍